Во власти (не)любви

ГЛАВА 20. Званый ужин

Вечером у Вацлава гости очень важной масти — одиннадцать комиссаров Догмы, среди которых хозяин Ирены, комиссар Квецень, — неприятный старик с острыми чертами лица и черными запавшими глазами. Он весь трясется, подавая Джин свое кашемировое пальто и, принимая его, она думает, что подкладывать под эту развалину молодую здоровую девушку- преступление.

В колоде не хватает только туза, но верховный комиссар Пий этот прием честью не почтил. И благодаря Ирене Джина знает почему — испугавшись покушения на свою персону, Пий, как гадюка, где-то затаился и вряд ли даже эти комиссары знают, где. Во всяком случае, точно не все.

Знает лишь Вацлав Кнедл.

Весь вечер он не сводит с Джин глаз. Ей ни разу не удается поймать его взгляд, но Джина физически ощущает его на себе, раздевающий, откровенный, как будто ему и дела нет до своих напыщенных гостей. Как будто заинтересованный вид, с которым Вацлав ведет беседу на важные для республики темы, не более чем маска, под которой скрываются совершенно иные мысли и эмоции.

А Джине наплевать — она знай себе порхает между столовой и кухней. Угадывая желание каждого, подливает виски и вино, подносит новые блюда и чистые полотенца, убирая грязные тарелки и скомканные салфетки. Она вовсе не кокетлива, не старается обратить на себя все мужское внимание, без чего прежняя Джин Моранте жить не могла.

Напротив, чернавка Джина тиха, услужлива и старается вести себя как можно незаметнее… Вот только это не особо помогает- комиссары откровенно пялятся на нее, а один из них, дядечка с аккуратной бородкой-эспаньолкой и ледяными глазами, даже говорит Вацлаву, нисколько не стесняясь самой девушки:

— Если в вашем доме, комиссар Кнедл, прислуживает чернавка с лицом голливудской звезды, то мессалина, которая ублажает вас в постели, тогда и вовсе небожительница.

Доротка и Эдита на этом сугубо мужском приеме, разумеется, не присутствовали, иначе бы дядечка не бросался так щедро комплиментами в адрес Лесьяк.

— На самом деле, комиссар Сбышек, Джина у меня такая одна, — усмехнулся Вацлав, не глядя на нее, но от одного тона, которым это было сказано, ее бросило в жар.

Неужели присутствующие за столом не слышали похотливого сладострастья, прозвучавшего в этой совершенно обычной фразе? Или ей после произошедшего в ванной теперь во всем мерещится скрытый смысл?

Это было неправильно и сладко, будто она попробовала умопомрачительно вкусный, но смертельно-ядовитый плод. Это было волнующе-противно — его прикосновения, пальцы и выражение глаз. Он знает, что она не испытывает к нему ответного чувства, или… Или она пытается обмануть не только Вацлава, но и себя.

Неважно! Все это уже совершенно неважно! Слова, которые она прочитала на экране протянутого курьером планшета, горят у Джины внутри. Горят, и ни за что не позволят смириться — все это время она думала, что Леоне предали ее, оставив в полном одиночестве, но это оказалось полной ерундой!

Небеса, как же здорово осознавать, что она не одна! И пусть Элизабет далеко, но чувство, будто ее теплая рука появилась из ниоткуда и крепко сжала руку Джин, не отпускает.

Где-то очень-очень далеко, в нормальном мире дочке Лиз уже десять месяцев. Интересно, покрестила она малышку или еще нет? Джина так хотела стать крестной…

Погруженная в грустные, но светлые мысли, Джин понесла гостям кроличье конфи, которое пестунья Ганна велела ей подавать по-ресторанному, в тарелке с толстым дном, плотно прикрытой блестящей полукруглой крышкой со смешно торчащей шишечкой-ручкой сверху.

To, что произошло следом, стало для нее полной неожиданностью. Ловко подняв хромированный клош, Джина отпрянула. В нос сразу же шибанул тошнотворно- сладкий запах тухлого мяса. Вместо аппетитного, несказанно-нежного и нежирного мяса перед Вацлавом Кнедлом на белой тарелке лежала полусгнившая кроличья голова. Маленькие жирненькие беловатые личинки с черными головками деловито копошились в полупустых глазницах, лезли из ноздрей и открытой пасти, полной оскаленных желтых зубов.

Почти одновременно с этим раздались брезгливые и возмущенные возгласы гостей — каждый, кто успел поднять крышку, получил в клоше свою часть от полуразложившейся тушки. У кого-то это были лапы, у кого-то филейная часть, у кого-то сердце и легкие, а бородатый комиссар Сбышек — большую порцию осклизлых сизых кишок, по которым ползали уже даже не личинки, а самые настоящие длинные коричневатые черви.

— Расстрелять! — хрипло каркнул бородатый, отскакивая от стола вместе со стулом.

— Расстрелять тупую сучку за то, что осмелилась на такую шутку с комиссарами республики Догма! Расстрелять прямо сейчас, но перед этим заставить ее сожрать этот полусгнивший труп кролика вместе со всеми его червями! Грязной шалаве — грязную смерть!

— Везет вам, комиссар Кнедл, на чернавок, — усмехнулся его сосед. — Прошлая в Лилейной Угрозе состояла, эта — тухлятину к столу подает.

— А может, она тоже из Угрозы? — вставил кто-то особо умный. — И все это — не просто дурная шутка, а акция протеста против Догмы?

— Перед расстрелом шлюху надо допросить! — не унимался Сбышек. — Везите ее в мое ведомство, я быстро развяжу ей язык.

— Умолкните, — один мрачный взгляд Вацлава остановил поток первосортной брани, низвергающейся изо рта Сбышека, да и остальных заставил присмиреть. — Я разберусь со своей чернавкой без помощи Ведомства Признаний, комиссар Сбышек.

— Это не я, — тихо, почти шепотом выдохнула Джина. — Я бы на это не пошла, клянусь!

— Иди в свою комнату, — взгляд Вацлава был физически тяжелым, и эта тяжесть будто придавила ее к земле. — Я поговорю с тобой позже.

Она поднималась по ступенькам очень медленно, пытаясь справиться с чувством обреченности и непоправимости произошедшего. О том, кто рассовал мертвечину по клошам, предназначенным первым лицам республики, и гадать было нечего. Месть Дороты Лесьяк оказалась на удивление продуманной и изощренной. Единственные два вопроса состояли в том, помогала ли ей Вафля, и откуда они разжились тушкой кролика. Но вчера утроба и мессалина ходили в магазин за покупками, и, очевидно, это для них проблемой не стало.

Если бы все произошло в обычный день, только при Вацлаве и его гареме — это одно. За торжественным ужином в присутствии первых комиссаров Догмы — уже другое. Как бы не относился к ней Вацлав Кнедл, все-таки своя рубашка ближе к телу. Логично, что сейчас ему нужно примерно ее наказать, чтобы не прослыть жалостливым по отношению к юбкам. Чтобы не прослыть слабым — иначе эти же комиссары, что так добродушно беседовали сегодня за столом, его же и сожрут. И Сбышек первым.

Отличную комбинацию провернула Доротка! Можно аплодировать стоя, хотя что-то подсказывает, что, задумывая пакость, Лесьяк и сама не предполагала, насколько это окажется шикарный ход.

Небеса, почему именно сегодня? Сегодня, когда у нее впервые появилась надежда? Сегодня, когда Джин узнала, что выход есть!

Доживет ли она до спасения? До «подходящего момента», как говорилось в сообщении… Доживет ли целой и невредимой, как физически, так и духовно, ведь Догма любит и умеет калечить непослушных юбок?

Зависит лишь от того, какие чувства к ней испытывает комиссар Кнедл.

Бродя по пустой комнате, Джин, никак не могла найти себе место. Посидела на кровати, посидела на стуле, посидела на подоконнике — как на иголках. Грызя костяшки пальцев, наблюдала в окно, как комиссары рассаживаются по своим роскошным черным автомобилям и выезжают на улицу. Перед тем, как усесться в салон, Сбышек поднял глаза и их взгляды встретились. Джин отпрянула от окна, ругая себя на чем свет стоит, но импульс уже был получен — в этом ей увиделся недобрый знак.

Дом погрузился в темноту. Пугающую, тихую темноту, в которой, казалось, прятались монстры. Хотелось затаиться в своей комнате и не высовываться до наступления утра. Но, разумеется, это было слабой, призрачной надеждой, которая разлетелась, как клочья дыма, потому что на стене зажглась зеленая лампочка вызова.