Всегда моя

29

Вивиан

Завтра была годовщина смерти моей мамы. И еще — канун Дня святого Валентина, так что на работе у меня был аврал. Нико предстояло дежурить следующие несколько дней, а я прямо с работы зашла к папе, потому что Эшлан только что вернулась домой. Мы всегда были вместе в этот день, где бы ни находились. Эверли неизменно прилетала, откуда бы она ни была, и остальные тоже приезжали. Папа всегда брал на этой неделе отпуск в пожарной части — думаю, это было время, когда он просто скорбел. Маму мы вернуть не могли, и я не до конца понимала, зачем мы каждый год собирались именно сейчас… Но это помогало хоть немного успокоить боль, которая жила во мне все эти годы. Дженсен никогда этого не понимал. Говорил, что горевание маму не вернет, и не мог взять в толк, почему я каждый год впадаю в темное состояние, когда приближается эта дата. Он считал, что я порчу себе День святого Валентина, но я никогда не испытывала к этому празднику того трепета, что другие. Надеюсь, это не отражалось на выпечке, ведь обычно в эти дни я вкладывала в нее все силы. Нико всегда понимал. Может, мы просто умели чувствовать чужую боль. В такие дни он звонил чаще, интересовался, как я, и вытаскивал меня из того оцепенения, что накрывало.

Я открыла дверь, и в нос ударил запах чеснока и масла — аж слюнки потекли.

— Привет, — позвала я, и Эшлан, слетев с лестницы, влетела прямо в мои объятия.

У нашей младшей сестры было огромное сердце. Она все переживала глубоко и искренне верила, что объятия могут вылечить все. Иногда она была права.

— Привет, — отозвалась она, отстранившись с улыбкой. — Скажи, что ты принесла овсяное печенье с шоколадом?

Я протянула ей коробку и рассмеялась:

— Конечно. Печенье и объятия могут исправить все, верно? Как папа?

— Вроде нормально. Но ты же знаешь, что он об этом не говорит. Мы же завтра все вместе поедем на кладбище?

— Такой план, — кивнула я, проходя на кухню.

— Привет, милая. Как прошел день? — спросил папа, ставя на середину стола большую миску со спагетти и своим фирменным соусом.

— Хорошо. И пахнет обалденно, — сказала я, пока Эверли ставила корзинку с чесночным хлебом, а Шарлотта — деревянную миску с любимым салатом Цезарь.

— А где Дилли? — спросила я. Сегодня она не работала — у нее скоро большой экзамен, а горе она переживала, всегда уходя в себя.

— Я здесь! — крикнула Дилан, спускаясь по лестнице так, будто выходила на сцену, как всегда.

Мы расселись и стали вспоминать истории про маму. Но я утонула в воспоминании о последнем дне, когда видела ее живой. Оно никогда не отпускало. Эверли тогда с головой ушла в учебу в выпускном классе и в выбор колледжа. Думаю, так она просто отгораживалась от того, что мама умирала на глазах. Близняшки были в средней школе, погруженные в кружки и секции, а Эшлан пряталась в книгах, как всегда. А я провела тот год, изучая, что значит рак поджелудочной четвертой стадии. Мама с папой говорили, что она будет бороться, но я быстро поняла — она лишь покупает время. Пытается остаться дольше, чем позволяет тело, и платит за это адскими муками. Последние месяцы я почти не ходила в школу. Почему-то именно я стала сиделкой и мне это нравилось. Нико приносил мне домашку, садился у маминой кровати и рассказывал ей о мечтах играть в футбол. К концу болезни визитов стало меньше — людям было тяжело видеть, как она угасает. Мама не хотела в хоспис — хотела умереть дома. Папа продолжал работать: страховка покрывала лечение, а зарплата держала нас на плаву. А я сидела у ее кровати день за днем. Нико приходил каждый день, неважно, в каком она была состоянии. Он никогда не морщился и не отворачивался. И с ним я не чувствовала себя одинокой.

— Тебе надо пить, мама, — говорила я, поднося стакан к ее потрескавшимся губам.

Медсестра, что приходила раз в день, сказала, что это поможет, и я старалась.

— Моя милая Виви… тебе надо быть в школе, — тихо, почти шепотом.

— Я именно там, где хочу быть. Не волнуйся. Все в порядке: у близняшек сегодня матч, Эверли пойдет их поддержать, папа в части, звонит каждые пару часов, а Эшлан осталась в библиотеке.

Мама сжала мою руку.

— Тебе не надо здесь сидеть, малышка. Прости, что хотела домой. Мне нужно чувствовать вас рядом. Но я не должна была втягивать тебя в это.

Ее голос сорвался на всхлип, и в груди у меня что-то сжалось. Не знаю, есть ли у врачей название для того, что я чувствовала: постоянная ноющая боль в груди, как будто каждый день сердце ломалось еще чуть-чуть.

Мы с папой выработали систему: в его выходные он был с мамой, в рабочие дни — я. Школа шла навстречу: мама когда-то там училась, а директор был ее одноклассником. Я успевала в учебе — она много спала, и я делала задания рядом с ней. Весь город скорбел — маму любили все.

Ее кровать стояла прямо в гостиной, теперь больше похожей на палату. Кресло-коляска, приборы, писк которых стал для меня фоном жизни. Уже три недели, как ее перевели на хоспис, — от плохого к худшему. Мы с сестрами дежурили ночами на диване, если папа был на работе. Когда он был дома, он спал рядом с мамой, и я часто спускалась ночью и видела его руку, обнимающую ее, и темные круги под глазами. Смотреть, как любовь всей его жизни уходит, — такого ни один человек не заслуживает.

Я прибавила звук на телевизоре.

— Вот, та передача про ремонт, что ты любишь. Я знаю, глаза не держатся открытыми, но тебе понравится: они переделывают старую ферму, как у нас, — сказала я, забираясь к ней в кровать.

— Я помню, как мы купили этот дом… Я была беременна близняшками, а вы с Эверли носились по нему, — еле слышно прошептала она.

— Я тоже помню.

— Я люблю тебя всем сердцем, малышка, — сказала она так тихо, что я едва расслышала. Она уже засыпала.

Смотреть, как страдает тот, кого любишь, — невыносимо. Лекарства от маминой болезни не было. Как не было и лекарства от боли для тех, кто любил и терял ее.

Я придвинулась ближе, слушая ее сердце, и слезы капали мне на руку, перехватывая дыхание. Ее тихое, поверхностное дыхание успокаивало, и я задремала рядом.

Звонок в дверь вырвал меня из сна. Я резко села. Сколько я проспала? Час даже не прошел. Но отрываться от редкого сна было почти физической болью.

— Наверное, это Нико с домашкой, — прошептала я, убирая волосы с ее лица.

Ее грудь не поднималась.

Ее губы не шевелились.

Холодный страх сжал меня изнутри.

— Мам? — выдохнула я, но слово сорвалось в рыдание. Прислонила ухо к ее губам — тишина. Щекой к груди — тишина.

Из меня вырвался звук, которого я никогда прежде не слышала. Я накрыла ее рот своим и вдула воздух. На курсах по первой помощи меня учили этому, но я никогда не думала, что делаю это с собственной матерью.

Я давила на ее грудь, и слезы капали на нее, как дождь с неба.

— Мама! Вернись! — кричала я.

Где-то вдалеке я услышала голос Нико. Может, он вызывал помощь, может, говорил со мной. Не знаю. Не заметила, когда он вбежал в дом.

Я все еще дышала в нее, вдавливала ладони в ее грудь.

Я верила, что смогу вернуть ее.

Но глаза застилали слезы, и мама лежала неподвижно. Я давила сильнее. Дышала глубже. Надеялась сильнее.

Если я не остановлюсь, я смогу ее оживить.

Чьи-то крепкие руки обняли меня. Знакомые, надежные, даже тогда — в подростковом возрасте.

— Пчелка, ее больше нет.

— Нет, — выдохнула я, хрипло и устало, и снова вдохнула в нее воздух.

Дыши, мама.

Вдали завыли сирены, и все вокруг будто замедлилось. В дом ворвались трое и отодвинули меня. Нико обнял меня, и когда я осела на пол, он опустился вместе со мной, усадив на колени.

На предплечье упали чьи-то слезы — я обернулась и увидела их в его серых глазах. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Ни когда отец бил его так, что он его рвало кровью. Ни когда тушил сигареты о его кожу. Ни когда ломал ему ребра.

Но сегодня он плакал.

В дом ворвался отец, и наши взгляды встретились.

Боль.

Отчаяние.

Горе.

Он рухнул на колени и выкрикнул ее имя. Я уткнулась лицом в грудь Нико — я не могла вынести больше ни секунды. Он держал меня, пока маму выносили, и остался рядом не только этой ночью, но и в течение недель, что я плакала по ней.

Потому что она ушла. И забрала с собой часть моего сердца.

— Алло, земля вызывает Виви, — сказала Дилан. — Папа только что спросил, останешься ли ты сегодня ночевать?

— Нет. Поеду домой после ужина.

Сегодня я хотела побыть одна. Этот дом был напоминанием о тех последних минутах. Жестокой реальностью. Здесь жила и лучшая, и худшая память моей жизни. Но с завтрашней тьмой, нависающей надо мной, я хотела лечь спать у себя. Хотела поплакать, не боясь расстроить сестер.

— Хочешь, я останусь с тобой? — спросила Эверли.

— Нет. Все в порядке, девочки. Я вернусь утром, чтобы поехать вместе на кладбище.

Эверли внимательно посмотрела на меня. Я знала — она всегда чувствовала вину из-за того, что именно я была рядом с мамой, когда она умерла. Папа уговаривал меня поговорить об этом с кем-то, но я никогда не видела в этом смысла. Правда в том, что я была именно там, где хотела быть. Я бы повторила все снова, только чтобы провести с ней то время. Как бы ни было грустно, мама чувствовала биение моего сердца, когда сделала последний вдох. Она ушла не в одиночестве.

— Так, Эв получила ответ от Lions, — сказала Дилан с хитрой улыбкой, шевеля бровями. — Кажется, мистеру Супер-сексуальному Хоуку срочно нужна помощь хорошего доктора.

— А. Я не доктор. Б. Сейчас вообще-то не время для этого. Оцени обстановку, Дилли, — Эверли вскинула руки.

— А я думаю, как раз самое время, — неожиданно сказал папа. — Мама бы тобой очень гордилась.

Эверли кивнула и промокнула глаза, чтобы не дать слезам пролиться.

— В общем, у него травма колена, но тренер считает, что там все сложнее. Хочет, чтобы я снова приехала и встретилась с ним. Мы не виделись уже много лет, так что я не знаю, хочу ли вообще это делать. Может, из этого ничего и не выйдет. К тому же у меня еще одно интервью с футбольной командой в Техасе, они пригласили меня на следующей неделе.

Разговор продолжился, пока мы доедали ужин. Я только и думала, как бы скорее уехать. Каждый год в это время на плечи ложилась тяжесть, от которой было трудно дышать. Я обняла сестер, поцеловала папу в щеку и вышла к машине.

Подъехав к своему дому, я заглушила двигатель — и эмоции накрыли меня с головой. Ком в горле был таким, что глотать стало больно. Я вцепилась в руль, и слезы сами побежали по щекам. Из горла вырвался всхлип, и я не стала его сдерживать.

Легкий стук в стекло заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Нико.

Я открыла дверь и вышла из машины.

— Что ты здесь делаешь? — прохрипела я, чувствуя, как слезы все еще катятся.

— А где же мне еще быть, Пчелка? — Он притянул меня к себе, и я обвила его талию ногами, пока он нес меня в дом. Уткнулась лицом ему в шею, не переставая плакать. Он усадил меня на кухонный стол и встал между моих колен.

— Я думала, ты на смене? — Мой голос дрожал, пока он убирал волосы с моего лица.

— Подумал, что ты можешь нуждаться во мне сегодня и завтра, так что попросил Толлбоя подменить.

Я кивнула. Он был здесь.

Он всегда был здесь, когда он был нужен мне больше всего.