Усни со мной

Глава 27

Адам

Дверь закрывается, отгораживая Еву от меня. Я не мог дать ей лишней надежды — но сделаю все, чтобы запланированное получилось.

Все последние недели я готовился к этому дню, но осознание того, что конец пришёл, накрыло только сейчас, когда я закрыл дверь в подземный ход за женщиной, которая изменила мою жизнь.

Структура проросла больными, гнилыми клетками, как хлеб плесенью. Сначала казалось, что есть ещё здоровые части, но, как и с хлебом, вдохнув аромат сразу понимаешь — его не спасти.

Всё — структура поставок, системы оплаты, партнёрские связи — пронизано спорами предательства. Поэтому я принял единственно возможное решение — уничтожить систему, которая строилось ещё моим и Арта отцами.

Первым делом я продал все активы, которые можно было легально продать. Сложнее всего было удержать эту информацию закрытой, и я уверен, ещё несколько дней — и поползут слухи.

Но мне не нужно ждать — всё решится сегодня.

Арт считает, что мы сегодня отжимаем бизнес у самых больших конкурентов — под видом сделки. Верит, что у нас есть рычаги.

На самом деле, я через Паука заминировал все наши собственные склады — с оружием, потому что без этого придется закрыть крышевание; с остатками импорта, ещё не проданными, с оборудованием под будущие проекты.

Час «икс» — сегодня в шесть.

Все склады будут взорваны, последние сделки вступят в юридическую силу. Деньги со счетов уйдут тоже ровно в шесть вечера. Часть — парням, оставшимся верными мне. Им хватит на безбедную старость. Часть — в благотворительность.

Предателями не достанется ни копейки.

Это будет мой последний подарок Арту — прощальный урок.

Я до сих пор не знаю, пройдёт ли всё гладко — интуиция впервые молчит. Но оставаться в стране мне будет нельзя независимо от исхода операции — слишком много интересов затронуто. Если остается много недовольных, никогда не знаешь, откуда может рвануть.

Наверное, разрушить всё было бы сложнее, если бы не Ева.

С её появлением мысль о том, чтобы уехать и начать всё сначала, с чистого листа, перестала казаться шокирующей. До Евы у меня был только один мир — криминальный, и я не мог помыслить себя в другом воплощении. С ней я не только открыл для себя каким пьянящим может быть каждый день, когда тебя касается любимая женщина, но и стал задумываться — а что, если я и сам хочу жить по-другому?

Ева стала моей единственной слабостью. Но, выбрав ее, я неожиданно получил самую большую силу.

Через час Юра отзванивается — всё прошло гладко. Моя женщина в безопасности. Я выдыхаю, опускаю плечи, и только сейчас понимаю, что был напряжён с тех пор, как закрыл за ней дверь.

Окидываю взглядом свой кабинет. Страшно представить, что всё, чем я занимался последние пятнадцать лет, совсем скоро перестанет существовать. Шкафы уже сейчас непривычно пусты — все документы пошли на уничтожение ещё вчера. В сейфе тоже ничего нет, кроме нового паспорта и итальянского вида на жительство.

Накрывает ощущение сюрреалистичности происходящего: как будто я главный герой в кино, и наблюдаю за собой со стороны.

Ощущение это не проходит — не исчезает даже тогда, когда мы с Артом едем на «сделку».

Сделка запланирована за городом, в ангаре, который мы использовали когда-то для хранения. С нами всего двое ребят — проверенные люди.

Арт сидит в машине рядом, возбуждённо постукивает пальцами по дверце. Глаза горят нетерпением — азартом охотника, который предвкушает добычу.

— Отличное место, — говорит он, когда мы останавливаемся. — Прямо как в старые добрые времена: ангар, железные двери. Вот это я понимаю эстетика, не то что скучные офисы.

Внутри ангар выглядит так, будто здесь ещё недавно собирали самолёты — пустой, с высокими потолками, бетонными стенами и массивными стальными створками. Вдоль одной из стен стоят огромные канистры с топливом — серые, металлические, с выдавленным логотипом производителя. В центре — пара старых деревянных столов, несколько тяжёлых стульев.

Пахнет машинным маслом и керосином.

Арт первым заходит внутрь, оглядывается.

— Прямо экзотика по нынешним временам.

Я киваю. Да, место подходящее — и слишком давно заброшенное, чтобы кто-то обратил внимание на звуки выстрелов.

Я смотрю на телефон, открываю сообщение: «Партнёры подъедут позже». Незнакомый номер, но я знаю, что это Юра.

— Партнёры задерживаются, — говорю вслух.

— Не страшно, — отвечает Арт, спокойно усаживаясь на край стола. Его ладони блуждают по шероховатой поверхности, он улыбается. — Подождём.

Блондин наливает в стакан воду из графина, неторопливо отпивает. Мы отправляем ребят на улицу — пусть стоят у дверей. Они уходят без лишних вопросов.

В ангаре становится тише.

Арт раскачивается вперёд-назад на стуле, задумчиво глядя в сторону.

— А помнишь, Воланд, — вдруг спрашивает он, — когда я был мелкий, ты водил меня в стрелковый клуб. Я едва ли пистолет удерживал, злился, а ты мне всё повторял: «не суетись, держи ствол ровно».

Я киваю, откидываясь в кресле.

— Помню.

Арт усмехается, взгляд становится мечтательным.

— Ты всегда меня учил. И когда я падал, ты стоял рядом и говорил: «встань, ещё раз». Я думал, ты всегда будешь держать за шкирку, чтобы я не провалился.

Его голос его звучит ровно, но в этом монотонной ровности слышится что-то неправильное. Я сканирую его лицо — влажный блеск в глазах, чуть резкие движения, короткие вдохи.

— А ничего не изменилось, да? — вдруг говорит он. — Ты всё так же сидишь, ровный, как гвоздь. Думаешь, всё держишь в руках.

Я напрягаюсь. Разговор сворачивает в неожиданную сторону. Слишком быстро, слишком резко.

— Продолжай, — говорю спокойно. — Что еще?

Он улыбается, глаза мерцают безумной искрой.

— А то, что ты всегда думал — я недотёпа. Недостаточно умный для твоих игр.

Я чуть двигаюсь готовясь. Но он уже достаёт из внутреннего кармана пульт. Щёлкает кнопкой, и двери ангара с глухим щелчком захлопываются, блокируются изнутри. Я слышу, как замки врезаются в паз — надёжно, окончательно. Мы оба заперты. Арт смеётся, смех у него рваный, хриплый.

— Ты думал, что переиграл меня, брат? Думал, только ты тут умный? Воспитатель хренов.

Я смотрю на него, молча. Неопределённо качаю головой.

— Воспитатель из меня, видимо, не вышел. Судя по тебе.

— Да, — Арт кивает, в голосе — смесь горечи и злорадства. — Ты всегда так думал. Что я недотягиваю. А теперь глянь — не сплоховал, а? — Он снова хохочет, с таким выражением, будто ему действительно весело.

Я знаю — у нас обоих есть оружие. Но я также знаю: стоит кому-то дёрнуться, начнётся перестрелка, из которой ни один из нас не выйдет живым. А у меня пока другие планы.

Я медленно выдыхаю, цепляюсь за его взгляд — ищу проблески хоть чего-то человеческого, но вижу лишь безумный блеск.

В ангаре пахнет сыростью и керосином. Замки на дверях захлопнуты — их глухой звук всё ещё отдаётся в моих ушах. Я смотрю на Арта, который сжимает пульт в руке. Голубые глаза лихорадочно горят, губы искривлены в довольной ухмылке.

Он делает шаг ко мне, и я вижу, как расслабленны его плечи — он пьян своей победой.

— Ты думал, что переиграл меня, брат? Думал, что я — только твоя тень?

Я не двигаюсь, даже не отвожу взгляда. С безумными есть только один вариант — сохранять спокойствие. И начинаю говорить тихо, размеренно:

— Ты всегда хотел, чтобы я видел в тебе не мальчишку, а настоящего партнёра.

Арт замирает — и хотя ухмылка остаётся кривой, я замечаю, как дёргается мышца на его виске.

— Хотел, чтобы я одобрил. Чтобы я сказал: «Да, ты такой же, как я. Мы равны».

Я делаю шаг ближе — медленно. Мой голос остаётся ровным:

— Но ты всё ещё сомневаешься, Арт. Даже сейчас. Иначе зачем этот цирк? Зачем этот пульт? Эти замки?

Он моргает, дыхание чуть сбивается. Я вижу это — и продолжаю давить:

— Ты хочешь показать мне, что ты больше не мальчишка. Что ты стал кем-то. Но я вижу, как ты боишься, что этого всё ещё недостаточно.

Арт сжимает пульт так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его губы дрожат.

— Замолчи. — Голос у него хриплый, с надтреснутой ноткой.

— Нет, — я отвечаю тихо, но жёстко. — Я скажу тебе правду. Ты всегда хотел признания. Но это — не способ получить его.

Я смотрю ему в глаза, прямо, глубоко.

— Ты здесь не потому, что силён. А потому, что боишься — я никогда не признаю тебя равным.

— Я… я всё делал сам, пока ты решал свои проблемы! — выкрикивает он, но голос звучит как протест, а не как угроза. — Без тебя! Лучше тебя!

Он отступает на полшага, в глазах — вспышки. Пальцы не дрожат, пульт по-прежнему крепко зажат в руке. Я искоса смотрю на часы — шесть ноль одна. Выдыхаю — склады только что взорвались, а деньги ушли со счетов. Чувствую, как капля пота бежит от виска к челюсти.

— Да, — киваю я. — Ты делал всё сам. Вопрос, для чего? Чтобы доказать мне, что ты не мальчишка?

Я снова делаю шаг вперёд — теперь расстояние между нами меньше метра. Я вижу в его льдистых глазах уже не только ярость, но и сомнения.

— Знаешь, в чём ты ошибся, Арт? — говорю я, чуть тише, почти шёпотом. — Ты решил, что я должен тебя бояться. Но ты боишься сам — боишься, что я всё ещё вижу в тебе пацана, который когда-то просил научить держать пистолет ровно.

Он дёргает плечом. Кривая ухмылка исчезает с лица.

— Замолчи, Воланд! — сипит он, но в голосе нет уверенности. — Замолчи…

— Ты хочешь моей похвалы, Арт. Хочешь больше жизни. Именно поэтому мы сейчас здесь, и я до сих пор невредим. Ведь так?

Я слышу свистящее дыхание Арта. Поворачиваюсь чуть боком — чтобы он не заметил, что моя ладонь теперь на пару сантиметров ближе к кобуре.

— Но я не похвалю. Да и за что, если ради своих амбиций ты нарушил главный принцип — не предавать?

Вместе с окончанием фразы я резким, точным движением вырываю пистолет из кобуры и стреляю.

Всё как будто закручивается в воронку — резкий запах пороха, отдача, гудящая в кисти. На белой рубашке Арта расплывается красное пятно, слева, но слишком высоко, ближе к плечу. Я бросаюсь на пол, и как раз вовремя, потому что Арт, уже не целясь, стреляет здоровой рукой — и две пули проходят в миллиметре от моих глаз.

Он стреляет третий раз, и ещё до того, как пуля достигает своего назначения — я понимаю: живыми сегодня никому из нас не уйти.

Пуля пробивает двухсотлитровую канистру с топливом.

Глухой удар сотрясает воздух, в груди будто разрывается пустота. Вспышка ослепляет — горячее, жёлтое пламя вырывается из прорванной ёмкости, за мгновение охватывая половину ангара. Стена огня, ревущая, как живое существо, перекидывается на деревянные стены и опоры. Я вижу фигуру Арта в углу — его оглушило и отбросило взрывом.

Металл трещит, пламя шипит и лижет бетон. Я чувствую спиной волны горячего воздуха. Стены прямо на глазах покрываются копотью, а огонь поднимается всё выше, отражаясь в металлической обшивке.

Я срываю пиджак, выливаю на него воду из графина, прижимаю к лицу. Из-за дыма ничего не видно, и я ползу по полу в направлении двери, держась за последнюю мысль, пульсирующую в мозгу — доползти до небольшого окна у входа и разбить его пистолетом. Лёгкие заполнены удушливым смрадом, виски раскалываются от жара и боли.

Слышу резкий, оглушающий треск — лопается балка. Стальной потолок с хриплым скрипом оседает, и я понимаю: это последние минуты, прежде чем рухнет всё.

Я срываю с лица мокрый пиджак, прижимаю к носу и ползу вперёд, по земле, уже горячей, как раскалённый металл.

Рукой нащупываю раму маленького окна — я с трудом различаю его в клубах чёрного дыма. Дёргаю, толкаю, но петли ржавые, заперты намертво. Стискиваю зубы так, что ломит челюсть. Я бью стекло пистолетом — слышу звон, чувствую, как осколки впиваются в ладонь.

Резкий удар пламени в спину. Лёгкие горят. Я делаю последний рывок — сквозь пламя, сквозь марево.

Мир сжимается в точку. Вокруг только вспышки, скрежет и смрад.

И темнота.