Во власти (не)любви

ГЛАВА 20.2

Скользя по темному коридору, она осторожно заглянула в темную прихожую, и, не удержавшись, в кухню, хотя последняя была совершенно не по пути. И там и там царил образцовый порядок. Интересно, кто все это убрал, да еще и посуду вымыл?

Скорее всего, Вацлав заставил это сделать виновницу произошедшего — Дороту Лесьяк. Скорее всего, в своей вине мессалина призналась. Но Джин не была наивна и понимала, что обвинят не того, кто это сделал, а того, кто не уследил. Она обязана была проверить клоши перед подачей на стол!

С несвойственной ей робостью Джин тихонько стучит в дверь, предупреждая, что она пришла, а затем входит в кабинет, освещенный лишь холодной голубоватой подсветкой книжных стеллажей и явно по виду антикварной лампой на его письменном столе в эркере.

Джин не сразу замечает Вацлава — кресло, в котором он сидит, повернуто спинкой к двери. Ей видна лишь его рука в черной кожаной перчатке, свободно лежащая на подлокотнике.

В перчатках?

Почему он в перчатках?

— Переоденься.

Поначалу его приказ непонятен, но затем, испуганная этими перчатками, Джин замечает лежащее на соседнем кресле платье, вид которого повергает ее в настоящий ступор. Это открытое блестящее красное платье! С ярко выраженной зоной декольте! Короткое! И, видимо, чтобы совсем ее добить, у подножья кресла стоят черные туфли-лодочки. На высоком, о небеса, каблуке!

А она и не думала, что настолько привыкла к черной робе и серому фартуку чернавки, что модельное платье и туфли вызовут в ней такую бурю эмоций!

— Или ты отвыкла носить такие вещи? — хоть и не видит, но тот час реагирует на ее замешательство он.

— Нет, — голос хриплый, как будто принадлежит не ей.

На самом деле он действительно принадлежит не ей, а Джине-чернавке, Джине- человеку, Джине-покорной служанке, которую так долго, старательно и, похоже, успешно лепит из нее Догма.

С искренним восхищением девушка трогает переливающуюся тяжелую ткань и с трудом сдерживает благоговейный стон, обнаружив под платьем пакет с нижним бельем и чулками. Черным, восхитительным, ажурным нижним бельем, подобранным с безупречным вкусом! На белом бумажном пакете — знакомый логотип модного в Вайорике бренда одежды.

Догма такого красивого белья для юбок не производит… И платьев, очевидно, тоже

— когда Джин скользнула в его упоительно шелковистое нутро, и жесткий ярлык впился ей в спину, отодрав его, Джин прочитала, что произведено это чудо было в Грацаяльском княжестве.

Последний, но немаловажный штрих — сдернуть с головы грубую серую косынку и вытащить из волос шпильки. Все до единой! Какое же это счастье — носить распущенные волосы! И почему Джин не ценила раньше? Ведь она и представить не могла, что когда-то это, так же, как и многое другое, станет для нее под запретом.

Впрочем, она ошиблась. Последний штрих — отороченная мехом темно-синяя бархатная накидка с капюшоном, которую Вацлав Кнедл накинул ей на плечи. Оказывается, что он сидел в кресле, уже одетый в свое черное пальто с хищно поднятым воротником.

Юбкам строго-настрого запрещено выходить из дома после наступления темноты, но, похоже, Вацлаву наплевать на заветы пестуньи Магды. Его подручный, тот самый, который привез Джин в этот дом, открывает перед ней дверцу машины, и комиссар руками в перчатках сам накидывает капюшон ей на голову. Увы, он тоже садится на заднее сиденье, рядом с ней, слишком близко к ней, и его властная, подчиняющая аура нервирует, точно так же, как будоражит ее обонятельные рецепторы тревожащий запах его туалетной воды.

Не считая неоновых огней, ночная Догма похожа на продвинутый город прошлого или отсталый — будущего. Полное отсутствие рекламы и женщин на улицах, немного мужчин и очень много патрульных с автоматами.

— Пригнись, — велит комиссар, когда один из постов останавливает машину.

Джин ничего не остается, как положить голову прямо ему на колени.

Что ждет там, куда он ее везет? Изощренное наказание за то, что произошло за ужином, на глазах у одиннадцати комиссаров? И почему Вацлав прячет ее от патрульных?

— Все в порядке, комиссар Кнедл? — не заглядывая в салон, почтительно интересуется рослый солдат, и у Джин отлегает от сердца, когда он их пропускает, услышав, что все хорошо.

Автомобиль останавливается около ничем не примечательной унылой двадцатиэтажки, теряющейся среди трех таких же. Внутри — обшарпанный подъезд, серые коридоры, исписанный граффити грузовой лифт, закрывающийся проржавелой пружинистой решеткой.

Джина смотрит на двери лифта, ощущая на себе немигающий взгляд стоящего к ней в профиль Вацлава. Алчный, пристальный взгляд, словно вбирающий в себя мельчайшую деталь ее образа.

В твоих венах течет трагедия, детка, черным маркером написано на дверях лифта. Звучит неутешительно, ей не хочется думать об этом, но тогда придется думать о Вацлаве Кнедле, глядя в его призрачно-серые глаза.

Вожделеющие глаза.

Они выходят на пятнадцатом этаже, где Вацлав уверенно открывает неприглядную обшитую дерматином дверь…

За этой дверью скрывается портал из Догмы в совершенно иной мир. Сверкающий, блестящий мир с роскошными холлами, с парадно одетыми мужчинами и женщинами в вечерних туалетах, с игорной зоной, барной стойкой, с певицей в боа, исполняющей джазовую композицию на высоких нотах.

Джин, ожидающая чего угодно, кроме этого, пошатнулась на своих высоких каблуках и была тут же цепко подхвачена Вацлавом под локоть.

— Что это? — слабо спросила. — Разве такие места в Догме не запрещены?

Переход на «ты» слишком резкий и к тому же она не добавила слово обращение «комиссар»…

— Запрещены… — усмехнулся Кнедл, подводя Джин к барной стойке. — Но если этого места не было, в Догме давно произошел переворот. Мужчинам, для которых, казалось бы, республика создала все условия, нужно периодически от нее отдыхать.

— А женщины? Кто все эти женщины?

— Странно, ты всегда казалась мне умной, Джин, — пожал плечами Вацлав.

Так вот оно что — оказывается, в Догме есть четвертая каста женщин, о которой чернавками, мессалинам и утробам не говорят. И эта четвертая каста называется…

— Жрицы любви, — кивнул Кнедл, словно прочитав ее мысли. — Эта каста создана по личному распоряжению моего дяди. Я был против, если тебе интересно, но все, чего мне удалось добиться — более приличный вид этого заведения. Изначально Пий задумывал это место настоящим домом разврата.

— Был против, но все равно приезжал сюда? — она выгнула бровь, ощущая себя прежней блестящей Джиной Моранте, и сделав глоток поданного барменом шампанского, добавила с иронией. — Впрочем, тебя понять можно… Ты ведь тут важная шишка, мог бы выбрать мессалину на любой вкус.

— Действительно полагаешь, что можешь меня понять, Джина? — его усмешка вышла мрачной и какой-то пугающей, как звериный оскал.

— Однажды мне не хватило ума и чуткости это сделать, — негромко ответила она, каждым миллиметром открытой кожи ощущая его взгляд. — Но я хочу попробовать еще раз…

На уровне двадцатого этажа законы Догмы не действуют. На уровне двадцатого этажа Джина входит в номер, по уровню роскоши не уступающий королевскому сьюту в Роял-Рице, самом фешенебельном отеле ее родного княжества. На уровне двадцатого этажа она подходит к огромному панорамному окну, прижимая к холодному стеклу дрожащие ладони. На уровне двадцатого этажа чувствует Вацлава Кнедла прямо позади себя.

Его руки чуть выше ее локтей сжимают так сильно, как оковы. Его едва ощутимое дыхание на ее виске, когда он заводит за ухо текучую прядь ее волос. Его поцелуй на шее, прямо на сонной артерии, будто это он вампир и хочет укусить.

— Значит, наказания за испорченный ужин не будет? — чуть прикрыв глаза, спрашивает Джин с едва заметной улыбкой, ощущая, как от предвкушения этой близости по всему телу пробегает трепетная дрожь. — А что же скажут комисса…

— Плевал я на комиссаров, — Вацлав резко разворачивает ее к себе и впивается в полуоткрытые манящие губы. — Только ты, Джина. Ты одна. Всегда.

Музыка этих слов сладостными аккордами отдается внизу живота, на который опускается его рука, скользя еще ниже, задирая подол и ощущая текстуру тончайшего кружева резинки чулок. Закусив губу, Джина впивается в его плечи и чуть раздвигает ноги, давая его пальцам ощутить шелковистую материю трусиков, насквозь пропитавшихся влагой.

Она чувствует, что Вацлав растягивает каждое мгновение, наслаждается каждым крохотным прикосновением и то, что он еще способен медлить, а не взял ее прямо на этом ковре, раздражает и провоцирует желание распалить его настолько, чтобы он потерял свой извечный контроль.

Он мечтал об этом столько лет… Так пусть узнает, насколько смехотворными были его мечты по сравнению с головокружительной реальностью. Ведь если отдавать — то отдавать сполна. Отдать ему все, что у нее есть. Потом она заберет намного больше.

Не прерывая зрительного контакта, Джина выскользнула из платья и, оставшись в одном нижнем белье и чулках, прижалась к нему соблазнительной грудью, упакованной в атлас лифчика. Она знала, что выглядит потрясающе, знала, как аппетитны ее формы, знала, как волшебно контрастирует со сливочно-белой кожей черное кружево белья.

Осторожно потянув его галстук, Джин провела его кончиком по своей шее и, лаская, положила в ложбинку между своих грудей, чтобы медленными движениями пропустить его через лифчик. Верх-вниз, вверх-вниз, трение плотной текстурной ткани о ее кожу, казалось, раздражало каждое нервное окончание полуобнаженного тела…

— Расскажи, как хотел меня, Вацлав, — прошептала она, закусив нижнюю губу, и, расстегивая аккуратно застегнутые пуговки рубашки, припала губами к его сошедшему с ума пульсу на сонной артерии. — Расскажи… Теперь мне действительно стало интересно…

И все — она смело могла себя поздравить, потому что раздражающий самоконтроль Вацлава Кнедла разлетелся вдребезги. Он просто забрал ее. После стольких лет наконец-то забрал все, что ему причиталось. Забрал с лихвой.

Черным шелком застелена ночь. Каждый вдох переплавлен в небо. В сладострастных стонах зацелован каждый звук. И долгожданная дрожь вторжения проходит по телу, отправляя сознание в иные, неизведанные пределы, где скрещиваются их тела, скрещиваются судьбы. И подчиняясь дивной ритмике пленительных движений, Джин рвется ему навстречу, как будто всю свою жизнь стремилась стать с ним единым целым.

И словно в насмешку, на периферии сознания чей-то голос, похожий на голос Надин Делиль, едва слышно произносит: «Дура! Ты могла раньше…». Но она раздраженно велит голосу сгинуть, и есть только Вацлав Кнедл — его чувственные губы, трепетные руки, и его красивое обнаженное мужское тело, восхищающее в тяжелом размахе неизвестного ей до этого чувства обожанья.

Но даже на том пике, куда он ее вывел, на головокружительной высоте, в сладких судорогах подступающего оргазма Джин снова услышала это обидное «Дура…» и лишь его имя, которое она в упоении простонала, помогло заглушить насмешливый внутренний голос.

Его радужная оболочка были ясной. Призрачно-серый туман ушел, сгинул, как не бывало. Из устремленных на нее глаз Вацлава смотрела бездна. И кончая, Джин сорвалась, рухнула в небо над этой бездной, успев затянуть за руку и его…

А потом падала и падала снова, каждый раз думая, что это в последний раз. Но каждый раз Вацлав возвращал ее, возвращал снова и снова…

— Я боюсь твоего дядю, — негромко сказала Джин, когда небо над Догмой стало окрашиваться в светло-розовый, неподобающе нежный для этой республики цвет. — Кажется, он положил на меня глаз и хочет увезти.

Могла ли она подумать пять лет назад, что будет, разморенная, лежать на груди обнаженного Вацлава Кнедла, крепко переплетя с ним пальцы рук?

— Если что-то такое у него и промелькнуло, то сейчас, скорее всего, он об этом забыл, — отозвался Вацлав, перекинув ее волосы с одного плеча на другое. — Свою безопасность Пий ставит превыше всего. И комфорт, разумеется. Иногда он, правда, с ним перебарщивает, и комфорт переходит в невиданную роскошь.

— Комфорт? — удивилась Джин. — Я слышала, что после покушения верховный не особо показывается на людях, попросту говоря, прячется… Но как можно прятаться с роскошью? Вот у моего отца тоже… была сложная ситуация, так его служба безопасности запрятала вообще в какой-то домик посреди острова в Краевом море! Без электричества и… прочих удобств. Ну и папа ничего, ему вроде как понравилось даже побыть вдали от цивилизации. Приехал вот с такой бородищей! Как отшельник какой-то…

— Пий не такой, — поморщился Вацлав. — Ему подавай все и сразу… На домик посреди острова он явно не согласился.

— И где же ты его спрятал? — непринужденно поинтересовалась Джин. — Да ко всему прочему и в роскошных условиях!

— Там, куда Лилейной Угрозе никогда не прорваться, — проговорил Кнедл, и его пальцы, очерчивающие овал ее лица, остановились на ее губах. — В ротонде самого Капитолия.