В машине с бывшим

Глава 22

Третье декабря, одиннадцать часов дня. Стою на перроне вокзала Кондопоги, вглядываясь вдаль, туда, где через несколько минут покажется проходящий поезд из Мурманска в Москву. В 11:54, если верить расписанию, поезд должен прибыть.

И вот, вдалеке слышится гудок, нарастающий, пронзительный. Он режет тишину заснеженного городка. Поезд надвигается, замедляясь. Я вглядываюсь в номера вагонов, ищу третий. Вот он. Подхожу к вышедшей наружу проводнице, закутанной в толстый пуховый платок. Она хмуро смотрит на мой паспорт, что-то бормочет себе под нос и наконец выдает:

— Тринадцатое место.

Подхватываю свои пожитки и захожу внутрь. Иду вперед, отсчитывая купе.

Вот оно, тринадцатое место. Замираю на пороге и чувствую, как внутри что-то обрывается. На моей полке, свернувшись калачиком, сидит маленький беловолосый мальчик лет семи. Шок пронзает меня, как ледяной ветер. Кажется, я разучилась дышать.

Не успеваю сообразить, что сказать, как мимо меня протискивается молодой мужчина с чёрными как смоль волосами. Он наклоняется к мальчику и мягко говорит:

— Тихон, это место тёти, давай уступим.

Тихон надувает губы, и я невольно сглатываю. Мужчина присаживается рядом с ним на корточки:

— Хочешь, папа с тобой в шашки поиграет?

Глаза мальчика тут же загораются, и он с готовностью перебирается на нижнюю полку. Я робко сажусь на своё место, краем глаза наблюдая за этой маленькой сценкой.

Вскоре появляется девушка. Белые волосы, нежная улыбка. Садится рядом с мужчиной и ласково спрашивает Тихона:

— Ты, наверное, проголодался? Может, булочку?

Мальчик отрицательно качает головой, увлечённый шахматной доской, расстеленной на их месте.

Как ни странно, Тихон обыгрывает отца в шахматы. Я не сдерживаюсь, и улыбка сама собой расплывается на лице.

— У вас очень милый сын, — говорю я девушке.

Мама мальчика, хрупкая женщина с мягким взглядом, благодарит меня. Её благодарность звучит искренне, и я чувствую, как легкое тепло разливается по телу. В этот момент поезд трогается, медленно набирая скорость. Вокзал Кондопоги остается позади, тая в дымке.

Из обрывочных фраз соседей по купе до меня доносится, что они выходят на следующей станции — в Петрозаводске. Чтобы отвлечься от монотонного стука колес и нахлынувших мыслей, достаю из сумки ноутбук. Хотела было заняться фотографиями, сделанными в Карелии, но почему-то выбираю снимки Андрея.

Закидываю фотографии в Camera Raw в Photoshop. Недолго думая, на все разом набрасываю черно-белый фильтр. Он словно создан для этих кадров, идеально подчеркивая резкость скул Андрея, игру света и тени на его лице, геометричные формы деревьев и его фигуру в длинном пальто. Черно-белый создает ощущение глубины, тайны, истории.

Вскоре поезд дергается, останавливаясь. Молодая пара прощается, забирая свои немногочисленные вещи. Мальчик, Тихон, подходит ко мне, протягивая маленькую ладошку. Его глаза сияют детской непосредственностью.

— До свидания, — говорит он, и я машинально жму его руку.

— До свидания, — отвечаю я, улыбаясь уголками губ. Мой взгляд скользит по его отцу, матери, и затем замирает на экране ноутбука, где все еще открыт Photoshop. На экране — Андрей.

Я тычу пальцем в его черно-белое изображение.

— Знаешь что, Андрей? — произношу вслух, скорее для себя, чем для кого-то еще. — Твоя смазливая мордашка, твои рыцарские поступки, даже умение ублажить меня в постели — это все теперь ничего не значит. Да, мы оба стали умнее. Но неужели я последние восемь лет зря изображала из себя главную жертву всего мироздания?

Я смотрю на черно-белое изображение Андрея и, не отрывая взгляда, произношу:

— Ты — зараза.

Слова повисают в пропитанном запахом дешевого чая воздухе купе.

— И вообще, я для себя выбрала путь сильной и независимой где-нибудь в лесу, чтобы всякие там бывшие мужья не тревожили больше мою душу.

Нет, я больше его не люблю. Просто… гормоны, должно быть. Они еще не успокоились после всего этого хаоса, вот я и отвлекаюсь на мысли о нем. Но это ничего абсолютно не значит. И нет, увидев этого белокурого мальчика, я вовсе не позволила себе эту тупую мысль, что это мог бы быть наш с Андреем сын. Никогда.

А то, что я любуюсь фотографиями Андрея, — тоже полная ерунда. Просто я, как человек с развитым чувством прекрасного, не могу не признать его чертовской привлекательности. И вообще, я эти кадры потом отправлю в десяток изданий. Уверена, их с радостью опубликуют.

— Ты все понял? — спрашиваю снимок. Разумеется, в ответ лишь тишина. — То-то же," — бормочу и, уже молча, возвращаюсь к работе. Увеличиваю резкость, подчеркивая каждую линию его лица, и чуть уменьшаю четкость изображения, из-за чего свет на кадре становится слегка размытым. Андрей кажется прекрасным принцем из нуарной сказки, недостижимым и опасным. И, что самое главное, — больше не моим.

В Москву поезд вползает сонно, тяжело дыша, в 4:40 следующего дня. Ленинградский вокзал встречает меня гулом, как растревоженный улей. Вываливаюсь из вагона, зевая во всю ширь, и сразу тону в толпе. Она несет меня в сторону метро.

На плечо давит дорожная сумка, в руке трепыхается небольшой чемодан на колесиках, в другой — предательски хрустит пакет с подарком от Андрея. Он кажется непомерно тяжелым. Чувствую, как взмокла спина под паркой. Пакет с подарком предательски надрывается, угрожая прваться.

Вздыхаю. Отхожу в сторону, подальше от бурлящей толпы, и открываю приложение такси. Заказ принят, остаётся ждать.

Десять минут тянутся мучительно долго, но вот, наконец, машина подъезжает. Забираюсь внутрь, устраиваюсь на сиденье, но вместо облегчения чувствую лишь нарастающий дискомфорт. Что-то не так. Словно в этом пропахшем дешевым ароматизатором салоне остро не хватает… Андрея. Его тепла, его молчаливого присутствия. Мысль об этом режет неожиданно сильно.

Тяжело вздыхаю, опуская стекло. В лицо бьет порыв промозглого ветра, несущего запахи бензина и сырого асфальта. Смотрю на мелькающие за окном улицы. Дома, фонари, рекламные щиты — все это вызывает лишь чувство отстраненности. После карельской зимы, пропитанной запахом хвои и морозной свежести, московский пейзаж кажется серым и безжизненным.

Даже новогодние украшения не радуют. Наоборот, вызывают болезненный укол воспоминаний. Вспоминаю тепло камина, руки Андрея, его поцелуи, мои стоны… Стараюсь отогнать эти мысли, но они назойливо возвращаются.

Я не выдерживаю.

— Простите, — обращаюсь к водителю, милому старичку, похожему на Деда Мороза, — что делать, если ты долгие годы любил человека, но эта любовь причиняла одну лишь боль? И твой партнёр, кажется, даже не замечал этого. А теперь, спустя время — годы! — вдруг выясняется, что он просто не понимал, что мне больно? И, возможно… только возможно, он хочет быть со мной, если судить по его действиям. А я… я не знаю, что делать. Я тоже хочу, наверное. Но жутко боюсь повторить все старые ошибки. Хотя, признаюсь, я работаю над собой.

Старик сначала выглядит слегка озадаченным, но потом его лицо озаряет мягкая улыбка, морщинки вокруг глаз становятся еще глубже:

— Милая, — говорит он тепло, — спустя столько лет вы уже совсем другие люди. Не те, кем были прежде. У вас появился шанс. Новый шанс быть вместе. Если вы оба хотите попробовать, почему бы и нет?

Я задумчиво киваю.

— Спасибо, — шепчу искренне. Кажется, в его словах есть смысл. Мы и правда изменились, стали взрослее. Но взрослее — не значит умнее. По крайней мере, насчёт себя я точно не уверена.

Вскоре машина плавно тормозит у обочины, напротив невзрачной серой многоэтажки. Фасад обшарпан, краска облупилась, кое-где виднеются следы граффити — какие-то бессмысленные теги, словно крик отчаяния. Неуклюже вылезаю из машины, пытаясь одновременно подхватить дорожную сумку и предательски рвущийся пакет с подарком от Андрея. Старичок-водитель, с добродушной улыбкой, спешит мне на помощь, доставая чемодан из багажника.

Стою, оглядывая многоэтажку и невольно задаюсь вопросом: «Как я могла настолько сильно отчаяться, чтобы купить себе квартиру в этом… злачно месте?». Злачное место — это мягко сказано. Скорее, пристанище для потерянных душ. Место, где царит безысходность и тихое отчаяние.

Я благодарно киваю водителю и, кряхтя под тяжестью сумки, направляюсь к подъезду. Дверь с противным скрипом открывается, обнажая убогий интерьер. Меня тут же обдает мерзкий запах застоявшейся сырости, смешанный с ароматом старых тряпок и чего-то гниющего. В нос бьет резкий, отталкивающий запах, заставляющий невольно сморщиться.

Взгляд падает на покореженные кнопки лифта, обведенные кривыми надписями и мелкими царапинами. «Не работает» — гласит кривая надпись, выведенная маркером. Тяжело вздыхаю, понимая, что с чемоданом и сумкой придется карабкаться по лестнице. «Хоть не на десятый этаж», — шепчу про себя, напоминая себе, что могло быть и хуже.

Тяжело кряхтя, начинаю подниматься. Каждый шаг дается с трудом, сумка давит на плечо, отчего оно немеет, а чемодан то и дело норовит выскользнуть из рук. С каждым пролетом запах становится все более удушающим, а стены обступают меня со всех сторон, словно тюремные. Передыхаю на каждом этаже, с завистью глядя на пустые двери чужих квартир.

Наконец, добравшись до третьего этажа, чувствую, как в ногах появляется приятная дрожь, а в груди — легкое жжение. Останавливаюсь перед своей дверью, достаю ключ из кармана и, провозившись немного, открываю замок.

Переступаю порог своей квартиры, и внезапно все тяготы дороги отступают на второй план. Смотрю на эти стены, на эту скромную обстановку и понимаю, что вернулась домой совсем обновленной. Словно сбросила с себя старую кожу, накопившую всю боль и усталость прошлых лет. Когда я уезжала, я была разбитой, уставшей от жизни, потерянной в себе. А сейчас… Сейчас я чувствую прилив сил, энергии, и главное — четкое понимание, в каком направлении двигаться дальше.

Но пока… Пока обессиленная дорогой, я бреду к дивану, уныло стоящему в углу комнаты. С облегчением падаю в его продавленную обивку, чувствуя, как пружины неприятно впиваются в тело. Но сейчас это неважно. Закрываю глаза, наслаждаясь минутой покоя.

Но короткий отдых не приносит желаемого облегчения. Открываю глаза и с ужасом осматриваюсь вокруг. Тусклая комната, освещенная блеклым светом люстры, кажется еще более унылой, чем я помнила. Все еще висят нелепые новогодние украшения, напоминающие о прошедших праздниках. Мишура, осыпающаяся с потолка, потускневшие елочные шары, одиноко висящие на нитках, — всё это выглядит жалко и неуместно.

Меня захлестывает волна отчаяния. Как я смогу продержаться здесь еще полгода? Полгода в этой угнетающей обстановке, в окружении этих серых стен и безнадежности. Даже при всём своём заряде энергией! И неизвестно, как скоро я смогу продать эту квартиру, и сколько времени займет строительство дома моей мечты — светлого, просторного, наполненного солнечным светом и радостью.

Пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей, иду в тесную ванную. Включаю кран и подставляю лицо под струю ледяной воды. Холод обжигает кожу, но приносит мгновенное облегчение, прогоняя сонливость и апатию. Смотрю на свое отражение в замутненном зеркале. Уставшее лицо, потухший взгляд, но — вопреки всему — в глубине глаз все еще теплится искра надежды.

Подмигиваю себе и тихо говорю: «Ты справишься, Мира. Ты со всем справишься. У тебя нет другого выбора». Отправляю воздушный поцелуй своему отражению и чувствую легкий душевный подъем. Да, это будет непросто. Но я сильная. Я пережила многое, и я переживу и это. Я построю свой дом, найду свое счастье. И ничто — и никто — не сможет меня остановить.