В машине с бывшим

Глава 7

Мы всё едем и едем, небо постепенно светлеет, и жизнь кажется неправильно сложной в таком простом и, казалось бы, понятном мире. И только мне хочется тщательней обдумать эту мысль, отвлечься, наконец, от переживаний, как Андрей начинает говорить, хмуро всматриваясь вдаль:

— Ты всегда была до раздражения невыносимой…

Я в удивлении поворачиваюсь к нему. Но вместо того, чтобы разгадать, чего он добивается на этот раз, я любуюсь его точёным мужественным профилем. А как мило смотрится светлая прядь, упавшая на его высокий лоб.

Ну почему он такой красивый засранец?!

Из-под гипноза меня выводит отстранённый голос Андрея:

— Всегда говорила без умолку — да ещё очень громко — носилась на переменах, дралась с каждым, кто тебя чем-либо задевал. Например, со мной... И, признаться честно, я, ещё будучи мелким мальчишкой, специально стал учиться говорить меньше и сдерживать себя в шутках, чтобы не столкнуться с тобой в очередной потасовке. Мне всегда думалось, что это ниже моего достоинства…

Андрей в задумчивости поджал губы, а я вспомнила школьные годы. В начальных классах я, действительно, была главной смутьянкой. При этом хорошо училась. Учителя совершенно не знали, что со мной делать. По крайней мере, в первые четыре года. В средней же школе мои «спесивый характер» и «неугомонность» начали уже бесить старших, за что мне часто прилетало.

— Но больше всего меня раздражала твоя привычка выкрикивать с места во время уроков. Я думал, что ты пытаешься казаться умной. Что выслуживаешься перед учителями. А когда после контрольных я видел, что и у тебя, и у меня стоят оценки «отлично», вовсе приходил в ярость, ведь ты почти всегда хвалилась, что не готовилась. Зато я сутками напролёт зубрил предметы и очень старался.

И однажды не сдержался.

Ты помнишь тот день? — Андрей усмехнулся. — Тогда ты прямо во время урока встала, засунула все учебники в рюкзак, подошла ко мне и прямо на глазах у учительницы со всем классом опустила всю эту поклажу мне на макушку. Да… — усмешка превратилась в улыбку. — Голова у меня болела страшно.

Какой это класс был? Седьмой? Впрочем, не суть. Важнее другое: я слушал, как тебя отчитывает учительница перед всем классом, требует передо мной извиниться и сообщает, что вызовет твоих родителей к директору, а сам в это время думал: «по факту-то, эта дикарка не так уж и не права — я, в самом деле, переборщил». Причём — хоть убей — не могу вспомнить, что именно тогда сказал. Кажется, назвал подпевалой, которой давно пора зашить рот. Или что-то похуже. Не помню. Но ты была права — мне не стоило оскорблять тебя.

Он отводит взгляд от дороги — всего на секунду — и смотрит на меня. Его тёмно-серые глаза проникают под самую кожу, заставляют кипеть кровь. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

— И вот в тот день ты стояла тогда перед классом, пока на тебя срывалась учительница, а я не понимал, почему ты так ухмыляешься. Почему стоишь с гордым видом. Почему учительница не горит заживо от твоего взгляда, которым лично я не мог не любоваться. Я смотрел на тебя и будто впервые видел. Ты была в чёрной футболке с какой-то рокерской надписью, в рубашке с закатанными рукавами и в коротко облегающей юбке. Волосы у тебя были ещё более кудрявыми, чем сейчас. И ты почти постоянно подводила глаза чёрным карандашом.

Вдруг я понял, что наезжал на тебя просто так. Ведь какая подпевала будет посылать весь мир в бездну и ходить по школьным коридорам, как по подиуму? Да и, если честно, твоя болтовня меня волновала не так сильно, как твоя юбка, которая почти всегда задиралась, когда ты садилась.

И вот наступает восьмой класс. Ты выше меня на полголовы, а пуговицы твоих блузок в области груди натянуты так, что вот-вот лопнут. Ты говоришь меньше, но саркастичнее, часто ходишь в наушниках и, как в старые добрые, на меня язвишь, а я не знаю, что ответить. Я смущён, раздражён и даже слегка взбешён тем, что слишком часто думаю о тебе. Когда из главной занозы в заду всего класса ты стала моей личной виниловой пластинкой, что крутится в голове почти без остановки?

Затем случилось чудо — в девятом классе я, наконец, обогнал тебя в росте. Мне уже было не так неловко попытаться к тебе подкатить, но, как назло, ты продолжала меня поливать сарказмом, даже не думая заключать перемирие. Что мне оставалось? Правильно — начать соревноваться с тобой в остроумии и язвительности. И, как ни иронично, это нас даже в какой-то мере сдружило

Сколько раз я пробовал к тебе подступиться и перейти черту недофрендзоны? Но ты меня каждый раз останавливала. И когда в десятом классе начала встречаться со старшим братом Игната, я окончательно сдался. Как же звали того парня?.. Игорь, кажется, да?

— Да, — тихо отвечаю я, но Андрей меня не слышит. Он продолжает смотреть вперёд, всё крепче сжимая руль:

— Я перестал пытаться наладить с тобой хоть какой-то контакт. Решил, это безнадёжно, и ты не простила мне моих наездов на тебя, что были в начальной и средней школе. Поэтому просто наблюдал со стороны.

Шанс для меня представился в середине десятого класса, когда нас с тобой, Игнатом, Алиной и ещё парой ребят отправили волонтёрить в приют для животных. В течение двух недель ты и я работали в паре. Я всё сильнее влюблялся в тебя. Ещё бы! Оказалось, ты не только способна заваливать людей вопросами, выкрикивая с задней парты, и дерзить обидчикам, но и заботиться о животных, ворковать над ними, проявлять нежность и ласку, — Андрей замолкает, с печальной улыбкой погружаясь в воспоминания, и я вслед за ним. До сих пор помню, как он стоял у вольера и обнимал щенка, а я потянулась, чтобы погладить кроху — и неожиданно коснулась подушачками пальцев его ладони. Мы оба замерли и уставились друг на друга широко распахнуыми объятиями. Мне в тот миг стало и жарко, и неловко, и страшно. Но ни один из нас не шевелился. Пока щенок не чихнул и не разорвал заклятье.

— Я страшно завидовал Игорю, — вернулся к реальности Андрей. — И, к моему счастью, вы в мае расстались. Я тут же поспешил к тебе под каким-то нелепым предлогом. В тот раз ты не съязвила и не припомнила мои предыдущие грешки. Даже сделала комплимент, сказав, что мне к лицу чёрный, который с тех пор стал основным цветом моего гардероба. А потом просто молча ушла. И все последующие два года ты была сдержана, высокомерна, недоступна. Твои ирония и сарказм остались, но стали менее… Менее жалящими.

А я не знал, что с этим делать. Даже устроить словесную перепалку с тобой не получалось. От этого становилось до невозможного больно.

Андрей выдыхает — глубоко, тяжело, печально. Я вижу, как он чуть подаётся вперёд, напрягая плечи, а после пытается расслабиться..

— Я решил, что во всём виноват Игорь. Что ты по нему тоскуешь. И как мне, тощему мальчишке, что с малых лет тебя задевал, конкурировать с памятью об этом красавчике-байкере, который и на гитаре играет, и от груди сотку жмёт?

Но вот наступил он — день, когда наш класс в последний раз официально собирается вместе. Выпускной. Ты была в красном платье. Вся такая элегантная и роскошная. Я смотрел на тебя и осознавал, что дальше, возможно, наши пути разойдутся. Так почему бы не попытаться ещё раз?

До сих пор помню, как это было: я пригласил тебя на танец, ты посмотрела на меня во все глаза и от удивления даже споткнулась. Упала прямо в мои объятия. И я впервые — впервые за все эти годы — тебя обнял.

Андрей прикрывает глаза, а я прямо сейчас чувствую то, что испытала тогда — тепло его рук на моей талии, твёрдость груди под ладонью, дрожь в его пальцах, когда он прижал меня к себе. Мы были такими юными. Такими неловкими. Такими настоящими.

— Не знаю, кто из нас был в большем шоке, — шепчет Андрей чуть севшим голосом. — И оттого я не мог найти ни слова, ни силы в себе, чтобы попытаться хоть что-то промямлить. И тогда сделал самое лёгкое и самое сложное — поцеловал тебя.

Ты знаешь, до тебя у меня были девушки, но всё с ними было поверхностным. Как иначе, если я мечтал о тебе? И вот ты оказалась в моих объятиях. Красивая, изящная, с горящими глазами и ярко-красной помадой в тон платью.

Наконец, я всё же беру себя в руки и признаюсь.

Какого же моё удивление, что это взаимно! Ты сказала, что рассталась с Игорем из-за чувств ко мне, что всё это время стеснялась своих эмоций и что даже боялась надеяться на моё внимание.

Да… — Андрей на мгновение прикрыл глаза, глубже погрузившись в воспоминания.

— Хочешь верь, хочешь нет, Мир, но тогда я чувствовал себя самым счастливым дураком на свете. В голове моей тут же стали рождаться планы, как нам быть вместе, ведь я знал, что ты собираешься в Питер.

Ради тебя я поехал туда. Ради того, чтобы мы могли вместе жить, работал после пар на складах, откладывая деньги. Даже согласился быть твоей личной фотомоделью, когда ты обнаружила в себе страсть к фотографии.

И мы ведь были чертовски счастливы.

Ты была всё той же ироничной неугомонной бунтаркой, но уже моей личной. Ты дразнила меня, упражняясь в остроумии. Ты тревожила меня и моё сердце, проявляя нежность и ласку.

Как итог, после университета мы почти сразу поженились.

Я был счастлив, Мир. Ты даже не представляешь насколько.

И вновь Андрей делает долгую паузу, которую мне страшно разрушить, отвлечь его.

За окном — пролетающие сосны, белые поля, небо, наконец-то окончательно посветлевшее. В салоне отчаянная едкая грустная тишина, наполненная запахом кожаной обивки и хлопка, старыми обидами и свежей болью.

— Шли дни. Недели. Месяцы, — тише прежнего продолжил Андрей спустя минут пять. — Я сутками пропадал то на работе, то погружался в проекты, понимая, что чтобы мы могли достойно жить, чтобы ты имела больше, чем убогую съёмную квартиру и дешёвую шаверму на завтрак, обед и ужин. Но ты чахла. Становилась вялой, уставшей, обиженной. Ты постоянно чего-то хотела от меня, а если не получала, то либо выносила мне мозг, либо, напротив, молчала по нескольку дней. Ты переставала быть Мирой и становилась непонятным мне человеком. Но я винил в том обстановку вокруг. Как можно быть энергичным и жизнерадостным человеком, страстно пытающимся узнать целый мир, если вокруг тебя облупленные серые стены и тараканы, которые непонятно откуда берутся?

Однако… Однако прошло восемь лет, Мир, а я так и не понял, какого хрена ты тогда пришла и сообщила мне, что подала на развод. Какого хрена сдалась той убогой серости, но посмела назвать причиной своих несчастий меня. И мне до сих пор непонятно — почему с тех времён ничего не изменилось. Нам перевалило за тридцать, мы стали старше, опытнее, но ты осталась той же блеклой пародией настоящей себя, и единственное, на что тебя сейчас хватает, так это посылать меня, как бы сильно я не старался.

— Старался? — охаю я, сжимая кулаки. Нежность с волнением куда-то испарились. Сейчас мне очень хочется врезать ему в челюсть, — о да, ты старался. Только, блин, для кого? Явно не для меня и даже не для «нас». И что ты имеешь ввиду под стараниями? Пренебрежение мной во имя смутного будущего или то, что делаешь с того момента, как мы встретились вчера в Starbucks? Насколько я помню, второе ты охарактеризовал как «возврат долга». Или, может быть, я ошибаюсь? Впрочем, неважно. Всё это неважно Андрей. А вот что нельзя не заметить, так это то, что ты смеешь обвинять меня в том, что я стала блеклой. Что я больше не тот острый язвительный перчик. Знаешь, тебе стоило зачитать этот, несомненно, выразительный моног во время нашего брака. Тогда бы я, следуя собственному примеру из отрочества, собрала самые тяжёлые книги в рюкзак и со всей силы приложила о твою блондинистую голову. Увы и ах, но меня в тот момент больше волновал ты, и я всячески старалась поддержать тебя, вместо того, чтобы избить или покрыть тонной сарказма. Прости, милый. Надеюсь, это не задело твоих чувств?! Что ж… К нашему счастью, когда я ушла, никакие блеклые тени уже не мешали тебе сильно стараться. Теперь ты успешный богатый влиятельный человек, а я всё та же блеклая пародия. Досадно, правда? К огромному твоему облегчению, я уже давно не твоя забота. А теперь не говори мне ничего. Включи громче музыку и молча поезжай вперёд. И, пожалуйста, не выноси мне мозг. По крайней мере, до тех пор, пока мы не приедем в Кондопогу.

Я замолкаю, задыхаясь. Мои пальцы впиваются в ладони, оставляя полумесяцы от ногтей. Я не смотрю на него. Не могу. Но знаю: его губы сжаты в тонкую линию, а сам Андрей делает глубокий громкий вдох — будто пытаясь удержаться от ответа.

Сделав резкий рывок рукой, он включает радио и начинает переключать станции. Случайно он натыкается на мелодию из «Щелкунчика» и почему-то оставляет её. Не знаю почему.

Я закрываю глаза, закусываю нижнюю губу изнутри и вдруг понимаю. Андрей прав — он, действительно, не во всём виноват. Я всегда была сильной девочкой, умевшей за себя постоять. И был только один человек, которому я никогда не могла дать отпор — я сама. Надо было не до границ стереотипной жены себя сжимать, а стараться, в первую очередь, на благо себя. Ведь так? Но во мне было так много любви и так мало здравомыслия…