Я тебя никому не отдам

Глава 26

Александра (Аля)

Тянулись серые дни, абсолютно похожие друг на друга. Я не считала их, отмечая только изменение погоды за окном. Постепенно яркие последние дни уходящего лета сменились хмурой дождливой тоской. Но я приветствовала эту слякотную грусть, потому что именно она поселилась в моей душе. Из моего тела постепенно утекало желание жить. Нет, я не хотела умирать, но моё существование невозможно было назвать жизнью. Я впустила в себя осень, до краёв наполняясь серыми сумерками, и поняла, что мне плевать, что со мной будет происходить и где я буду находиться. В больнице? Что ж, не самый плохой вариант. Однажды с долей удивления я поняла, что прошёл уже месяц моего пребывания в клинике.

За весь почти одинокий месяц, когда я находилась в клинике, ко мне ни разу не заглянула мать, которой, по-видимому, было на меня наплевать, ей будто было всё равно, что будет со мной.

Где-то глубоко в душе я испытывала неведомую тянущую боль — будто ныла застарелая рана, откуда до сих пор не извлекли источник раздражения. Пока ещё я отказывалась принимать тот факт, что родная мама, та, которая меня родила и для которой я должна была быть важнее всего, от меня отвернулась. И, наверное, это был первый толчок к той мысли, что я в действительности никому такая не нужна. Я калека, та, которая не имеет теперь права на нормальную жизнь. Да, собственно, вообще жизнь: беззаботную, яркую, со всеми её проявлениями в виде взлётов и падений, слёз и радости, которая смешалась в один большой шар.

Всё это раскололось на мелкие части, я осталась один на один с действительностью, в которой мне не было места. Из меня ускользала жизнь, на место которой приходила лишь пустота. Та пустота, которой пропиталась каждая клетка моего тела, не оставляя ни одной чувствительной точки, чтобы кто-либо нашёл то самое уязвимое место и надавил. Чтобы всё это чувство опустошения раскололось, стоило только подобраться ко мне близко и ударить кулаком по моей брони, которая с каждый днём становится всё прочнее и толще. И через неё уже не пробраться, несмотря ни на какие усилия.

Я устала от бесконечных процедур и измерений моего состояния. Наверное, это всё было необходимо, но только не мне. Я не понимала, зачем мне вообще что-то хотеть. Единственная моя мечта превратилась в несбыточные грёзы, и я запретила себе желать что-либо. Всё равно от этого никакого толку.

В тот день я как обычно лежала и смотрела в окно. Мне хотелось наружу, хотелось почувствовать свежий воздух, пропитанный дождём, насладиться лёгким ветерком и слегка тлеющими, но ещё тёплыми лучами сентябрьского солнца. Может быть, вдохнув прохладный осенний воздух, я бы снова ощутила желание жить и что-то хотеть? А может быть, я просто устала от казённой больничной обстановки? Не знаю. Но меня тянуло туда, потому что в палате я уже задыхалась.

Неожиданно в мой серый тоскливый мир, куда я заключила себя, словно в клетку, ворвался Давид.

Я услышала в стороне громкий стук двери, которая сначала распахнулась, а потом с грохотом захлопнулась. Повернула голову в сторону шума, чтобы узнать, кто на этот раз ко мне пожаловал. Время было послеобеденное. Я недавно только поела, поэтому медперсонал сразу отметается. Процедуры назначены на пять, поэтому у меня есть время немного передохнуть.

Передо мной, в нескольких шагах от кровати, на которой я лежала, стоял мой ночной кошмар — Давид. Да, тот самый кошмар, который не даёт жить, дышать. Который забрался слишком глубоко ко мне под кожу и не даёт глубоко вздохнуть, перегораживая пути к кислороду в лёгких.

Я видела огонь в его глазах, неприкрытую тревогу и ярость, которую до этого видела всего несколько раз. Что послужило причиной этого чувства, не знаю, да, собственно, и не желаю знать.

Каждый раз, когда брат приходил ко мне, я не обращала на него никакого внимания — тупо смотрела в пустоту немигающим взглядом. Или же в окно, куда так рвалась моя душа, зная, что это ещё больше принесёт мне боль: нестерпимую, жгущую, как сам неистовый огонь, стоило только к нему приблизиться.

Я знаю, что на меня будут косо смотреть, жалеть, как, впрочем, делает каждый день этот самый мужчина, который сейчас прожигает меня своими глазами, в которые я даже смотреть не хочу. Потому что знаю — стоит это только сделать, как тут же пропаду в той бездне, что увижу. Которая окутает меня как шаль, притянет к себе, и я уже никогда не смогу отодвинуться, оттолкнуть. Но

знаю, что потом неистово будет больно. Моя душа будет гореть, как тот самый мотылёк, который, зная, что его ждёт погибель, всё равно летит на этот огонь, что обожжёт его такие прекрасные крылышки.

Поэтому я лишь мазнула невидящим взглядом по посетителю и вновь вернулась к своему любимому занятию — смотреть, как медленно, один за другим, листья на дереве меняют свой цвет, окрашиваясь в яркие, красивые оттенки.

Давид смотрел на меня пристально, не шелохнулся. Щека, которую прожигал его взгляд, начала гореть пылающим огнём. Но я ничего не сказала и не сделала, потому как желала, чтобы он как можно скорее исчез из моего поля видения, из моей клетки, в которую я, собственно, по своей же глупости и попала.

Я много думала о том, что в тот день произошло. Что моё внутреннее чутьё мне подсказывало, что мне не следовало в тот день садиться в машину к Александру. Вообще не нужно было звать его на свадьбу матери и отчима. Но не знаю, что на тот момент меня подстегнуло к тому решению, что я пригласила и села к нему в автомобиль после того, чтобы было.

Я разозлилась на Лану, которая вертелась вокруг Давида. На него самого, который смотрит так, будто бы я принадлежу ему, но это совершенно не так. На саму себя… из-за своих чувств, тела, которое откликается на каждое прикосновение сводного брата. Я злилась, бесилась. Даже на тот поцелуй, что случился между нами. Именно из-за своего чувства злости, ненависти я совершила ошибку, что стала для меня роковой. Я осталось инвалидом без шанса на выздоровление, да и вообще какой-либо нормальной жизни. А о мечте, которой грезила с самого детства, и говорить нечего.

Она рухнула, разбилась и уже никогда не соберётся воедино. Так и останется разбитой, и будет напоминать о себе каждый раз болью в душе, терзаниями по ночам и жалким воем в подушку.

Да, я жалкая, никому не нужная, но я приняла себя. Приняла свою жизнь в этом кресле, что будет меня сопровождать повсюду. Изо дня в день до самого конца моей жизни.

— Что с тобой, чёрт возьми, происходит? — услышала громкий, грозный голос рядом с собой, но не повернула в его сторону головы, оставаясь в том же самом положении.

— Со мной всё хорошо, неужели не видишь? — ответила спокойно, без каких-либо эмоций.

И, наверное, именно это моё безразличие стало катализатором к действиям сводного брата.

Одним рывком Давид наклонился ко мне, обхватил мои плечи мощными руками, отчего я вздрогнула и повернула наконец в его сторону голову, встречаясь с яростным взглядом, который прожигал меня.

— Я это не вижу. Совершенно. Что, чёрт возьми, происходит, Аля? Почему ты становишься всё дальше с каждым днём?

— Тебе кажется, а когда кажется, креститься надо.

— Не нарывайся, девочка, — утробный рык, и меня встряхнули за плечи.

— Что ты от меня хочешь сейчас услышать, братик?

— Ответь на мой вопрос. Я хочу и имею право знать, что с тобой происходит и почему ты в таком состоянии? Что послужило этому?

— Почему? Зачем тебе это знать, когда до меня не должно быть никакого дела? Кажется, так ты, по-моему, говорил тогда? — слегка задумалась, вспоминая, что точно он говорил в тот день, когда мы с ним встретились.

— Ах, да, вспомнила. Ты сказал: “Которая ни к чёрту мне не сдалась”, — процитировала его слова в тот вечер.

— Ты запомнила, — его взгляд стал мрачным, брови сдвинуты вместе.

— Да.

— Лучше бы забыла, — тихий голос в тишине комнаты.

— Я не забываю ничего, что мне делают и говорят. Я, знаешь ли, злопамятная.

Давид смотрит на меня, прямо в мои глаза, зарываясь всё глубже и глубже, стараясь заглянуть мне в самую душу. Понять, что со мной происходит и почему я так веду себя с ним, с Милой, подругой, которая всегда для меня значила так много. Которой я доверяла, как себе. Почему? Что со мной?

Но вместо того, чтобы открыть свою душу, дать заглянуть в неё, я, наоборот, ещё прочнее зарываюсь, закрываюсь, не желая впускать его в свою душу, чтобы потом не раствориться в нём и не погибнуть.

Не хочу быть той самой бабочкой, которая знает, что погибнет, но всё равно летит. Потому что знаю — Давид тот, кому под силу меня сломать так, что уже не смогу подняться. Не смогу открыть глаза и посмотреть на этот мир так, как смотрю пока ещё сейчас. Не пустым взглядом, а бездушной куклой, которая просто будет жить, но без чувств, без глубокого вздоха. Просто жить.

Сводный брат смотрит пристально, но я закрываюсь. Отчего мужчина ещё сильнее своими мощными руками сдавливает мои плечи, но я не чувствую боль.

— Я знаю, чувствую, что с тобой происходит. Но ты не хочешь открываться, говорить, что мучает тебя.

— Нет, — качаю головой. — Ты ничего не знаешь, Давид. Ты не знаешь, каково это — быть куклой, которая не может ходить, сделать хотя бы движение. Ты не знаешь, что я чувствую и о чём думаю. Ты не знаешь, как меня разрывает от всех чувств внутри. Ты не знаешь, как это, быть калекой и видеть в глазах всех людей, которых знаешь, которые дороги — лишь жалость и вину, но никак не те чувства, что хочется видеть… — сейчас я говорю о тебе, Давид, а ты не знаешь об этом, как меня раздирает на части от мыслей о том, что я для тебя жалкая, но никак не дорогое сокровище, которое хочется оберегать и любить.

Пока я говорила, Полонский смотрел на меня, не отрываясь: пристально, внимательно, ловя каждую мою эмоцию, голос, чувства, слова, что лились с моих онемевших губ.

— Ты ничего не знаешь, — повторяю.

Я не хочу, чтобы я была для тебя лишь жалкой девушкой, которой нужна помощь. Я справлюсь сама. Я, чёрт возьми, хочу, чтобы я была тебе нужна. Нужна. Но не в качестве сестры, за которой нужно присматривать только потому, что попросили, и ты чувствуешь, что просто должен, обязан. А не то, что ты сам просто хочешь быть рядом со мной.

Мне хочется сказать ему многое, открыться, показать все мои чувства, но вместо этого я закрываюсь, ставя между нами метровые стены, которые не проломить, как бы ни хотелось — мне. Мне, а не ему.

От этого становится ещё больнее. Ядовитая змея, что крепче, прочнее подбирается ко мне, обхватывает своим склизким, неприятным телом мою шею и душит. Душит так, что я задыхаюсь, но живу. Живу, потому что ещё не умерла, потому что отталкиваю этого мужчину от себя как можно дальше.

Как делаю сейчас, упираясь этими самыми ладонями в его мощную, большую, мускулистую грудь. Желаю, чтобы он ушёл и больше ничего не говорил. Потому что так будет лучше.

Он там, со своей кралей, Ланой, к которой приходит после того, как посещает меня в больнице. Сидя со мной молча. Несколько часов смотря, лаская моё лицо своим взглядом, ни на секунду его не отрывая. Приходит к ней после меня, тогда как я тут задыхаюсь, стоит только об этом подумать.

Давид отпускает мои плечи, и в этот момент я глубоко вдыхаю — сейчас он уйдёт, и этот момент мне нужно тихо пережить. Я не нужна ему, как он и говорил. Ничего не изменилось. А что, собственно, может измениться за короткое время, что мы виделись?

Один раз в ресторане, потом на кладбище, потом в моём доме в этот же день и на следующее утро почти мельком, вспышкой. Но такой же внезапной вспышкой, а потом трепетным цветком во мне разрасталось чувство к этому человеку, которому я была не нужна, судя по его словам, но он был нужен мне.

Тот день, когда наши взгляды говорили красноречивее слов, когда руки наши сплелись, соприкоснулись пальцы, как сплелись и наши души, мысли в единое целое — тот волшебный и вместе с тем роковой день навсегда вырезан в моей памяти. Я навсегда запомню, как растворилась в танце и пропала в его глазах, как не хотела размыкать объятий и не хотела прерывать поцелуй, в котором я погибла, исчезла, разлетаясь на атомы, а потом вновь воскресла, словно птица феникс…



Он уходит. Отступает.

Я не хочу это видеть, потому что внутри всё скручивается, переворачивается вверх дном — отворачиваюсь. Не хочу видеть, смотреть на его спину, которая исчезает из моей клетки.

Отворачиваюсь от него, вновь смотрю в окно, которое сейчас начинает раздражать. А сердце заходится от неизбывной тоски.

Замечаю краем глаза движение рядом. Становится интересно, но я подавляю это желание, не желая смотреть, что сводный брат собрался делать.

Но всё равно замечаю, как моё одеяло, которое было накинуто на мёртвые ноги, откидывают. Поворачиваю голову.

— Смотри на меня, — слышу твёрдый голос, который не терпит возражений.

Повинуюсь. Встречаюсь с ним взглядом и в этот момент понимаю чётко — тону.

Давид наклоняется ко мне так близко, что мы почти сталкиваемся лбами. Его руки тянутся к моей талии. Наши взгляды, как спаянные провода, сейчас невозможно разорвать, почти не моргая, мы смотрим друг на друга. Мужчина оплетает своими ладонями мою талию бережно, аккуратно, как будто я действительно фарфоровая куколка, которая от одного неосторожного движения может разбиться. Он держит меня в своих руках трепетно, осторожно, а в глазах такая решимость что-то мне доказать, показать… Открыться?

И я принимаю это. Хочу узнать.

Неожиданно, но не с меньшей бережностью меня отрывают от кровати, держа так же за талию. Молча, аккуратно поднимают над поверхностью надоевших простыней, отчего я ойкаю и вцепляюсь в широкие плечи Давида, удерживаюсь.

Что он делает?

В голове появляется эта мысль. Что он собирается со мной делать? Но я точно знаю, чувствую, что он не причинит мне зла, не сделает больно, и я ему доверяюсь, не отрывая своих глаз, смотрю в бездну. Знаю, что упаду, но всё равно держусь и смотрю.

Мужчина смотрит, ничего не говорит. Делает один шаг назад — осторожный, не выпускает меня из своих объятий: цепко, сильно. Чувствую, что боится, что со мной может что-то случиться. Поэтому держит сильно, не ослабляет своих пут.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, выдыхая своё безумие.

— Доверься мне, — отвечает, а я киваю.

Сначала не понимаю, не чувствую, что он делает. Только потом опускаю голову вниз и замечаю, что я стою на цыпочках на его ногах. В шоке распахиваю свои глаза.

Аккуратный шаг мужчины — и я двигаюсь вместе с ним. Смотрю в его глаза, не отрываясь. Каждый его шаг, сплетённый с моим, отдаётся внутри меня острой болью, а на глаза наворачиваются слёзы. Я плачу, пока Давид шагает вместе со мной, трепетно держа меня в своих сильных руках.

Мои ладони лежат на его плечах, в которых чувствую силу. Провожу ладонями вниз по его рукам, чувствуя, как его мышцы напрягаются. Как Давид сильнее прижимает, сжимает меня в своих объятиях.

Мы будто снова танцуем — совсем как тогда, сто миллионов лет назад, в прошлой жизни — когда я ещё могла танцевать. Я закрываю глаза и отдаюсь этим ощущениям, стараясь не обращать внимание на боль. Я хочу впитать его запах, запомнить его взгляд, ощущение его рук на моём теле…

Не сразу понимаю, что Давид движется в определённом направлении. Я открываю глаза и вопросительно смотрю на него, но его взгляд обращён куда-то поверх меня. И я оборачиваюсь.

Передо мной раскрывается прекрасный вид. Вид из окна, возле которого мы с Давидом стоим. Внутри всё замирает. А потом сердце начинает биться со страшной силой от красоты, что открывается из окна.

— Давид, — поворачиваю голову в его сторону.

Улыбка расцветает на моих губах.

Я не знаю, что сказать. Как объяснить все те чувства, что полыхают внутри меня? Как сказать, что только что он для меня сделал? И нет, это не то, что я стою возле окна и смотрю на слегка пожелтевшие листья, как лучи солнца падают на ещё пока пушистые опушки, переливаются, становятся яркими, принося мне радость. А именно то, что я стою. Пусть пока на его ногах, но стою. Стою!

Сердце замирает, лёгкие сжимаются, а из глаз стекают тонкой струйкой слёзы радости и неверия.

— Спасибо, — произношу одними губами, потому как произнести хоть что-то вслух просто нет сил.

Спазм сдавило горло. И ничего не сказать. Я смотрю на него, пытаясь стать телепатом и донести до него, что я сейчас чувствую. Счастье. В мою унылую серую жизнь калеки ворвался Давид — и я снова смогла танцевать! Сжимаю его плечи, провожу по рукам вниз и снова вверх, а потом резким движением раскидываю руки, словно пытаясь взлететь. Он крепче сжимает мою талию, не позволяя упасть, и улыбается, а потом склоняется ко мне.

— Я стану твоими ногами, — шепчет в самые губы, обдавая своим дыханием, заставляя замереть моё сердце.

Его слова проходят трепетом по всему моему телу.

