Я тебя никому не отдам

Глава 28

Александра (Аля)

Я смотрела на этого человека и не могла понять: как он посмел после того, что случилось, прийти ко мне. После того, как из-за него я стала калекой, стала беспомощной, жалкой, из-под которой выносят тазики. Которая не может передвигаться. Не может сделать ничего. И я всё больше чувствую ярость, злость, ненависть к этому человеку, но вместе с тем и боль. Боль, что разъедает мои лёгкие, отравляет своим ядом.

Я стала обузой сводному брату, пусть он и отвергает это, но я понимаю и знаю, что это так. А я не хочу его жалости. Жалости мужчины, который стал мне дорог, нужен. Нужен не в качестве брата, а намного больше?..

Эта мысль промелькнула и тут же исчезла. Я не должна думать сейчас об этом, когда рядом со мной человек, которого я боюсь до трясучки, которую ощущаю сейчас.

Из-за Александра вся моя жизнь полетела в тартарары, хоть где-то глубоко в подсознании понимаю, что, может быть, он не виноват, что так всё сложилось. Что я стала калекой, в то время как на его теле всего несколько ран, которые уже не так заметны. Всё-таки прошло достаточно времени, и на нём всё зажило, в отличие от меня.

Он здоров. Пришёл ко мне своими ногами, а не на инвалидном кресле, которое в скором времени станет моим неизменным спутником, сопровождающим меня повсюду, куда бы я ни последовала. И даже не на костылях, которым я даже была бы рада сейчас. Он жив, здоров, а я…

Я калека с поломанной судьбой, жизнью, которая стала не нужна даже родной матери, которую, несмотря ни на что, я любила и ждала весь этот грёбаный месяц. Мне хотелось её тепла, её объятий и слов, которые она скажет, успокаивая меня и давая понять, что всё будет хорошо и я обязательно поправлюсь.

Но вместо неё постоянно, почти двадцать четыре на семь со мной рядом был Давид, который, несмотря на мой полнейший игнор, приходил ко мне изо дня в день, находился рядом, хоть и видел от меня лишь показное равнодушие и тишину. Именно он был рядом со мной всё это время. Пристально смотрел на меня, будто бы изучая, запоминая каждую мою чёрточку, словно не мог налюбоваться и впитывал мой образ в себя до следующего раза, когда увидит меня.

Он был рядом в отличие от других. Нет, конечно, и Мила, моя родная подруга, приходила, но этот мужчина значил для меня больше, намного больше…

И как жаль, что я поняла это только сейчас, когда я не могу дать ему всего того, что требуется каждому взрослому мужчине на земле. Я поняла это поздно. Слишком поздно, когда уже ничего не вернёшь, не изменишь. Да, собственно, что менять, когда у него есть женщина, которую он наверняка любит. Только вот я мешаю ему. Как бы он ни отрицал это.

— Что ты здесь делаешь? — повторила свой вопрос, потому как мой гость, которого я не ждала, да и не желала видеть, молчал, изучая меня, словно я какая-нибудь диковинная собачка, которую он никогда не видел.

Я не хотела находиться с этим мужчиной не то что в этой палате — а вообще на этом континенте. Он мне противен. Омерзителен. Какой же я дурой была, когда начала с ним общаться. Глупой, глупой дурой, как сказал бы Давид — и был бы прав.

— Я пришёл поговорить и попросить прощения, — в голосе как будто и нет сожаления, а все эти слова — просто слова, которые ничего не значат.

— Нам не о чем разговаривать, Саша. А о прощении не может идти речи, но знаешь, Бог простит, — покачала головой, желая, чтобы он как можно быстрее ушёл отсюда.

Мне было некомфортно с ним находиться наедине после того, что произошло, и я хотела, чтобы как можно скорее здесь появился Давид и спас меня от этого человека.

— Я благодарна тебе и твоим родителям за то, что взяли меня на работу и всё такое, но я не хочу видеть тебя в своей жизни, — сказала твёрдо, так, чтобы он всё понял и немедленно ушёл.

Но он не уходил. Наоборот, сделал шаг в мою сторону, и я ещё больше испугалась. Хоть и понимала, что ничего плохо он мне не сделает, потому как здесь есть охрана, и даже если он захочет вынести меня отсюда, то у него ничего не получится. Во-первых, стоит ему только прикоснуться ко мне, как я тут же закричу. А во-вторых, поблизости находится Давид, который не даст меня в обиду и сразу же примчится. Но почему же его нет так долго? Где он, когда мне так нужен?

— Не подходи ко мне. Я не хочу тебя видеть, знать… Как ты этого не можешь понять? Ты мне противен.

— Ты меня любишь, — сказал он, и поначалу мне показалось, что я ослышалась — настолько я была не готова услышать столь фантастические предположения на свой счёт. Но он говорил так, словно ни секунды в этом не сомневался, а знал точно, что я к нему чувствую.

— Ты головой ударился во время аварии? — мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя от шока.

— Нет. С головой у меня всё в порядке, — ещё один шаг ко мне, отчего сердце забилось быстрее в страхе.

Ну же, где же ты, Давид, когда ты мне так нужен рядом…?

В эту секунду я хотела в его объятия, свернуться клубочком под его боком и уснуть, зная, что со мной ничего плохо не случиться, потому что он рядом. Он сможет меня защитить от всего плохого. Но сейчас сводного брата нет рядом, и я боялась ещё больше. Я понимала и видела, что Александр невменяем, и что бы ему ни говорили, он всё равно настаивает на своём.

— Я же тебя люблю, Сашка, — ещё один шаг ко мне, а я просто вжимаюсь в постель, на которой полулежу.

— А я тебя — нет, и нам не о чем разговаривать больше, — руки вцепились в покрывало мёртвой хваткой, впиваясь всё сильнее и сильнее, комкая его.

Всего один рывок — и вот это чудовище нависает надо мной, больно впиваясь в мои губы. Страх парализовал моё и без того наполовину неподвижное тело, некоторое время я не могла даже шевельнуть рукой. Спустя несколько секунд, собравшись с духом, я стала пытаться оттолкнуть от себя мужчину, но силы слишком неравны.

Александр хватает мои запястья, сильно сжимая, и опускает вниз. Начинает кусать больно мои губы, жадно целовать, но всё, что я чувствую сейчас — это омерзение. Я кричу, чтобы отпустил, не трогал меня, кручусь, пытаюсь вырвать свои руки, но все тщетно.

Второй рукой он сжимает с силой мой подбородок и проникает своим мерзким языком ко мне в рот. Кусаю его что есть силы, за что получаю сильную пощёчину. От удара моя голова резко поворачивается в сторону, перед глазами вспыхивают искры, щека тут же начинает пульсировать болью. По щекам текут слёзы. Всхлипываю. А это чудовище шепчет, что я принадлежу ему и никуда от него не денусь.

Мне страшно. Паника нарастает, окутывает меня плотным одеялом. Душит, не даёт глубоко вздохнуть, как и этот мужчина, что всего за пару мгновений так резко поменялся. Я не узнаю этого человека. Хоть я и знала его совсем мало, но всегда он был вежливым, улыбчивым, предупредительным. А сейчас мне страшно. Дико страшно.

Я хочу к Давиду. Хочу его в объятия, чтобы он никогда меня не отпускал, никому не отдавал. Я хочу к нему.

— Замолчи! — рычит мне в лицо, стоит только вскрикнуть в попытке кого-то позвать на помощь.

Ещё один жёсткий поцелуй, от которого меня почти выворачивает наизнанку. А потом так всё быстро меняется, что я не успеваю ничего сообразить, как Александр резко отлетает от меня. Зажмуриваюсь. Всю меня трясёт. Обхватываю себя руками, вжимаюсь в кровать, желая испариться, чтобы никто меня не нашёл.

— Аля, малышка моя, — над собой слышу обеспокоенный знакомый, такой родной голос. Но я не могу открыть глаза. Боюсь. — Саша, открой глаза, посмотри на меня, — любимые руки бережно обхватывают моё лицо, Давид говорит мягко, но требовательно.

И я осторожно приоткрываю веки. В его взгляде такой ураган чувств и эмоций, что у меня начинает кружиться голова: среди яростного безумия я ясно вижу беспокойство и боль, которую не понимаю.

— Ты здесь? — шепчу как-то хрипло, горло саднит от недавних попыток кричать.

— Я здесь, малышка. Здесь. С тобой всё хорошо? — спрашивает, проводит правой ладонью по щеке, невольно причиняя мне боль, отчего я морщусь, и от Давида это не ускользнуло.

Аккуратно взяв меня за подбородок, повернул моё лицо так, чтобы было видно. С каждой секундой, пока брат смотрел на мою повреждённую щёку, его взгляд темнел, зрачки расширялись, и это могло означать только одно — быть буре.

Пытаюсь схватить его за руку и не позволить случиться ничему плохому, но он мягко отстраняет мои руки, и мне становится ещё страшнее, чем прежде. Не за себя, а за него. За Давида.

— Давид! — кричу, срывая голос, но он меня не слышит, а направляется в сторону лежащего мужчины около стены.

Упираясь в края кровати, пытаюсь приподняться, чтобы остановить мужчину, не дать ему наделать глупостей, но ничего не получается.

— Давид, не надо. Стой! — кричу, захлёбываясь слезами.

Один рывок — и Полонский хватает Ветрова за полы рубашки, в которую тот был одет, и резко поднимает на ноги, впечатывая Александра со всей злостью в стену, не жалея того.

— Я тебе говорил не появляться возле Саши? — рявкает сводный брат на мужчину, как дикий зверь. — Я тебя предупреждал, тварь, что я тебя не пожалею?!

Давид в ярости. Таким я его ещё ни разу не видела. Даже тогда, когда сбежала из дома, никому ничего не сказала, ослушалась его. Но всё это были лишь цветочки, потому что сейчас он действительно не на шутку разозлился. И мне страшно. Я не хочу, чтобы потом с ним что-либо случилось. Знаю, он сильный, но не хочу, чтобы у него были проблемы из-за меня.

— Давид, пожалуйста, не трогай его! — срываю голос, пытаясь до него достучаться, но всё тщетно.

Не могу ничего сделать: встать, подойти, обнять, успокоить. Чёрт, какая же я беспомощная! Со всей силы ударяю в проклятые ноги, из-за которых не могу помочь любимому мужчине. Ещё удар по коленям. Ещё раз… Но они мертвы. Я не чувствую физической боли — и это приносит мне немыслимую душевную боль, от которой меня всю скрючивает. Я горю в агонии.

Хватаюсь за край кровати, пытаюсь вновь подтянуться.

Перед глазами всё плывёт, но я вижу, как Давид безжалостно бьёт Сашу, что-то кричит ему. От подступившей слабости в ушах шумит. Кричу, зову на помощь, но как будто никто не слышит. Как будто во всём здании мы одни.

Подтягиваюсь ещё сильнее. Хочу упасть с этой чёртовой кровати и попытаться доползти до него, остановить, сделать хоть что-то. И мне это удаётся. Больно ударяюсь, но сейчас меня это мало волнует. Я хочу спасти любимого мужчину, который может наделать глупостей. Не хочу, чтобы он страдал по моей вине. Боже, пожалуйста, спаси.

Ползу по полу в сторону Давида и Саши.

— Давид, пожалуйста, не надо! Ты мне нужен, пожалуйста, — кулак, что в который раз заносится над Ветровым, замирает в считанных сантиметрах над его лицом, которое уже и так в крови.

Резко распахивается дверь, в палату влетают несколько человек. Оттягивают брата от мужчины. Кто-то ко мне подскакивает, пытается поднять, но я рычу, не позволяя даже до меня дотронуться.

Сводный брат поворачивает в мою сторону голову и видит меня на полу, из-за чего его зрачки расширяются. Отпихивает от себя людей и рвётся ко мне. А я лежу на полу и плачу, смотрю на него в упор. Подлетает и быстро, но аккуратно, бережно поднимает меня на руки. Прижимает к своей груди, зарываясь лицом в шею, а я оплетаю его шею своими руками и всхлипываю.

У Давида что-то спрашивают, он отвечает, но меня из рук не выпускает. Даже не поворачивается в их сторону. Чувствую, как его всего трясёт до сих пор. Аккуратно пробираюсь пальчиками к его макушке и нежно начинаю перебирать короткие волоски на затылке.

Мужчина тяжело выдыхает мне в шею, и тело откликается на эту близость — по коже бегут мурашки, проходит озноб, и я ещё ближе жмусь к теплому и такому нужному мне сейчас телу. По щекам до сих пор тонкой струйкой бегут слёзы, но я не обращаю на них никакого внимания. Мне хочется просто утонуть в объятиях своего сводного брата. Забыть этот день как самый страшный.

— Выйдите все вон и заберите этого подонка с глаз долой, — жёстко произносит Давид, прижимая меня к себе ближе, крепче.



Утыкаюсь в его грудь лбом, продолжая свою ласку. Чувствую, как постепенно мой защитник успокаивается, но до сих пор тяжело дышит.

Когда за всеми закрывается дверь, Полонский движется в сторону кровати. Осторожно укладывает меня на неё, пытается выпрямиться, но я удерживаю мужчину за шею — не хочу, чтобы он уходил. Мне страшно.

— Я никуда не уйду, малышка, — говорит и перехватывает нежно мои запястья, отнимает их от своей шеи, но не уходит, а ложится аккуратно рядом со мной.

Одну руку опускает на мою талию и притягивает к себе ближе. Свою руку я кладу на его грудь — туда, где под одеждой бьётся его сердце, которое сейчас словно ополоумело. Оно рвётся, громко стучит, отчего я прижимаю голову к его груди и осторожно начинаю водить по ней пальчиками, вычерчивая узоры.

— Не делай так больше, — слышу строгий голос над собой, и мою руку накрывает другая — большая, сильная, где на костяшках пальцев виднеется сбитая в кровь кожа.

Аккуратно высвобождаю свои пальцы из его захвата и уже двумя руками беру его ладонь. Осторожно провожу по ссадинам подушечками пальцев, опускаю голову и целую каждую ранку. Чувствую, как Давид замирает, а я продолжаю нежно водить по руке пальчиками и целовать его костяшки.

Страх всё не отпускает за Давида, но слёз уже почти нет, хоть и внутри чувствую боль, переживания о том, что будет с братом из-за меня. Я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы у него из-за меня были какие-либо проблемы. Это всё я. Нужно было сразу же позвать кого-нибудь, а не разговаривать с Александром.

Какая же я глупая. Глупая.

По щекам вновь текут слёзы. Какая же я слабая, никчёмная, которая ничего не может сделать. Только и делаю, что приношу всем проблемы. Жалкая, никому не нужная катастрофа.

— Прости, — шепчу, закусываю нижнюю губу.

Мужчина ничего не отвечает, только высвобождает свою руку из моих, приподнимает мою голову за подбородок и смотрит прямо в глаза, в самую глубь, в душу. Второй рукой стирает слёзы с моих щёк, а потом наклоняется и легко целует в губы.

Этот поцелуй лёгкий. В нём нет той страсти, что была вчера. Лёгкое касание, тепло, ласка, но нет того напора чувств, что был вчера. Он словно отдаляется от меня. Холодный, но в движениях не резкий.

Чувствую, что Давид всё ещё зол на меня, но ничего не говорит. Отстраняется и прижимает мою голову к своей груди. А я, прикрыв глаза, оплетаю его торс двумя руками.