Я тебя никому не отдам

Глава 19

Давид

Три дня. Три долгих дня Аля не приходит в себя. И я — взрослый мужик — не нахожу себе места, мечусь, как дикий зверь в клетке, что заперли, лишая в жизни самого родного, дорогого, что у него есть. И сейчас то, что так дорого мне — спит, не приходит в сознание, неопределённость раздирает меня на части, делая слабым и беспомощным человеком, который не может помочь, не может ничего, чтобы она поскорее пришла в себя, открыла свои прелестные глазки.

Пусть бы она кричала, приказывала уйди, злилась, но только бы пришла в себя, проснулась. Это всё, что я сейчас прошу.

Никогда бы не мог подумать, что в моей жизни появится девушка, которая будет для меня и раем и слабостью, из-за которой я буду ощущать все эти эмоции, что сейчас раздирают всего меня. Чувствую себя беспомощным. Слабым. Тем, кто не может сделать ничего, кроме как сидеть рядом и смотреть, и ждать, когда чудо случится, и Саша очнётся.

Я взрослый, сильный мужик, сейчас выгляжу слабым, никчёмным, который только и может делать, что смотреть на бледную, хрупкую, сломленную девочку, которая спит, не открывает свои прекрасные глаза, в которых ураган, а душа наполнена светом.

Что говорят врачи?

Они не могут объяснить, почему девушка не приходит в себя, только что у неё сложное повреждение позвоночника, вследствие чего возможна полная потеря движения. Может, подсознательно Саша чувствует, что случилось что-то страшное, из-за чего она просто не сможет жить, не сможет танцевать, и её мечтам не суждено сбыться? Она жила балетом, жила стремлением к своей мечте. А сейчас всё это потеряно, безвозвратно утрачено. И всё, что её ждёт — инвалидное кресло.

От понимания всего этого мне становится не по себе, выворачивает наизнанку, сдирая заживо с меня кожу, потому как не думаю — знаю, что будет творится с моей девочкой, когда она проснётся и не почувствует своих ног. И моё сердце мучает мука, что заполняет всего меня. Невыносимо будет видеть боль, потерянность в её глазах. Отчаяние, которое заполнит маленькую девочку, которая так мечтала летать, но сейчас её крылья подрезали, вырвали с корнем, причиняя адскую боль, что ты умираешь, не смея даже сделать полноценный вдох. Губя себя намеренно, потому так жить невозможно.

Невозможно существовать в этой жизни, когда всё, что ты чувствуешь — это боль, всё, что видишь — лишь инвалидное кресло, с которым ты не расстанешься до конца твоей жизни.

Меня затапливает злость, адская ярость. Из-за которой я хочу всё снести в этой чёртовой больнице. Хочу найти такой предмет, чтобы он мог отмотать время назад и изменить его. Убедить себя самого, что не нужно отгонять плохое предчувствие, а прислушаться к себе и не дать Але сесть в ту злополучную машину, что изменила её жизнь от и до. Чтобы не было всего того, что сейчас разворачивается у меня перед глазами.

Из последних сил сдерживаю себя, чтобы не сделать шаг в сторону той самой палаты, в которой находится тот, кто убил мою девочку, разбил её мечту в пух и прах, развеяв пепел по ветру. Один лишь шаг отделяет меня от того, чтобы сделать то, что крутится в голове вот уже третий день с тех пор, как я увидел Алю в той самой машине.

Этот недоносок отделался лишь тяжёлым сотрясением и несколькими переломами, тогда как моя девочка не сможет ходить, останется прикованной к инвалидному креслу. Мне хочется свернуть ему шею, убить, закопать безжалостно как собаку, но даже самая паршивая шавка достойна любви и сострадания куда больше, чем этот скот.

Меня сдерживает лишь то, что если я сделаю всё то, что крутится у меня в голове, требуя расправы, то, когда Саша очнётся, меня не будет с ней рядом, потому что за совершённое убийство полагается наказание. Я не смогу успокоить её, взять за руку, посмотреть ей в глаза, дать понять, что я рядом и никогда и никуда больше не уйду. Что мы со всем справимся вместе. И обязательно… Обязательно моя девочка встанет на ноги.

Да, будет сложно, но я сделаю всё, чтобы она встала и осуществила свою мечту. Найду лучших врачей, отдам миллионы. Отдам всё, что у меня есть. Главное, чтобы не было в её глазах боли, страха, отчаяния.

Мысли роятся в моей голове, хаотично сменяя друг друга.

Страх окутывает мою душу, стоит только подумать, что Саша может сделать что-то с собой. Я боюсь её потерять, едва обретя.

Этот страх парализует, не даёт сделать вдох, окутывает чёрной злой пеленой, лишая кислорода. И от этого я ещё больше боюсь отходить от неё хоть на пару минут. Но в компании много работы, которая требует моего личного присутствия, поэтому приходится отлучаться с утра, а вечером вновь приезжать, сидеть рядом с её кроватью, не отрывая от неё своего взгляда. Сидеть до самого утра, потом уезжать, попрощавшись с ней прикосновением губ, и шепча, что я скоро к ней вернусь.

Если посчитать, сколько времени я спал за три трое суток, то выйдет всего несколько часов. И то, когда удавалось заснуть, я метался, то и дело просыпаясь. Я так боялся пропустить пробуждение Али, что даже ночевал в клинике — либо в её палате на стуле, либо в коридоре. Потому что её реакция на парализованные ноги может быть непредсказуемой: от тяжёлой депрессии до желания покончить собой. О последнем даже страшно подумать. И поэтому я должен быть рядом, когда она придёт в себя.

Смотрю неотрывно, как моя девочка лежит в полумраке на кровати. Из худенькой правой руки вьётся трубка капельницы, на лицо надета специальная маска, глаза закрыты.

Тишину нарушает вибрация телефона. Достал его, посмотрел на дисплей, где высветилось имя мачехи.

При воспоминании об этой женщине в груди поднимается ярость, такая, что трудно с ней справиться, притупить, она становится только больше.

Помню то мгновение очень отчётливо, сжимая руки в кулаки. В тот момент мне хотелось крушить всё на свете, что ни попадалось бы мне на глаза. Лишь обуздав свою ярость, я сумел не ринуться убивать тварь, из-за которого Аля прикована к инвалидному креслу, а потом взял телефон и всё-таки набрал отца.

Услышав всё, что случилось, он сказал, что они приедут, но они так и не появились. Ни отец, ни мать Саши, которая должна дежурить тут, не отходя от дочери ни на минуту. Но вместо этого она позвонила лишь два раза за трое суток, спросив, как дочь — и всё.

Чёрт бы побрал, всё!

Ольга ни разу не приехала проведать дочь. Лишь сухой вопрос “Как она?” и мой ответ, что всё так же “стабильно”, после которого она прерывает разговор, с минуту помолчав в трубку. И вот сейчас я не могу одного понять — зачем она звонит? Чтобы что: узнать, как состояние Саши, а потом отключиться?

Для чего это, чёрт бы побрал?

— Да, — отвечаю холодно и отстранённо. Мне нет дела до её чувств и всего остального. Я не намерен после всего разговаривать с ней уважительно. Она недостойна этого. Даже ради отца.

Эту женщину я всё больше ненавижу, поскольку ей нет никакого дела до родной дочери.

— Здравствуй, Давид, — по ту сторону слышу сухое приветствие, и меня гложет чувство, что она звонит, чтобы просто отдать некую дань: что вот она позвонила узнать, как состояние Саши — свой материнский долг она исполнила. Всё, что от неё требуется.

И от этого ещё больше закипает кровь в жилах, ярость пробирается во все уголки моей души. Лишь ради Александры я притупляю свои чёрные эмоции. Потому что я единственный, кому она нужна просто потому, что она есть.

— Здравствуйте, Ольга, — отвечаю в тон ей. — Если вы вновь звоните, чтобы просто спросить, как Саша, то ответ не изменится, — говорю жёстко. Не получается контролировать все свои эмоции. — Саша всё так же без сознания. Но вместо того, чтобы звонить, лучше бы взяли и приехали, — не выдерживаю, срываюсь.

— Не тебе меня учить, что и как мне делать, — не уступает мне.

— Мне! — рычу, резко поднимаюсь со своего стула, иду к двери.

Выхожу из Сашиной палаты, отхожу чуть дальше, не прерывая звонок.

— Вы её мать и должны, обязаны быть рядом с дочерью, которой, когда она очнётся, нужна будет ваша поддержка. Вы знаете, как Аля любит балет, и осознание того, что после аварии она окажется в инвалидном кресле, будет для неё ужасным ударом, но вы вместо того, чтобы быть с ней рядом, отворачиваетесь от неё. Вы не мать! — припечатываю, зло рыкнув. — И недостойны этого звания, — последнее, что говорю и сбрасываю звонок.

Тяжело дышу, пытаясь успокоить ярость, не снести тут к фигам всё на свете. Не выдержав всё же, кулак врезается в белоснежную стену, от удара побелка сыплется вниз мелкой мозаикой. Упираюсь лбом в стену, прикрываю глаза.

Вдыхаю через нос, шумно выдыхаю через рот, проделывая эти манипуляции до тех пор, пока не успокаиваюсь, и моё дыхание не приходит в норму, как и все чувства, хоть и сложно совладать со своими эмоциями, которые рвутся наружу.

За стенами больницы глубокая ночь. В здании почти никого не осталось. Лишь дежурный врач и охранники, которые каждый вечер пытаются меня выпроводить домой. Но я не могу оставить Алю одну. Всё равно уснуть не смогу, думая и переживая об этой девочке, что забралась ко мне слишком глубоко.

Притупив свои эмоции, разворачиваюсь и захожу в палату. Подхожу к кровати, вновь усаживаюсь на стул. Скрещиваю руки на груди, неотрывно смотрю на свою девочку, что всё так же не подаёт признаков жизни, как будто спит, но вот-вот проснётся, стоит только позвать её, смакуя на языке её имя.

Одинокая луна освещает её аккуратное личико. Впитываю каждую её черточку в себя: аккуратный носик, пухлые сладкие губки, вкус которых помню и ощущаю до сих пор, длинные пушистые реснички и волосы, что разметались по подушки. Маленькая хрупкая куколка.

