Я тебя никому не отдам

Глава 29

Александра (Аля)

Я прижималась к Давиду всё крепче и крепче, словно боялась, что в этот момент он мог раствориться и оставить меня одну. Как в том страшном сне, когда он был рядом, нежно смотрел на меня, а потом исчез, оставив меня замерзать без его тепла, нежности во взгляде, и того, что я до сих пор не могу определить, понять, что скрывается за его тьмой, бездной, которая накрывает меня, как пелена, не давая глубоко вздохнуть.

Сейчас я понимаю, как до жути боюсь его потерять, боюсь, что он действительно исчезнет из моей жизни. Я так привыкла, что он постоянно со мной. Приходит, сидит рядом… Пусть мы и не разговаривали, но и это не так важно. Важно другое, когда несмотря ни на что человек остаётся рядом, как бы ты ни прогонял его — он всё равно находится рядом, смотрит на тебя, и ты видишь всю его нежность, теплоту во взгляде. Но не понимаешь до конца, что это значит и как с этим жить.

В груди какое-то непонятное чувство, которое хочется схватить обеими руками и задержать, крепко, но бережно сжать, чтобы оно не исчезло, не растворилось, оставив лишь прозрачный туман, который окутывает тебя лёгкой пеленой. Но в то же время ты замерзаешь без него. Постепенно холодеют ноги, подбираясь всё выше к твоему телу. И вот ты уже не чувствуешь ног, живота, кончиков пальцев… Он подбирается к твоему сердцу, замораживая его.

И всё, что ты чувствуешь в этот момент и дальше — лишь холод, одиночество.

А рядом с Давидом всё по-другому. Я словно живу, дышу и вновь воскресаю. И с каждым днём всё чётче, с каждой минутой, секундой понимаю, что только ему под силу меня погубить одним лишь словом, жестом, взглядом. Вот он — мой палач, моя погибель. Моя смерть, от которой мне никогда не спрятаться. Да я и сама этого не хочу, потому что в этот момент я сдаюсь ему, отдаю все чувства, и только ему решать, что делать со мной, с моей жизнью.

— Прости, — хрипло шепчу онемевшими губами. Закусываю нижнюю губу, чтобы не расплакаться, не показать ему своей слабости, свои слёзы.

Я должна быть сильной, как бы меня внутри сейчас ни трясло. Я всегда была сильной. Тогда почему сейчас я стала такой слабой, словно из меня всю жизнь, силу выкачали?

— Прости, — вновь слетает с моих губ, и я зарываюсь лицом в его шею, делаю глубокий вдох, вновь воскрешая себя. — Прости, — прошу в сотый раз прощения за свою глупость, что совершила, и боюсь, что у брата из-за меня будут проблемы, а я, чёрт возьми, этого не хочу. Не хочу быть виной, обузой для него. Головной болью, от которой хочется как можно скорее избавиться, излечиться. Не хочу.

Но сводный брат молчит. Ничего не говорит, и моё сердце выбивает в этот момент чечётку, боясь услышать от него ужасные слова, которые разобьют меня, воткнут в моё сердце острый кинжал. Я боюсь его потерять.

Давид ничего не говорит, но… Сжимает меня своими руками крепче. Целует в висок с такой нежностью, что моё тело, которое всё это время было натянутым, как струна, расслабляется. Я льну к нему ещё ближе. В его объятия, чтобы насладиться и отдать ему всё своё тепло, чтобы он понял, как он мне нужен, важен. Что без него в этом жестоком мире тяжело и просто невозможно.

— Малышка, что же ты делаешь? — слышу в макушку не теплый, а всё ещё злой голос, от которого мурашки бегут по телу. — Ты понимаешь, что могло случиться? Почему ты такая, Аля?

— Глупая? — произношу тихо, но он слышит — не может не слышать.

— Да, Саша, — голос твёрдый, а мне хочется, чтобы он не злился на меня, не обижался. — Беспечная. Маленькая. Но… — замолкает, ничего не говорит, а моё сердце в этот момент замирает вместе с его словами.

Что он хотел сказать? Что? Я для него так же важна, как и он для меня?

Но он вновь молчит, словно не решаясь что-то сказать, признаться мне в чём-то. Что же это? Но он молчит…

— Я не думала, что так всё будет, Давид. У тебя теперь из-за меня будут проблемы? — поднимаю голову — хочу увидеть его глаза и узнать, что в них, в душе. Что он чувствует в этот момент.

А в них ураган, злость, смешанная с какой-то дикой яростью, которая сметает всё на своём пути. Я впервые вижу его таким, и мне — нет, мне не страшно, мне боязно за него.

Полонский убирает одну руку с моей спины, перемещая её на пострадавшую щёку. Мужчина касается осторожно, ласково, но я всё равно зажмуриваю глаза, потому что она всё ещё горит, жжёт. И как бы мне ни хотелось скрыть, что мне больно, не получается, и Давид ещё сильнее напрягается. Его тело каменеет ещё сильнее — хотя куда уж сильнее, когда он и так словно восковая фигура.

— Больно? — спрашивает, но на мой вопрос не отвечает.

Машу головой — не хочу, чтобы он ещё сильнее злился.

— Почему ты никого не позвала, как только он появился в твоей палате? Почему ты сразу не закричала, Аля? — с каждым новым словом в его голосе всё чётче звучит сталь, которую сложно перерубить, сломать.

— Я… Я… — я не знаю, что сказать, потому что да, мне нет оправдания за мой глупый поступок, потому что да — я виновата. И Давид имеет право сейчас на меня кричать, злиться.

— Я не думала, что так всё будет, Давид, — всё же выжимаю из себя слова, хоть и говорить очень тяжело. Тяжело. — Он никогда не был таким злым. Ни разу, Давид. Я испугалась, — мой голос дрожит, и я вновь прижимаюсь к его плечу, ища тепло, защищённость, которую мне даёт только этот человек.

— Аля, я не переживаю и не боюсь за себя. Я здоровый, взрослый мужик, и со мной ничего плохо не случится, но с тобой… Саша, чёрт возьми, — взрывается на всю палату, отчего я вздрагиваю, — он мог что угодно сделать с тобой, потому что сейчас ты как никогда слаба и не можешь сама за себя постоять, — киваю, потому что понимаю, что он прав. Прав во всём. От начала и до конца.

— А если бы я сегодня уехал на работу и меня не было поблизости… Понимаешь, что бы было…?

И я опять киваю, потому что понимаю, понимаю, что бы было тогда, и неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы сводного брата не было поблизости. Нет, конечно, я находилась в клинике, и кто-нибудь всё равно бы зашёл ко мне, но неизвестно, в какой бы момент, и что именно Александр замышлял.

— Мне даже страшно думать о том, что могло бы случиться. Я боялся, Аля… впервые в жизни боялся не успеть на твой крик, — вновь поцелуй в висок, и я чувствую всем телом, как он дрожит.

И я спешу его успокоить.

— Со мной всё хорошо, Давид. Хорошо, — ласково провожу ладонью по груди в успокаивающем жесте и постепенно чувствую, как его отпускает. — Я здесь. С тобой. И ты… — на миг замираю, а потом лечу вниз. — Не исчезай из моей жизни. Я не смогу… Не смогу без тебя, Давид, — поднимаю на него свой взгляд, а мужчина прижимает меня к себе, приподнимая выше за талию, так что мы оказываемся на одном уровне.

Сталкиваюсь своим лбом с его, прикрываю глаза и наслаждаюсь его близостью, насколько он сейчас со мной близко, рядом. Да, Давид вновь молчит, и из-за этого где-то глубоко в моей душе царапает длинными острыми когтями кошка, причиняя мне боль. Стараюсь заглушить это чувство, чтобы не навязываться ему. Не хочу жалости Полонского, которой и так в избыток. Поэтому я закрываю, запирая эти чувства на замок, и выкидываю ключ далеко. Сейчас неважно, что он молчит, а главное, что в этот момент он рядом со мной. Здесь. Со мной. А не где-то там далеко. С Ланой, с которой, уверена, у них до сих пор что-то есть. Главное, что мужчина сейчас рядом со мной, прижимает к своей груди крепко.

— Мы поставим тебя обязательно на ноги, — говорит, а я качаю головой, потому что это нереально.

Нереально из-за моего диагноза, который стал приговором не только моей мечте, которой я жила, дышала, но и вообще всей моей жизни — в том числе жизни рядом с этим человеком, который делает для меня многое. Между нами слишком много всего, чтобы были “мы”. Поэтому “нас” никогда не было и не будет. Я, наверное, должна с этим смириться, но почему-то не получается.

— Ты же знаешь, что это невозможно, Давид, — открываю глаза и смотрю в хмурое лицо старшего брата. Он вновь злится на меня, на мои слова. — Не надо надежд, которые никогда не сбудутся.

— Хватит говорить так, как будто ты уже приговорила себя.

— Давид, так оно и есть.

— Хватит! — яростно рычит. — Я тебе сказал, что поставлю тебя на ноги, значит, так оно и будет. И я не хочу об этом ни говорить, ни слышать всё это с твоих губ, — припечатывает. — На первое время найму тебе человека, который будет тебе делает специальные упражнения для восстановления, массаж. А потом это буду делать я.

От последних слов моё лицо покрывается красными пятнами смущения. Он будет видеть меня полуголой, хоть и до этого Давид говорил, что, если потребуется, он будет меня купать. Будет дотрагиваться до меня своими руками, когда до него ещё никто этого не делал.

Наше уединение прерывают. В палату без стука заходит мужчина в халате — мой лечащий врач. Я ещё больше смущаюсь, понимаю, в какой позе нас застал посторонний человек. Зарываюсь лицом в грудь Полонского, закрываюсь.

— Молодые люди, у вас всё в порядке? — голос врача не злой, хотя после того, что здесь произошло, он мог и накричать, выгнать брата вон, вызвать полицию. От последнего становится вновь страшно, а моё сердце начинает вновь колотиться от страха за дорогого человека.

Хоть и Давид сказал, что он взрослый и ему ничего угрожает, но я всё равно переживаю и боюсь.

— Да, всё хорошо, господин Макарский, — подтверждает брат, сильнее прижимает меня к себе и бережно начинает в успокаивающим жесте гладить меня по спине, как и я его какое-то время назад.

— Хорошо, молодые люди. С мужчиной мы разберёмся, но вы же понимаете…

Давид его перебивает:

— Мы понимаем и заявление напишем и не только по этому случаю.

Резко поднимаю взгляд на брата, не понимая, о чём он говорит. О каком заявлении идёт речь?

Хмурюсь, сверля взглядом лицо Полонского, который не обращает на меня никакого внимания, продолжая разговаривать с моим лечащим врачом. О чём-то разговаривают, а я ничего не слышу, словно в каком-то вакууме после слов этого человека. Если он о заявлении в полицию по поводу аварии и случая здесь, в стенах клиники, то я не хочу ничего этого.

Не хочу проблем. Не хочу и дальше вариться в этой грязи, видеть Ветрова, который испортил мне жизнь, ведь я этого не заслужила. Я не хочу его больше никогда видеть. Даже мимолётно сталкиваться с этим человеком. Но, кажется, брат уже всё за меня решил, и я уже ничего не могу изменить.

Макарский напоминает, что выписка в двенадцать часов, и нам стоит собираться и выходить из палаты. Мы новь остаёмся вдвоём. Между нами тишина. Никто не желает её прерывать. Она не давит, но становится неприятно. Не так, как до этого, когда нам вдвоём в тишине было хорошо. По крайней мере мне точно.

— Я сам во всём разберусь, — нарушает тишину Давид. — Тебе лишь нужно будет написать два заявления. Остальное я сам сделаю. Тебе нечего переживать и накручивать себя, — целует в макушку.

— Давид, я не хочу всего этого.

— Я не хочу никаких споров, Саша! Он по закону ответит за всё, что совершил, — припечатывает.

— Ты не понимаешь…

— Это ты ничего не понимаешь. Чёрт, Саша! Ты понимаешь, что если бы не этот… — на долю секунды замолкает, а потом продолжает. — Ты могла погибнуть! Пускай полиция во всём этом разбирается: почему, как и где та самая машина, которая в вас врезалась.

Вновь замолкает, опускает голову, врезается лбом мне в плечо, тяжело вздыхает.

— Я мог тебя потерять, Саш… — голос хриплый. — Я бы этого не пережил, малышка, — в его голос вновь проникают тёплые нотки, смешиваясь со страхом.

И я действительно чувствую, как сильно он переживал и места себе не находил. Это всё видно по его состоянию: тёмным кругам, бледности, и по боли, затаившейся в глазах, хоть её почти и не заметно, потому что он скрывает это от меня. Не знаю зачем, но это так.

— Я выжила и сейчас я рядом с тобой, — обнимаю его крепче, не желаю отпускать.

— Я тебя не отпущу, — припечатывает и, повернув голову влево, целует в шею, отчего по коже проходит электрический разряд и бегут мурашки.



Тяжело вздыхаю, зарываясь лицом в его шею, с шумом выдыхаю и вновь вдыхаю, чтобы его запах, который ни с чем и никогда не спутаю, проник в мои лёгкие. Чтобы я дышала им. Им одним.

— Нам нужно собираться, — говорит брат и отстраняется от меня.

— Хорошо, но для начала я обработаю твои руки. Там, в тумбочке стоит перекись и вата, можешь подать? — показываю, где находятся нужные предметы.

— Не нужно.

— Нужно, — хмурюсь и смотрю на него твёрдым взглядом. Не только он бывает настырным.

Давид больше ничего не говорит, поворачивает к той самой тумбочке, садится и достаёт перекись и вату. Подаёт мне. Беру в руки, открываю маленькую бутылочку с прозрачной жидкостью, капаю на белоснежную вату, беру бережно руки сводного брата и аккуратно обрабатываю сначала одну, потом другую. Мужчина стоически выдерживает эту процедуру, но пристально рассматривает моё лицо.

Дую на костяшки пальцем, потому как понимаю, как бы он стойко ни держался, всё равно щиплет. Обдуваю содранные костяшки своим дыханием, аккуратно обрабатываю. Неожиданно пальцы Полонского касаются моей пострадавшей щеки, осторожно гладят, касаются, и мне хочется в этот момент заурчать кошкой, прильнуть к его ладони и так остаться навеки.

Потом маленький комок белоснежной мокрой ваты забирает из моих рук брат и уже мне сам обрабатывает щёку, так же обдувая её своим дыханием. А я прикрываю глаза и не дышу, задержав дыхание, впитывая в себя эти секунды, его близость, его всего.

Я словно тону с головой в этом мужчине и не могу никак выплыть, да и хочу ли вообще? Потому что он единственный, из-за кого я дышу, живу, не боясь своего будущего, которое и так всё разбилось, разлетелось вдребезги, и его уже никогда не соберёшь, как бы мне этого ни хотелось.

Давид наклоняется и целует в пострадавшую щёку, а потом отстраняется. Всё происходит так быстро, что я не успеваю понять, что только что случилось. Я подалась было вслед за его губами, чтобы продлить этот миг, задержать его поцелуй, но я останавливаю себя.

Брат, ничего не сказав, встаёт, убирает перекись назад в тумбочку, использованную вату выбрасывает в мусорку и начинает собирать все мои вещи в сумку. Ничего не говорит. Мы всё так же молчим. Не отрывая взгляда от мужчины, слежу за каждым его движением, стараясь ничего не пропустить.

А потом он подходит ко мне с вещами, которые предварительно привёз мне для выписки, и начинает меня переодевать. Я сначала противлюсь, говоря, что сама переоденусь, по крайней мере попытаюсь, но один грозный взгляд Давида, и моё желание спорить улетучивается. Он впервые увидит мне полуобнажённой. Но всё происходит так быстро, что я не понимаю, как такое возможно. Словно он переодевал безмолвную куклу, которой я в принципе и являюсь. Только что с душой, живой, но это ничего не меняет.

Его движения быстрые, чёткие, как будто он делал это часто, отчего вновь в груди царапает плохое чувство. И я злюсь сама на себя, ничего не понимая. Брат не смотрит на моё лицо, сосредоточившись на деле. И я задаюсь вопросом: его не трогает то, что я перед ним полуобнажённая? Я не интересую его как девушка?

Минут через двадцать все вещи собраны. К нам вновь заходит мой лечащий врач. Отдаёт все нужны документы. Желает скорейшего выздоровления, говорит, что к нему на приём через месяц — для контроля моего состояния и понимания, есть ли улучшение. Ох, как же мне этого хочется, но… И уходит. Мы вновь остаёмся с братом одни.

Вещей у меня не так много, поэтому небольшую сумку Давид ставит мне колени, а меня берёт на руки. Я ойкаю и вцепляюсь в него, зажмурив глаза.

— Не бойся, — шепчет мне в макушку. — Я не позволю тебе упасть.

Эта фраза звучит двусмысленно, но я сильнее прижимаюсь к тёплому телу, в объятиях которого мне так хорошо, что не хочется, чтобы это чувство исчезало.

Мы выходим из клиники. Полонский окликает охранника, чтобы тот помог открыть дверь в машину, чтобы аккуратно меня посадить в кресло. Хмурый мужчина помогает, а потом вновь скрывается в здании. Давид аккуратно и бережно сажает меня в кресло возле водителя, убирает с колен сумку, кидая ту на заднее сидение, и пристёгивает меня ремнём безопасности.

Волосы упали на лицо, и мужчина с нежностью убирает прядь за ухо, целует в лоб и закрывает дверь. Обходит машину и садится в водительское кресло, заводит автомобиль, и вдруг у меня внутри расползается страх. Перед глазами проскальзывает тот самый момент, как на нас летит машина. Начинаю тяжело дышать, зажмуриваю глаза от ядовитого страха, впиваюсь пальцами в края кресла. Рот приоткрыт, вся сжимаюсь.

Чувствую осторожное прикосновение к своей руке. Той самой, что вцепилось в пассажирское кресло, и кажется, что вот-вот от него ничего не останется — с такой силой сжимаю пальцы.

Давид легко касается моей руки и переплетает наши пальцы. Потом он нежно, но настойчиво отнимает мою ладонь от обивки кресла.

— Не бойся, — шепчет на ушко. — Я не позволю, чтобы с тобой что-либо случилось, — повторяет те же слова, что и некоторое время назад.

Его шёпот, прикосновение рук успокаивает, и меня понемногу отпускает, становится легче дышать, и я приоткрываю глаза. Поворачиваю голову в сторону сводного брата и сталкиваюсь нос к носу.

— Я тебе это обещаю, Саша, — обдаёт своим дыханием моё лицо, и я киваю, понимаю, что кто угодно, но этот человек не причинит мне боли никогда. Не знаю почему, но я в этом уверена, как в самой себе.

Он ещё не разу не причинил мне ничего плохого, и я доверяю, доверяю ему как никому и никогда. Не считая папы, которого сейчас со мной рядом нет, и я вновь ощущаю знакомую тоску. Потому что в такие дни, а точнее ночи, мне плохо и ужасно не хватает его рядом. Тепла, любви, объятий и моего прозвища “Хвостик”, сказанного тихим ласковым голосом.

Киваю, и мужчина в последний раз на меня смотрит, затем плавно и осторожно трогается с места. Стараюсь дышать глубоко и не паниковать, потому что Давид действительно едет осторожно, пропуская каждую машину, и постепенно паника спадает на нет. Я почти спокойна, хоть всё ещё внутри звенит натянутая струна, которая не даёт до конца расслабиться.

Домой старший брат привозит меня примерно через час, что ещё раз подтверждает, что сейчас он заботится обо мне и не даст повториться тому ужасному случаю, который стёр моё будущее и разрушил мои мечты.

Мы останавливаемся возле большого двухэтажного дома в престижном районе.

Полонский выходит из машины, обходит её и открывает дверь с моей стороны. Молча отстёгивает ремень безопасности и берёт меня на руки. Всё так же осторожно, бережно, словно я действительно для него так много значу.

Чёрт! В моей голове всё переворачивается, и я не могу понять, что я действительно значу для этого человека. Его чувства. Я не могу понять, но и он не говорит. Видно, что я дорога ему, но вопрос в том, как именно дорога: как сестра, за которой нужно присматривать, или же как девушка, которая нужна?

Он закрывает дверь ногой и несёт меня в сторону дома. Мы подходим к двери, и Давид просит достать из заднего кармана ключи и открыть дверь. Выполняю всё то, что просит мужчина, и мы наконец попадаем внутрь.

Пройдя небольшой коридор, следом идём в гостиную, которая оказывается небольшой, но вполне уютной. Здесь расположен только диван из белой кожи с небольшими белоснежными подушками, два кресла и квадратный миниатюрный столик из стекла. Чуть поодаль камин. Правда, он не зажжён, но оно и понятно — хозяина не было дома, поэтому в нём и не полыхает огонь. Но больше всего меня заворожили панорамные окна во всю стену.

Из окна открывается чудесный вид: я вижу высокие деревья, растущие вдоль грунтовой дорожки, ведущей к реке. Река далеко, и отсюда виден лишь её край, зато отлично видно предзакатное небо с поразительно красивыми облакам.

Прямо перед нами в нескольких метрах находится широкая, не крутая лестница. Не такая, как в моём прежнем доме, что мне нравится ещё больше.

— Нравится? — слышу голос рядом с собой.

А я не могу ничего ответить, только лишь киваю, как болванчик, и улыбаюсь.

— Я рад, — отвечает спокойно и смотрит на меня.

А потом делает шаг в сторону лестницы, а я обвиваю крепче его шею и, повернув на него голову, смотрю пристально, стараясь считать каждую эмоцию с его лица. Давид двигается осторожно, медленно, и вот мы оказываемся возле двери. Мужчина открывает её и заносит меня внутрь.

Передо мной оказывается большая кровать, застеленная чёрным шёлковым бельём. С одной стороны дубовый шкаф, с другой дверь — скорей всего, в ванную. Напротив кровати такое же во всю стену окно. Интересно, эта комната его или же…?

Прогоняю мысль из головы, стараюсь не думать о плохом. Мне здесь нравится, чья бы эта комната ни была.

Полонский делает шаг, приближаясь к кровати, и осторожно укладывает меня на неё. Подходит к шкафу, открывает одну дверцу и достаёт оттуда одеяло. Вновь возвращается ко мне, закрывая дверь, и укрывает меня. Улыбаюсь такой его заботе.

— Перекусить хочешь? — спрашивает, и я киваю. — Хорошо. Я тогда закажу. Что ты хочешь?

— Мне всё равно.

Давид кивает и скрывается.

Через два часа нам привозят еду. Едим мы вместе в комнате. Не разговариваем друг с другом. Как только поела, начинаю зевать, хочется прикрыть глаза и отдохнуть душой, как этого не было в клинике. Но в доме сводного брата я чувствую покой.

Давид забирает тарелки, а я, укутавшись почти с головой, прикрываю глаза. Через некоторое время чувствую, как рядом со мной прогнулась кровать, и крепкие и сильные руки меня обняли, притянув к стальной груди. И мне становится так тепло, спокойно. Брат зарывается лицом мне в шею, щекоча своим дыханием, но даже это мне нравится. И я проваливаюсь вместе с ним в сон.

