Во власти (не)любви

ГЛАВА 18.2

— Даже не надейся, что задержишься в этом доме, ты, шлюховатая кровососка!

Джин, в этот момент, мягко говоря, слегка занятая разделкой рыбы дорадо, даже не сочла нужным поднять глаза. Вечером у Вацлава Кнедла должен состояться торжественный обед, на который были приглашены первые лица республики, исключая верховного комиссара Пия. Блюда должны быть поданы самые изысканные. Поэтому Джина даже рискнула посоветоваться с пестуньей Ганной, которая восприняла это очень благосклонно и посоветовала удивить гостей салатом Нисуаз, конфи из кролика, рыбной сковородой и апельсиновым мазуреком на десерт.

Разумеется, приготовление всего этого требовало большой самоотверженности, а потому болтать с Доротой и Вафлей, которые с воинственным видом заявились на кухню, явно намереваясь поговорить по душам, Джин было не с руки. Сказать, что утроба и мессалина Вацлава были недовольны возвращением Джины — ничего не сказать. Если раньше они ее как-то терпели, то теперь каждый их взгляд и реплика были преисполнены лютой ненависти, а уж про мелкие пакости, которые они то и дело ей подстраивали, и говорить не стоит. Самое забавное, что Джин не давала той реакции, которой они от нее добивались — она не рыдала в подушку, не возмущалась, не жаловалась, попросту игнорируя все нападки, отчего девушки бесились еще сильнее.

— Если я знала, что ты потом будешь докучать мне этими глупыми ревнивыми разговорами, Дорота, то выпила бы всю твою кровь, — пожала плечами Джин, деловито выковыривая из рыбы внутренности.

Джина Моранте, избалованная дочка Фабрицио Моранте, при виде этих кишок хлопнулась в обморок, ну, или швырнула в лицо тому, кто их ей подсунул. Но чернавка Джина, прошедшая кулинарную практику под неусыпным оком пестуньи Ганны, спокойно занималась неприятным делом, думая о своем.

— Вот тварь! — возмутилась Вафля, которая объединилась со своей извечной соперницей для борьбы с более сильным противником, то есть с Джин. — И почему ее не расстреляли или хотя бы не отправили на заводы? Повезло сучке, да, Дорот?

— Эдита… — закатила глаза Лесьяк. — Кровососке не повезло, просто это он за нее заступился, это он захотел вернуть ее в свой дом!

— Таково было решение комиссара, — Джин не сдержала усмешки, от которой Доротку буквально перекосило. — А решение комиссара Вацлава для нас закон.

— Комиссара Вацлава? — взвилась пампушка. — Так ты уже зовешь его по имени? Комиссар Вацлав, как это мило! Признавайся, пиявка, чем ты его околдовала, потому что ни разу! Ни разу с тех пор как ты переступила порог этого дома, и даже когда ты сбежала, он не коснулся меня!

— И меня тоже! — с обидой поддакнула Вафля. — Между прочим, Доротка один раз к нему в постель залезть попыталась — а это вообще против правил, мессалина должна ждать, когда господин соизволит ее захотеть, а не лезть к нему сама. Ну, комиссар-то против правил не пойдет — живо ее выставил!

Лесьяк вмиг залилась краской почище вареного помидора.

— Думаю, в этом, наоборот, проявляется его колоссальная о тебе забота! — закивала Джин. — Комиссар хотел, чтобы ты восстановилась после… ммм… того, что я тобой сделала, вот и берег тебя.

— Издевайся, кровососка! — брызгая слюной, закричала Лесьяк и пошла на Джину, как бык на красную тряпку. — Издевайся, трахайся с ним, ублажай его! Думаешь, ты в безопасности, потому что он тебя любит? Думаешь, я не видела, как ему было больно, когда ты его кинула? Я надеялась, он тебя забудет и все пойдет, как прежде, но он сидел в твоей чернавьей комнате и вдыхал запах твоего платья. Комиссар тосковал по тебе, мерзкой вампирьей дряни, недостойной даже его мизинца! Думаешь, Бог не накажет тебя, пиявка, за то, что комиссар так страдал? Накажет! Он справедлив, и все видит. Бог откроет комиссару глаза на то, кто по- настоящему его любит, кто готов верно и преданно служить ему и выполнять все его прихоти! А ты… У тебя один конец — либо тебя поставят к стенке, либо сгниешь в цеху химзавода. И он близок, кровососка! Близок, поверь мне!

Наверное, даже Вафля в этот момент испугалась выражения бешеных глаз приблизившейся к Джине вплотную Дороты Лесьяк. Даже Джин, хоть она и не была робкого десятка, стало слегка не по себе. Честно говоря, она не предполагала, что пампушка так истово, фанатично влюблена в Вацлава Кнедла, буквально одержима им… А Джина уже на собственном горьком опыте убедилась, что силу одержимости недооценивать нельзя.

Неизвестно, чем это закончилось, если б в кухонную дверь не позвонили. Быстро сполоснув руки (правда, запах рыбы все равно остался на них!), Джина пошла открывать. По периметру дом был окружен автоматчиками — вряд ли они пропустили нежелательного гостя.

На пороге стоял парень в фирменной — серой с красным куртке — централизованной сети супермаркетов Догмы. В руках парень держал освежеванные тушки кроликов.

— Дом комиссара Вацлава Кнедла, заказ 267, - не глядя на Джин, пробубнил парень и сунул ей планшет. — Вот тут пальцем коснитесь.

Это была распространенная практика — идентификация при помощи отпечатка пальца, а не росписи — ведь женщинам в Догме нельзя было писать и читать.

Она хотела уже привычным движением стукнуть по галочке отчетности, но на экране не было уже знакомого окошка магазина…

Мисс Моранте, Константин Леоне нанял меня, чтобы вывезти вас из республики. Для вашего освобождения делается все. Совсем скоро побег будет возможен — будьте готовы, и в нужный момент доверьтесь мне. Не выдавайте своих эмоций. Коснитесь пальцем экрана. Держитесь, вы не одиноки!

Не выдавайте своих эмоций… Не выдавайте своих…

Джин подняла на него глаза, но за низко сдвинутым козырьком дурацкой фирменной серо-красной кепки, его лица разглядеть было нельзя.

Нечеловеческим усилием воли справившись с собой, она, делая вид, что только что не прочитала самый великолепный на свете текст, коснулась пальцем планшета и, улыбнувшись с отстраненной вежливостью, поблагодарила курьера.

Потом дверь захлопнулась, а Джин, ошеломленная, так и осталась столбом стоять перед порогом, крепко сжимая в руках жилистые тушки кроликов и на разные лады повторяя про себя: «Держитесь, вы не одиноки!»

Надежда.

Могла ли она поверить в то, что курьер магазина привезет ей запретное, но такое восхитительное веяние надежды?