Усни со мной

Глава 19

Ева

Я просыпаюсь от холода — одеяло во сне сползло. С закрытыми глазами натягиваю его обратно, но теплее не становится — тело бьёт мелкой дрожью. Я инстинктивно двигаюсь к горячей спине рядом, прижимаюсь, обвиваю его руками, чтобы быстрее согреться. Тепло от Воланда перетекает в меня, расплавляет лёд внутри.

Сознание начинает проясняться. Я приоткрываю глаза, просыпаюсь окончательно, и... вспоминаю всё, что было ночью.

Его разговоры — пугающие свидетельства того, в какой жуткой среде он существует. Детали, которые хотелось бы стереть из памяти, но их как будто выжгло на подкорке. И ещё — то, от чего горло сковывает колючим обручем.

Женское имя.

Я сглатываю. Дышу, но ледяное ядовитое облако снова заполняет лёгкие.

С внезапной чёткостью осознаю, во что ввязалась. Я сейчас — в постели криминального босса, обнимаю его татуированную спину. И умираю от ревности, такой сильной, что дышать — невыносимо.

Всё, что происходит со мной рядом с ним — постоянно на грани. Градусы чувств зашкаливают так, что кажется, нервная система просто перегорит, а сердце разорвётся. Сначала тяга, которая затмевала разум, а теперь — ревность, которая сжирает меня изнутри, хотя я не знаю об этой Лине ничего.

Это всё совсем не похоже на меня. Мои прошлые отношения были другими — тише, спокойнее. Первые — ещё школьная симпатия, сдержанная, почти платоническая. Вторые — уже после переезда, когда я работала медсестрой, уважительные, ровные, без бурь. Всё затихло само собой, когда я поменяла работу — никто никого не рвал, не держал.

А теперь — как будто сорвало тормоза. С Воландом всё иначе: вспышки, жара под кожей, боль от одного упоминания другой женщины.

Я не привыкла к таким чувствам. И если честно — я их боюсь. Не градуса, не страсти — боюсь потерять в этом всем себя.

На моём счету уже лежит огромная сумма — больше, чем я могу заработать за несколько лет. Это — не просто безликие цифры. В них есть тяжесть, темнота, и истории — нарушений закона, чьей-то боли, чьей-то смерти. Я вспоминаю, как Воланд вскользь говорил о «зачистках ночью» — и от этой фразы до сих пор стынет кровь. И если я с ним — что это будет значить? Что я теперь часть этого мира?

Я боюсь. Боюсь, что, шагнув глубже, я уже не смогу вернуться обратно.

Я убираю руку с массивной спины, чуть отодвигаюсь в сторону — я ещё не согрелась, но обнимать его теперь не хочется.

Тяжёлая рука перехватывает меня за запястье и возвращает обратно.

— Так было лучше, — ворчит Воланд с закрытыми глазами. Поворачивается и сгребает меня в охапку.

Я упираюсь в твёрдую грудь, но, кажется, мои усилия остаются незамеченными.

Воланд прищуривает глаза, оценивающе смотрит — снова как рентгеном. Вздыхает и проводит руками по лицу.

— У ночного сна есть свои минусы.

— Какие? — я хмурюсь, обнимаю себя руками. Отгораживаюсь.

— Пропускаешь всё самое важное.

— Например? — я начинаю смутно понимать, куда он клонит.

— Не знаю. Я же всё пропустил, — он снова закрывает глаза.

— Какая удивительная проницательность, — язвительно отзываюсь.

Перекатываюсь ближе к краю, где-то внутри, малодушно надеясь, что он меня остановит. Но Воланд даже не пытается. Я встаю с кровати, ёжась от холода.

— Ева, если у тебя есть вопросы — их нужно задать.

Меня охватывает злость. Что я могу у него спросить? Сколько они платят за то, чтобы нарушать закон безнаказанно? Как много людей они убили и обманули, зарабатывая свои миллионы? Как много ещё убьют? «Или кто такая Лина!», — красными буквами всплывает в мозгу.

— В правилах, которые мне дали, было запрещено задавать вопросы.

— Они поменялись. Здесь я устанавливаю правила.

— В этом и проблема, — тихо бормочу, хватая полотенце.

Это он втянул меня во всё это. Из-за него моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я здесь — пленница, пусть и без наручников. Но раньше у меня оставались хоть дух и воля. А теперь я вся расплавлена изнутри, настолько, что забыла для чего я здесь. Спрячусь хотя бы в душе — подальше от него. Но уже в дверях оборачиваюсь:

— Хорошо, мой вопрос — когда ты меня отпустишь?

Воланд уже сидит на краю кровати, в одних чёрных боксёрах, вытянув мускулистые длинные ноги перед собой. Его лицо становится непроницаемым, как в самые первые дни, когда он слышит мой вопрос. Ответ звучит почти сразу:

— Когда результат будет достигнут. Как и договаривались.

Я накидываю полотенце на плечи — нос и руки уже заледенели.

— Сколько ты спал сегодня ночью?

Воланд быстро проверяет трекер — но я и без этого знаю, что он спал всю ночь.

— Восемь часов. Но мы не знаем, отчего зависит результат.

— Когда мы выясним это, я смогу вернуться домой?

В груди тянет, как будто струны, которые цепляются за сердце, наматывают на катушку.

Чёрные глаза прошивают меня, и я пытаюсь прочитать, что в этом взгляде — сожаление? Разочарование? Холод? Но, как ни силюсь, не вижу — на его лице ни одной эмоции.

— Да.

Это весомое, тяжёлое «да» повисает в воздухе, как шаровая молния.

Несмотря на то что я стою в душе под горячими струями, согреться не удаётся — как будто внутри застыли осколки льда. Делаю воду ещё горячее — и слышу, как хлопает входная дверь.

Следующую неделю я вся на нервах. Каждый день мы пробуем что-то отдельное и замеряем результат.

Акупунктура, травы, телесная терапия — всё даёт эффект. Воланд спит каждую ночь от шести до восьми часов.

Я больше ни разу не видела его улыбающимся, но с каждым днём он выглядит всё лучше: сильнее, быстрее. Пышет энергией. Чего не скажешь обо мне — я истощена этим напряжением так, что с трудом узнаю себя в зеркале. Телесная терапия даётся мне тяжелее всего, хотя я сократила сессии всего до получаса — больше я просто не могу выдержать. Каждое прикосновение заставляет меня сомневаться во всём том, во что я верю. Я выхожу после сессий взмокшая, с трясущимися руками и искусанными в кровь губами.

Все эти дни я жила в его комнате: Воланд настоял, что мы начинаем проверки с тех условий, в которых он первый раз проспал всю ночь. Но наши ночи, конечно, совсем не похожи на те две, первые. Я сплю на отдельной кровати, которую поставили у стены по моей просьбе. Воланд пропадает в делах целыми днями, и я вижу его только на терапии и ночью. Мы совсем не общаемся, если не считать общением то, что иногда я слышу его разговоры во сне.

И ни разу Воланд не попытался даже дотронуться до меня.

А во внешнем мире тем временем жизнь продолжается — мама полностью выздоровела, занимается заготовками на зиму. Света вернулась из отпуска и сразу поняла, с чем связана моя «дополнительная» работа, из-за которой пришлось временно закрыть кабинет. Мы договорились, что я продолжу платить ей зарплату, пока не вернусь.

Надеюсь, что это произойдёт уже очень скоро — хотя и непонятно, что именно работает, сон у Воланда стабильно хороший. Последний фактор, который мы не проверили — это моё присутствие в его комнате ночью.

Поэтому я сегодня ночую у себя в комнате, чтобы проверить, сохраняется ли сон, когда Воланд спит один. Он уже получил свои тридцать минут терапии и выпил отвар. Предчувствие говорит о том, что его сон должен быть таким же, как в последние дни — шесть или восемь часов. Если так и будет, то я считаю свои обязательства выполненными и завтра же уеду.

Возможно, это моя последняя ночь здесь. Уснуть не получается, сердце глухо стучит о рёбра, а в животе тянет. Я пытаюсь отвлечься мыслями о возвращении: о том, как встречусь с друзьями, буду пить кофе на своей кухне, ездить на поезде к маме. Но ни одна из этих мыслей не кажется светлой и тёплой. Наоборот — от них хочется плакать.

Сон так и не приходит, просто временами я проваливаюсь в забытье. В итоге засыпаю уже под утро, когда в окно пробивается узкая полоска посеревшего неба.

Яркое солнце светит прямо сквозь веки, и едва открыв глаза, я понимаю — уже около полудня. Только в это время солнце проникает в мою комнату.

Я сажусь в кровати, подтаскиваю к себе ноутбук, щёлкаю по кнопке. Он оживает — тихо жужжит процессор, вспыхивает экран. Голова тяжёлая, в руках слабость. Я оглядываю комнату, залитую светом — на часах двенадцать, перед дверью стоит поднос с завтраком, а через час Тайсон придёт за мной чтобы идти на прогулку. Или... прогулка уже не будет нужна.

Я с усилием фокусирую взгляд на экране и щёлкаю на иконку трекера. И почему-то сердце начинает стучать чуть быстрее, хотя я ещё ничего не увидела.

Цифры и графики обновляются, и сердце обрывается в пропасть. Перед глазами темно, в горле поднимается тошнота.

Воланд не спал. Результат даже хуже того, что был до начала терапии.

Я быстро натягиваю одежду, наспех стирая бегущие по щекам солёные дорожки. Мы нашли фактор, заставляющий его спать. Этот фактор — я.

Адреналин бежит по венам. Нет у меня никакого права выбора — они меня никогда не отпустят. У инструмента не может быть права выбора. Даже если с этим инструментом приятно коротать ночи. Ловушка захлопнулась. И одновременно — я тоскую по нему. По нашим двум ночам. По поцелуям и его жёстким рукам. Я точно схожу с ума.

Выбегаю из комнаты. Понимаю, что нарушаю все правила, но адреналин, хлещущий по венам, заставляет меня двигаться. Я бегу к кабинету Воланда — теперь я знаю, как туда дойти: вчера сам мессир провожал меня в комнату безо всяких повязок.

Заворачиваю в коридоре и... чуть не теряю равновесие, резко остановившись.

— Какая встреча. А я как раз тебя искал. Тебе уже и ходить самой можно?

Ироничный тон, нахальное выражение глаз — я мгновенно узнаю блондина, хотя теперь он брит наголо и одет формально. Я ни разу не видела Арта с тех пор, как попросила Воланда оградить меня от него.

— Пропусти, — я твёрдо намерена пройти дальше.

— Не торопись. У меня к тебе деловое предложение, — Арт подходит чуть ближе, и меня обдаёт крепким парфюмом и запахом сигарет. — По дому соскучилась?

— Я... у меня договорённость с Воландом, — я пытаюсь пройти, но он не даёт.

Не представляю, насколько блондин в курсе деталей. Доступ к трекеру сна Воланда есть только у меня, и я не знаю, посвящён ли Арт в детали лечения. Хотя по Воланду и без деталей видно, что всё идёт хорошо.

— Все парни в курсе вашей договорённости, — ухмыляется Арт. — И договорённости у него не только с тобой, — он достаёт телефон и подносит экран так, чтобы я видела изображение.

Я мельком замечаю, что на фото — блондинки, выходящие из знакомой спальни. Арт быстро листает, показывая ещё несколько фото проституток, которых я видела однажды.

Меня мутит, но я не верю ни одному слову блондина, хотя внутри неприятно царапает. Фотографии могут быть старыми, это может быть просто монтаж.

— Меня не касается личная жизнь твоего босса, — я принципиально не смотрю на экран.

— Ну не касается, так не касается, — Арт безо всякого разочарования отдёргивает телефон. Открывает ещё какие-то фотографии и снова двигает ко мне экран. — Тогда может эти заинтересуют?

Я твёрдо смотрю мимо, но боковым зрением вижу, что там — девушки в униформе массажисток, рядом с Воландом, в каком-то незнакомом месте. Мотаю головой:

— И эти тоже не заинтересуют.

Арт убирает телефон. Мышца на его щеке дёргается, хотя тон остаётся спокойным, как будто он объясняет неразумному ребёнку:

— Ева, он не отпустит тебя. Ты для него — забавная игрушка. Будет играть, пока не надоест. Он же прекрасно спит, уже в отличной форме. Я тебе последний раз предлагаю: если ты хочешь уехать, я могу отвезти тебя домой прямо сейчас.

— С чего это такая щедрость? — я смотрю ему в глаза.

— Считай, что это компенсация за наши первые встречи, — Арт перестаёт улыбаться. — У меня есть свой интерес, но тебе об этом знать необязательно. Главное, что в твоём отъезде заинтересованы ты и я.

— Я отказываюсь. Дай мне пройти.

Лицо блондина становится хищным. Он расставляет ноги шире, грубо хватает меня за руки.

— Тебе вообще запрещено ко мне приближаться! — восклицаю я.

Удивительно, но это срабатывает: Арт убирает руки, отходит в сторону.

— Дура, — цедит зло.

Я прохожу мимо него, ожидая подвоха, но всё обходится. Сердце начинает колотиться с опозданием — когда фигура блондина уже скрылась вдали. Я вдруг осознаю, что он предлагал мне свободу, прямо здесь и сейчас. Как будто из этого лабиринта вдруг открылась дополнительная дверь.

Но внутри всё напряжено — я не верю Арту. Я бы не смогла пойти на договорённость с ним. Даже странно, что я так ревновала к неизвестной Лине, но фотографии Арта, которыми он явно надеялся меня поразить, меня ни капли не задели. Я верю Воланду — уверена, что он не был ни с кем после меня. Я просто чувствую это, прикасаясь к нему во время терапии. Я чувствую его импульсы, которые он теперь сдерживает — они только для меня.

Я быстро пробегаю оставшееся расстояние и, постучавшись, открываю дверь в кабинет. Захожу, не дожидаясь ответа.

Воланд стоит лицом к окну, к уху прижата трубка. Свет высвечивает разлет его плеч, мышцы, бугрящиеся под рубашкой. Он разворачивается, услышав меня. Чёрные волосы, блестящие глаза, очерченные губы — никаких следов недосыпа. Заканчивает звонок и кладёт трубку на стол.

— Ты знаешь, почему я здесь, — я выдыхаю, не зная, с чего начать.

— Знаю.

— Мы выяснили фактор, от которого зависит сон.

Мой голос начинает дрожать, и слёзы сами стекают по щекам.

— Выяснили, — соглашается он.

— Договорённость была, что я исправлю сон, и найду фактор, от которого он зависит. Все условия выполнены.

Воланд отворачивается к окну, опирается на подоконник. Я чувствую, как от его спины исходит напряжение. Кажется, что если я дотронусь, меня ударит током.

Пауза становится слишком длинной.

И я понимаю, что это значит.

— Ты... не собираешься меня отпускать! Твои договорённости работали, пока не выяснилось, что я — и есть этот фактор!

Мой голос звенит и срывается. Слёзы бегут по щекам потоками, картинка перед глазами расплывается. Всё напряжение, все раздумья и отчаяние сейчас нашли выход в этих потоках. Я прячу лицо в ладони, и пальцы мгновенно становятся мокрыми.

И через секунду чувствую тяжёлые руки у себя на спине.

Воланд обнимает меня, неловко гладит во волосам. Я утыкаюсь в широкую твёрдую грудь. На его рубашке расплывается мокрое пятно от моих слёз. Несмотря на всю мою злость, я не могу отстраниться — он такой горячий, и тёплый, и так хорошо пахнет. Остро ощущаю, как скучала по нему все эти дни.

Я поднимаю заплаканное лицо — и чувствую, как его губы мягко касаются моих. Без напора, без требований. Просто тепло и бережно.

Это снова — и правильно, и неправильно. Я тянусь в ответ, не думая, не рассуждая — просто потому, что иначе не могу. Поцелуй не становится страстным: он как прохладная вода в пустыне. Успокоившись, я утыкаюсь лбом ему в плечо. Чувствую, как шершавые пальцы медленно вычерчивают узоры сзади на шее под волосами.

— Ева, ты можешь идти, — низкий голос проникает мне не в уши, а сразу в грудь. — Или можешь остаться. Я уже говорил, что ты не пленница. И я соблюдаю договорённости.

Я поднимаю глаза, ловлю его взгляд — ищу в нём хоть крошечную подсказку. Но там — тишина. Ни направления, ни знака. Придётся решать самой. Безумно, до дрожи в пальцах, хочется услышать, что я ему нужна. Но я понимаю, что Воланд — не из тех, от кого можно ждать романтических признаний.

И всё-таки набираюсь смелости.

— Остаться как... как решение проблемы со сном?

И я снова ошиблась — он не думает ни секунды.

— Как моя женщина. Единственная. Навсегда.

Помолчав немного, добавляет:

— Ты видела, кто я и чем я живу. Ты будешь частью этого мира — у меня нет другого.

Моё сердце падает куда-то в темноту.

Руки будто живут отдельно от меня — тянутся, цепляются за его корпус. Лёгкие полны его запаха: чистого, мужского. От него кружится голова, и кажется, будто всё напряжение — в этой точке соприкосновения между нами.

Воланд легко касается моего подбородка.

— Решила?