Усни со мной

Глава 22

Воланд

Уже рассвет, солнце настойчиво пробивается сквозь шторы и оставляет полоски на стенах. Ева спит, доверчиво прижимаясь ко мне. Пушистые волосы рассыпались по подушке, персиковые губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тёмные тени.

Я провожу пальцами по линии спины, ощущая каждый позвонок. Не знаю, как Ева это делает — от одного взгляда на неё перекручиваются все внутренности. Хочется накрыть её, сжать, закрыть от всего мира.

Грудь поднимается немного чаще, и вот Ева уже сонно потягивается, сонно щурит глаза.

— Уже утро? — хрипло спрашивает, удобно устраиваясь головой на моём плече.

— Да.

Я подтягиваю её на себя, обнимаю за спину. Прижимаю подбородком её макушку, втягиваю орехово-цветочный запах. Её голова чуть поднимается с каждым моим вдохом, мерно, спокойно. Это всё — так хорошо, что не хочется вставать, думать о делах, двигаться. Ничего не хочется — только лежать со своей женщиной, разнеженной от жаркой ночи и глубокого сна.

Я усмехаюсь про себя — докатился. Сначала меня размазало до полной потери контроля после звонка Пауку. Потом — облегчение выплеснулось в совершенно неуправляемое желание. Я провожу рукой по царапинам на плечах от ногтей Евы. Она чуть приподнимается, и я вижу, что на нежной шее расцветают красные и розовые пятна, уходящие дорожкой к груди — следы вчерашней ночи.

Ева садится в кровати, ещё раз потягивается, изящно прогнувшись. Я кладу голову ей на бёдра.

— Что на этой картине? — Ева показывает на холст.

Рассветное солнце осветило участок стены и кажется, что зелёные всполохи краски светятся и переливаются. Картина — единственное цветное пятно в моей комнате. Хаотичные пятна немного напоминают гору — с острой вершиной и двойным основанием. Но, может, идея была и совсем другой.

— Это абстракция.

— Художник всегда вкладывает значение в свою работу, — задумчиво отзывается Ева, пропуская мои волосы через пальцы так, что у меня по затылку рассыпаются искры.

— Наверное.

— Расскажи про картину, — Ева окидывает меня внимательным взглядом. У тебя больше нет ни одной ни здесь, ни в кабинете. Она что-то для тебя значит?

Я молчу, сжимаю губы. Я не привык делиться даже нейтральной информацией, а такие разговоры по душам для меня совсем необычны. И некомфортны — я начинаю чувствовать себя более открытым. Мягким. А таким мне быть нельзя.

— Нечего рассказывать, — бросаю сухо.

Ева замолкает. Убирает руки от моей головы, отодвигается в сторону.

Я закрываю лицо ладонями. В груди растёт колючее напряжение. Её реакции, её желание знать больше — новые переменные в моей жизни, с которыми мне приходится иметь дело. Это непривычно. Это... неприятно. Но опыт говорит, что проблемы легче всего решать, как только они появились.

— Я не привык делиться личным, — поясняю. Чтобы смягчить слова, сажусь, обнимаю её, кладу подбородок на плечо. Она не сопротивляется, но руки так и лежат безучастно на коленях. Лицо напряжённое.

— Ты говоришь, что я — твоя женщина, — её голос мягкий, но чуть ломается на последних словах. — А я даже не знаю, как тебя зовут на самом деле.

Я не вижу в этих двух фактах никакого противоречия, но, похоже, для Евы это действительно проблема. Чёрт побери. Я глажу её по плечам, скольжу губами по виску. Начинаю, хотя каждое слово приходится выцарапывать из глотки.

— Эту картину написала моя сестра и отправила мне в подарок. Должна была прилететь и рассказать, что на ней изображено, но не успела.

Ева как будто понимает, что это «должна была» — прячет под собой что-то тёмное и плохое. Сжимается в моих руках, оборачивается с тревогой в глазах.

— Она погибла, — я не дожидаюсь, когда она озвучит вопрос, так явно написанный у неё на лице.

— Прости.

Она сжимает мои руки, сомкнутые в замке на её животе. Гладит. Целует быстрым поцелуем в угол подбородка — куда достаёт повернувшись. Помолчав, спрашивает.

— Как её звали?

— Так же, как тебя. Евангелина. Только Лина, а не Ева.

Она почему-то вздрагивает, услышав мой ответ. Сжимает свои руки поверх моих. Снова смотрит на картину.

— Мне кажется, я знаю, что здесь изображено.

Она встаёт с кровати, подходит к стене. Тянется вверх и аккуратно снимает картину. Переворачивает, перекручивая петлю с задней стороны в другую сторону. И вешает снова, только наоборот — низом вверх.

Ева подходит ко мне, задумчиво облокачивается мне на спину, скрещивает руки на моей груди.

— Теперь видишь?

Я скольжу взглядом по картине, и вдруг и правда вижу — хаотичные пятна зелёного цвета всех оттенков, от глубоких до светлых, складываются по контуру в сердце.

Внутри жжёт. Я за столько времени не мог этого увидеть, а Ева сразу поняла.

Прохладные руки скользят у меня по спине, она утыкается лицом мне в шею.

— Можно я выйду в город? Я устала здесь находиться. Я же не пленница?

Я хмурюсь. Она даже не знает, мимо какой угрозы прошла.

— Не пленница. Но я бы не хотел, чтобы ты, пока куда-то уезжала. Сейчас не лучшая обстановка.

Я подбираю нейтральные слова, чтобы не испугать её, но и отпускать никуда не собираюсь — по крайней мере, пока не выясню, что происходит. Предлагаю компромисс:

— Здесь рядом — большой парк-заповедник. Если хочешь, мои парни тебя отвезут.

— А можно без них? — она заглядывает мне в глаза, ресницы трепещут.

— Пока нет. Позже будет можно.

Ева вздыхает, прижимается тёплыми губами к моим.

— Спасибо.

Я отдаю распоряжение проверенным парням, решив не трогать ни Юру, ни Тайсона. Слишком сильно завязывается узел, и лучше сейчас не тревожить змеиный клубок. Да и змей лучше накрывать разом.

Ева уезжает, а я остаюсь — слишком много безотлагательных дел. И они вовсе не связаны с прибылью или сделками.

Все утечки и несовпадения показывают грамотную работу, с хорошим знанием того, что происходит внутри. Но даже самая грамотная работа не может идти безупречно — неминуемы сбои и ошибки.

Мозг крутится вокруг изменений, которые я уже зафиксировал, и новой точки — того, что заказали Еву. Я вижу только одно объяснение этому заказу: ослабить меня. Кто-то знает, что без неё я не сплю, хотя доступы к данным трекера есть только у неё и у меня.

Это выглядит невероятным, но объяснение может быть только одно — меня слушают. Я прохожусь по спальне, намётанным глазом ощупывая все поверхности. Чисто. Заглядываю под кровать, прохожусь руками под стульями — «жучков» нигде нет. С другой стороны, их можно закрепить даже под отделку или пол, и тогда искать можно вечно. У меня есть другая идея.

Звоню ответственному за видеонаблюдение. Он подчиняется Юре, но сейчас я Юру вовлекать принципиально не собираюсь.

— Дэн, пришли мне записи с камер за последний месяц. Прямо сейчас.

Через пять минут у меня в облаке тысячи часов наблюдений. Я отсматриваю в быстрой перемотке несколько дней, но там нет ничего подозрительного. Так можно потратить неделю, и ничего не обнаружить. Вместо этого я открываю отчёт — так я и думал. Все три камеры, которые стоят в коридоре, ведущем в мою комнату, отключались около двух недель назад, на полчаса. Как раз когда там не были ни меня, ни Евы.

Это полезная информация, но свет на тех, кто меня слушает, она не пролила. Я тру виски, чтобы вернуть концентрацию. Мандража и злости нет — в нашем деле всегда нужно быть готовым к самому невероятному развитию событий. Похоже, именно такое развитие сейчас и происходит.

В кровь впрыскивается адреналин, как у зверя на охоте. Только сейчас охота идёт на меня, и от того, насколько я буду быстр и точен, зависит её исход.

Я возвращаюсь в кабинет и достаю из сейфа экспериментальные образцы заглушек, которые присылали мне японцы на пробу. Гладкий корпус из матового титана, на котором нет ни одного опознавательного знака. В них встроены новейшие технологии — не просто подавление сигнала, а комплексное экранирование всех частот.

Эти приборы заглушают не только простейшие жучки и мобильные микрофоны, но и самые современные прослушки: лазерные микрофоны, что улавливают вибрации оконного стекла, ультразвуковые устройства, скрытые в плинтусах или даже в лампах.

Ставлю заглушки в несколько мест: в шкаф за книгами, под матрас. Включаю их — слышен глухой, почти неразличимый щелчок. Теперь никто больше не услышит, что происходит в спальне — ни одного слова, ни одного вздоха. Даже если за стеной или под полом размещены мощные жучки, на записи будет лишь белый шум.

Набираю Арта — нам с ним уже выезжать на переговоры. Встреча запланирована давно, она не особо важная. Это территория Арта — защита мэра, но я больше не делю ответственность и влезаю везде сам, поэтому езжу с ним даже на необязательные мероприятия.

Арт, очевидно, недоволен, но ничего не говорит, а даже наоборот — подчеркнуто дружелюбен. Но ощущается это хуже, чем прямое противостояние: понятно, что это бомба замедленного действия, которая когда-то должна рвануть. Что же, это тоже опыт, и ему он пригодится.

Я не удивлён поведением Арта. Процессы в структуре почти копируют происходящее в животном мире — подрастающий молодой вожак пытается расширять зону влияния, ставит под вопрос власть существующего вожака. А значит, придётся учить его жёсткими методами, пока он не уяснит своё место. И я не собираюсь облегчать для Арта задачу — только так он сможет стать мне достойной заменой в будущем. Или не сможет.

Я прижимаю трубку к уху плечом, пока задвигаю книги обратно на полку, прикрывая заглушки. Одну оставляю на видном месте специально. Как раз нахожу кусок тёмной клейкой ленты, когда слышу голос Арта в трубке.

— Да, Вол?

— Арт, поедем на разных машинах, я уже выезжаю.

— Как скажешь. Тебе отдать Юру?

— Нет, я сам буду за рулём.

— Понял.

Я кладу трубку. Выхожу из спальни, заклеиваю скотчем все три камеры в коридоре. Теперь путь до моей комнаты невозможно отследить по камерам.

Иду к машине, завожу. Чёрный мерседес низко урчит, шины тихо шуршат по гладкому асфальту. Выезжая, вижу боковым зрением, как меня провожают взглядом несколько парней, среди которых и Юра с Тайсоном. Отлично.

Я проезжаю ровно десять минут и поворачиваю обратно. Паркуюсь в отдалении и бегу обратно. Стараюсь идти тихо, хотя камеры всё равно отключены. Уже подходя к двери, слышу шорох внутри и ускоряюсь.

Рука привычно ложится на ствол, я бесшумно распахиваю дверь в спальню и прижимаюсь к стене.

Слышу тихие шаги и хлопок двери на балкон. Оттуда некуда идти, если только не спрыгнуть с высоты пяти метров на каменную плитку сада. Кто бы это ни был — он в ловушке. Но у меня нет права на ошибку, поэтому я выбегаю на балкон. И тут же воздух в сантиметре от моей головы разрывает пуля.

Лёгкие наполняет запах пороха.

Тайсон. Я, пригибаясь, стреляю в ответ — его рука повисает плетью, пистолет вылетает между прутьев балконной ограды. Он стоит, бледный, но с ухмылкой. Я бы грохнул его прямо здесь, но уверен — ему есть, что рассказать.

— Ну что, поговорим? — рычу я, подходя ближе, держа его на мушке.

— Поговорим, — ухмыляется он побелевшими губами.