Во власти (не)любви

ГЛАВА 24. Капитолий

— Раздевайся, грязная псина! Где это видано, чтобы шавки ходили в одежде? — в руках Пия возник толстый черный витой кнут, хлыст которого, напоминающий хвост змеи, с резким звуком опустился на пол в нескольких сантиметрах от ее плеча. — Теперь это твоя одежда, шкура!

Прямо в лицо Джин полетел ошейник, анальная пробка с хвостом и какой-то странный черный предмет, оказавшийся кожаным шлемом, грубо имитирующим собачью морду. Прорезей для глаз и носа в шлеме не было, зато на уровне рта имелось круглое отверстие, не оставляющее пространства для раздумий о своем предназначении.

Вся эта атрибутика выглядела настолько вульгарно, пошло и отталкивающе, что Джина, не задумываясь, отпихнула ее от себя.

— О, да ты, как я погляжу, шлюшка с характером, — с веселым удивлением протянул Пий и кивнул конвою. — Наденьте на это мясо ошейник и шлем, приладьте хвост и подведите ко мне на поводке!

Сатанея от ярости и страха, Джин, как дикая кошка, зашипела, отползая на холодном мраморном полу назад от неотвратимо наступающих на дюжих солдат. У одного из них было красивое волевое лицо, чем-то смутно знакомое, темные волосы, зачесанные набок и синие глаза, а второй — являлся рыжеволосым гигантом с оттопыренными ушами и расплывшимися по всей физиономии веснушками. По виду они были абсолютно нормальными людьми, не монстрами, не какими-то моральными уродами… Неужели подчинятся приказу старого паука и сотворят с ней все эти гадости? Неужели рука не дрогнет раздеть ее, защелкнуть ошейник, вставить ей этот дурацкий хвост, а на голову напялить шлем?

Этот жуткий собачий шлем с круглой прорезью на уровне рта, в которую Пий будет пихать свой мерзкий старый член, который она, ослепленная, оглушенная, задыхающаяся, должна будет сосать?

Нет! Этого просто не произойдет с ней! Только не с ней, не с Джиной Моранте! Она умрет в пытках, но не даст такого с собой совершить!

В дикой, животной панике, все отползая и отползая назад, придавленная ужасом и отчаяньем, Джин воззвала к своей вампирской природе, почувствовав слабый- слабый отклик. И когда рыжий грубо дернул ее за платье, ее заострившиеся вампирские клыки сомкнулись на его запястье.

— Ах, ты мерзкая пиявка! — гигант завопил от боли, и, стряхивая мертвой хваткой вцепившуюся в его окровавленную руку Джину, хотел было со всего размаха ударить ее ногой в живот, но ему помешал холодный властный голос.

— Вальчак, отставить! Отойди от нее! Живо!

Голос принадлежал Вацлаву Кнедлу, вошедшему в дверь, находящуюся напротив той, в которую вели Джин. Полномочный комиссар и в этот раз не изменил себе: в своем черном длинном пальто с поднятым воротником и кожаных перчатках, был он спокоен, собран, и только в призрачных глазах серый дым шел клубами.

— О, вот и племянничек пожаловал, — будто обрадовался Пий, и по одному его жесту ротонда наполнилась вооруженными до зубов солдатами, которые окружили их по периметру. — Никак за сучкой своей?

— Не называй ее так, — спокойно проговорил Кнедл, делая несколько шагов по направлению к Пию. — Да, я пришел за ней… И за тобой, дядя.

— В своем ли ты, щенок, уме? — расхохотался верховный комиссар. — Да кто ты такой, чтобы грозить мне? Мне, который тебя создал… Все это создал! Только поганый шакал кусает руку, которая его кормила! И ради кого, скажи, ради кого, сынок? Ради какой-то вампирской шлюхи! Я понимаю тебя, Вацлав, понимаю, ты молод и горяч, я сам таким был когда-то… Я понимаю — она красива, сладка, твоя кровь кипит, но… Эта кровососка никогда тебя не полюбит, никогда не сможет оценить всю силу и глубину твоего характера и ответить на твое чувство, мальчик мой. Мало настрадался из-за нее? Она тебе добавит! Такие женщины приносят одно только горе, одну только боль, вдребезги разбивают мужские сердца, судьбы, жизни… Послушай своего старого, мудрого дядю — оставь кровососку мне и я смогу потушить ее дьявольский роковой огонь. Ты излечишься, сынок, твоя любовь растает, как дым, когда увидишь, в какое жалкое ничтожество она превратится! Не останется больше этого гордого блеска в глазах, этой царственной осанки, этого насмешливого изгиба алых губ… Ведь это она над тобой смеется, Вацлав. Над твоим всепоглощающим чувством, твоей зависимостью. Отдай эту суку мне, мой мальчик и иди с богом… С чистой душой…

— Твоя забота обо мне, дядя, как всегда, не знает границ, — криво усмехнулся Вацлав. — И все же я оставляю за собой право решить, что мне делать с этой любовью. Если бы ты коснулся ее хоть пальцем, то уже лежал на своем троне с перерезанной глоткой…

— Дядю, родного дядю готов убить ради какой-то швали? — схватился за сердце Пий.

— Без единого колебания, представь себе, — перебил Вацлав и негромко добавил, глядя на Джин. — Да, я люблю ее. Полюбил, как только увидел, с первого взгляда и до последнего вздоха она пребудет во мне. Пусть даже небеса рассудили так, что она никогда меня не полюбит… Ты говоришь, что понимаешь меня, но ты не знаешь, что это такое — любить женщину по-настоящему, любить, а не унижать, развращать, насиловать, пытать, убивать… Догма — самое отвратительное, что есть на этом свете, один из филиалов ада на земле и, буду честным, дядя, она до чертиков мне надоела… Как надоело трахать двух подсунутых тобой под меня нелюбимых женщин, считающих, что так и должно быть.

— Все… — Пия подвел голос. — Все, чего я хотел — создать рай для достойных. И мне бесконечно больно осознавать, что мой собственный горячо любимый племянник оказался недостоин рая и предал своего учителя и покровителя. Но ты прекрасно знаешь, что Догма делает с такими, как ты, — как будто через силу проговорил верховный комиссар и скомандовал солдатам уже совсем другим, твердым и холодным голосом. — Я приказываю вам расстрелять полномочного комиссара и его шлюху! Приказ привести в исполнение немедленно!

Но, совсем как полдня назад на площадке перед Сортировочным центром девушки в разноцветных пелеринках безмолвно стояли под редкими снежинками, сейчас в этой ротонде, в самом сердце Капитолия никто из суровых мужчин с автоматами не сдвинулся с места, чтобы выполнить приказ верховного комиссара.

— И, возможно, для тебя это станет открытием, дядя, но надоело это не только мне, — проговорил Вацлав.

— Что? — Пий оборачивался в разные стороны, как будто не знал, с какой стороны ждать нападения. — Заговор? Мятеж? Жалкая кучка идиотов! Вы не мужчины, раз пожалели их! Вы — бабы, вы нечем не отличаетесь от этих глупых мокрощелок, несмотря на то, что господь дал вам члены! Вы не посмеете тронуть своего верховного комиссара, даже на это у вас яиц не хватит!

— В этом ты прав, — Вацлав Кнедл скпонил голову. — У меня действительно не поднимется рука убить тебя. Это сделает Лилейная Угроза. В прошлый раз тебе удалось избежать пули, но в этот раз их снайпер не промахнется. Он сейчас на крыше, дядя. И он вот-вот нажмет на курок.

— Ты сдал меня, щенок… — потрясенно вымолвил Пий, поднимая голову к конусообразному потолку ротонды, и то же самое сделали рабыни в намордниках и ошейниках, на протяжении всего разговора испуганно жмущиеся к его ногам. — Как тебя будет после этого носить земля? Сдал террористам родного дядю…

— Террористами здесь были мы, — сказал Вацлав.

И вдруг одно из стекол великолепного потолка ротонды разлетелось вдребезги, а в следующий миг верховный комиссар республики Догма рухнул на мраморный пол с аккуратной дырочкой в виске. В ту же секунду в недрах здания раздался какой-то странный глухой хлопок, и стекла потолка полетели вниз, прямо на людей.

Пристегнутые к запястьям Пия рабыни заверещали, завизжали, рванувшись в разные стороны, но убежать они не могли, так как каждый ошейник был пристегнут персональным ключом. Шлейки перепутались, отчего в пронзительных звуках разбивающихся о мраморные плиты стекол привязанные к трупу старика девушки закричали еще отчаяннее и еще страшнее.

Бросив на Джину один-единственный взгляд, Вацлав бросился к ним.

Рыжий гигант, которого она укусила, с бешеными глазами схватил Джин за волосы, но тут же упал, застреленный вторым, темноволосым и синеглазым.

Джина отпрянула назад, ожидая каких-то насильственных действий, но никак не ожидала, что синеглазый конвоир протянет ей руку, помогая подняться.

— Этот момент наступил, — сказал парень, и она узнала в нем курьера из сети магазинов Догмы, того самого, с кроликами и планшетом…

В нужный момент доверьтесь мне, было написано на экране.

— Мисс Моранте, времени на раздумья нет — Угроза взорвет Капитолий! Нужно уходить! — торопливо проговорил синеглазый.

Будто в ответ на его слова раздался оглушительный хлопок, и здание пошатнулось до самого своего основания, вызывая новую волну падения стекол из крыши ротонды.

Огромный осколок вместе куском балки рухнул прямо на верховного комиссара Пия, сплющив его тело и каким-то чудом не задев голосящих и рвущихся в истерической панике рабынь и Вацлава, пытающегося расстегнуть ошейники. Под градом летящих вниз осколков сразу несколько солдат ринулись комиссару на помощь — благо, у одного из них оказался нож, которым он легко перерезал шлейки. Оказавшись на воле, доведенные до отчаянья, до смерти испуганные голые девушки с болтающимися ошейниками врассыпную ринулись из рушащейся ротонды прочь.

— Мне говорили, что вы решительная девушка! Так решайтесь! — повысил голос синеглазый парень.

— Джина!

Вацлав шел к ней по хрустящему под его ботинками стеклу, а она переводила взгляд с него на синеглазого, понимая, что теряет драгоценные секунды. Но мысли ускользали прочь и это было мучительное чувство ступора, засасывающей воронки с сыпавшейся сверху землей, из которой она никак не может выбраться.

В это мгновение снайпер, который, оказывается, все еще оставался на рушащейся крыше ротонды, нажал на курок. Пуля вошла Вацлаву Кнедлу прямо в живот, расплывшись чернильно-кровавым пятном по белой рубашке и он, как подкошенный, рухнул на мраморный пол.

Это был странный момент. Все звуки как будто отдалились, слышались глухо, как сквозь вату, все мысли окончательно исчезли из головы, ушли и эмоции. Это был какой-то вакуум, в котором Джина просто смотрела на тело Вацлава Кнедла с бессильно откинувшейся вбок рукой.

— Джина Моранте! — где-то на периферии сознания рявкнул синеглазый. — Я возвращаюсь в Предьял — с вами или без вас!

— Со мной… — огромным усилием воли возвращаясь к реальности, выдохнула она и схватилась за протянутую руку. — Со мной!

Это был сумасшедший, бешеный марафон по лестницам и коридорам исполинского здания, то и дело сотрясаемого небольшими, но частыми взрывами. Не будь с ней неожиданного спасителя, Джина точно бы заблудилась, запуталась в хитросплетении темного лабиринта Капитолия, по которому расплывалась дымка и сильный запах горелого. Едкий дым попал Джин в глаза, она задыхалась — спутник тащил ее за собой, как на буксире. И когда она поняла, что больше бежать уже не может, в свежий морозный воздух охладил лицо и очистил легкие.

— Пять! Сейчас будет шестой, самый сильный! — не давая ей передохнуть и секунды, спаситель что есть мочи дернул ее за руку, выжимая из Джин максимум, на который она была способна.

И в тот момент, когда они почти пересекли пустую заснеженную площадь с замерзшим фонтаном посредине, совсем немного не добежав до припаркованной в переулке машины, спаситель дернул Джин, вдавив ее всей тяжестью своего тела в снег.

Землю до основания потряс заложивший уши взрыв такой силы, что стекла ближайших домов треснули, как едва схватившийся лед. Исполинское беломраморное здание Капитолия, символ несокрушимой мощи республики Догма, сложилось, как карточный домик, превратившись в груду летящих во все стороны беспорядочных кусков, сгинуло в ревущей волне огня и клубов черного дыма.

И лишь раскаленный слипшийся кусок меди, еще пару минут назад в виде щита и копья украшающий самую верхушку Капитолия, рухнул прямо в центр фонтана, взметнув осколки белого мрамора и хлопья снега.

Наступившая тишина казалась оглушительной и несколько минут Джин просто лежала на снегу, ослепленная, ошарашенная, совершенно потерявшая ориентацию в пространстве.

А потом пришла первая мысль.

Выжить в этом аду было невозможно…

Кажется, она сказала это вслух, потому что ее спаситель, помогая ей подняться из примятого снега, проговорил:

— Если вы про комиссара Кнедла, то перешедшие на его строну солдаты, скорее всего, успели его вытащить и покинуть здание. Но вот по поводу его раны… Даже странно, что снайпер Угрозы снял Кнедла — его заданием был только Пий. Наверное, подстраховаться решил — уже даже в голову не целился, пальнул в живот…

— Решил подстраховаться? — эхом отозвалась Джина, ощущая странную щемящую боль в груди.

Каждый вдох почему-то давался с трудом.

— Дышите, дышите, это реакция на взрывную волну, сейчас пройдет, — проговорил синеглазый, искоса на нее глядя и добавил уже другим тоном. — В шестидесяти километрах отсюда, в Славомир-аэропорту ждет пилот грузового самолета. Я уже оплатил два места. Ровно через час он взлетит, и если мы не успеем туда добраться, ждать не будет.

— Но верховный комиссар Пий убит… — тихо сказала Джин, задержав взгляд на дымящемся фонтане. — Это значит все, разве нет?

— Пока говорить рано, — покачал головой синеглазый. — Скорее всего, будет грызня между Лилейной Угрозой и теми, кто поддерживает порядок Догмы. Гражданская война, считай, уже началась, и мы с вами должны как можно скорее убраться из этой страны.

В хлопьях летящего по воздуху серого пепла, мешающегося со снежинками, Джин в последний раз посмотрела на полыхающие обломки Капитолия, и при виде этих руин сердце наполнилось жгучей радостью и пронзительной горечью, которая комом застыла в горле, соленой влагой подступила к ресницам.

— Твой конец близок, Догма — негромко сказала Джин и, не оборачиваясь, быстрым шагом пошла к машине.