Я тебя никому не отдам

Глава 24

Давид

Аля — такая хрупкая, такая маленькая сейчас — лежит около меня, продолжая тихо всхлипывать, по-прежнему крепко цепляясь за мою одежду, не желая меня отпускать от себя ни на миллиметр. Её тело бьёт мелкая дрожь, что мне хочется ещё сильнее укутать её в кокон своих объятий, чтобы согреть эту малышку, мир которой сейчас разделился надвое. Ей кажется, что теперь она станет никому не нужной — но это совсем не так, Саша.

Я всегда был у тебя. Раньше. Сейчас. Потом. Всегда. Всегда я буду в твоей жизни. Ничего не изменилось и никогда не изменится, потому что из твоей жизни я не намерен исчезать. Собственно, и тебе не позволю из неё исчезнуть.

Я совершил ошибку, когда пропал на месяц, полагая, что так будет лучше. Что ты никогда меня не простишь, и я навсегда стану для тебя ненавистным человеком. Поэтому и решил отойти в сторону, но присматривать хотя бы издалека, чтобы знать, что у тебя всё хорошо, и тебе ничего не угрожает.

Но, может быть, если бы я был где-то поблизости, то всего бы этого не случилось? Если бы я тогда — на свадьбе — не поступил безрассудно, не поцеловал её, то, может быть, Саша бы не уехала с тем парнем, не испугалась своих чувств, что, я уверен, были глубоко в ней. И не попала бы в аварию, которая изменила всю её жизнь, разломив её надвое. Как, собственно, и мою, потому что если бы её не стало, то не стало бы и меня.

Может быть, тогда не было бы всего этого кошмара, в котором теперь варится моя малышка, которой страшно и больно.

Я ощущаю всю её боль, страх, что плещется в хрупком маленьком тельце, всеми фибрами души. Этот страх пленил её, сковал по рукам и ногам и никак не хочет исчезать, принося ей ещё больше боли, которую Аля просто не заслужила. Загоняя и меня вместе с ней в тот ужас, что нам предстоит пережить вдвоём.

Саша мечтала о карьере балерины, примы, которая покорит сердца многих — и не только моё, которое, кажется, забрала ещё там, на сцене, когда я впервые её увидел. Хрупкий стан, тонкие руки, изящные запястья. Плавные, грациозные движения. Взмах воздушных, лёгких крыльев — и эта маленькая хрупкая птичка парит в воздухе, словно богиня. Самое лучшее создание Бога на всём белом свете.

Я совершил над собой усилие, загоняя как можно глубже свои страхи и боль. Они не исчезли, просто сейчас я не имею права их показывать. Я всё так же ощущаю остро все эти чувства, что были со мной на протяжении всего этого времени, когда моя Саша здесь лежала без движения. Не открывала свои прекрасные глазки, не улыбалась. Не происходило совершенно ничего, что могло бы хоть на короткий миг принести моей душе успокоение.

Сейчас всё это преумножилось, потому как мне невыносимо больно видеть её такой потерянной, одинокой — хоть она и не одинока, я всегда буду рядом с ней. Потому что несмотря на то, что её матери нет никакого дела до дочери, то со мной это совершенно не так. Мне есть дело. Всегда было и будет. Но больше всего меня страшит наш предстоящий разговор, который совсем не обещает быть простым. Наоборот — он будет сложным во всех планах.

Тяжёлым морально, потому что мне нужно будет подбирать каждое слово так, чтобы не сделать её хрупкому, как хрустальная ваза, сердечку ещё больнее, чем есть сейчас. Нет смысла от неё скрывать то, что она и так поняла, почувствовала. А точнее, не почувствовала нижнюю часть своего идеального тела, которое, несмотря на все последствия, для меня таким и остается. Саша вся соткана из прекрасного. И я должен доказать ей, что так оно и есть. Что это никогда не изменится, в каком бы состоянии она ни находилась.

Мы ещё поборемся! Аля обязательно будет парить на сцене, как и тогда, когда я, заворожённый её хрупкостью, красотой, не мог отвести от неё своего взгляда и как зачарованный смотрел только на неё одну. Не видел ничего и никого вокруг. Только её, парящую над сценой. Моя маленькая хрупкая птичка.

Прижимаю к своей груди ещё крепче, зарываюсь носом в макушку и вдыхаю умопомрачительный запах моей девочки, которая пахнет восхитительно. Пахнет моей первой ранней весной, которую я чуть было не потерял, как последний идиот.

До сих пор свежи воспоминания, навсегда ставшие моим кошмаром: я еду, и передо мной возникает то, чего никак не могло быть — знакомая перевернутая машина. Машина, в которой в данный момент без сознания в тяжёлом состоянии находится моя Саша.

Мой крик боли, рвавшийся изнутри, который я не смог сдержать, стоило только попытаться сделать глубокий вдох. В мои лёгкие будто проник ядовитый газ, отравляя все живые клетки и всего меня медленно, но верно. И я не мог ничего сделать. Я оказался просто бессилен.

А когда услышал голос врача, а точнее, его слова — будто без страховки и каких-либо мер безопасности врезался на бешеной скорости в столб, оглушая себя, своё сознание.

Мои руки до сих пор дрожали от страха, сковавшего всё моё нутро, стоило только увидеть ад, разворачивающийся у меня перед глазами. Это было невыносимо больно. Ощущать страх, боль, которыми буквально была пропитана девушка, что вырывалась из цепких рук, мечась как загнанный зверёк по кровати, ничего не понимая.

В её огромных, перепуганных глазах плескалась паника — всепоглощающая, необъятная, захватившая всё её сознание.

Сердце просто колошматит об рёбра.

Набираю побольше воздуха в лёгкие и выдыхаю:

— Малыш, — говорю с нежностью в голосе, и Аля вздрагивает, сильнее вцепляется в меня. — Ты же понимаешь, что нам надо с тобой поговорить, — глажу её по волосам, говорю тихо, аккуратно, боясь спугнуть и сделать ей хуже. Настолько сильно боюсь её реакции на наш разговор. Но он нам нужен, поэтому медленно, постепенно пытаюсь достучаться до неё.

Саша молчит, ничего не отвечает, и это меня пугает. Аккуратно опускаю вторую руку на её талию и бережно отодвигаю от себя, желая заглянуть в её глаза. Моё сердце пропускает мощный удар, сокрушительным электрическим разрядом пронзая всего меня. Глаза расширяются от шока и страха. Трудно дышать. Даже больно. Физически. Морально.

Мой взгляд мечется по хрупкой куколке, падает на её руки. Я замечаю её правую руку, по которой тонкой струйкой течёт кровь.

Резко переворачиваю её на спину, отчего малышка вскрикивает и вся тут же сжимается в комок. Зажмуривает глаза и тяжело дышит. Это немного отрезвляет. Опираюсь двумя руками о кровать, нависая над Алей.

Чего ты боишься, малышка?.. Меня?

Хочется этот вопрос задать вслух, но отчего-то не решаюсь.

Не надо. Я никогда тебя не обижу и не дам в обиду никому другому. А тот, кто это уже сделал, поплатится за это.

Быстро оглядываю её вторую руку — крови нет. Но это ни черта не успокаивает, только сильнее разжигает внутри меня адский пожар, что вспыхнул в один миг, стоило только заметить на её правой руке кровь.

Тут же ощупываю всё это тело, внимательно осматриваю, чтобы не пропустить возможные повреждения, боясь, что она могла как-то причинить себе вред. Этот страх сильнее и мощнее пробирается внутрь меня, раздирая своими мощными, большими лапами.

Тяжело дышу, прикрываю глаза, выпуская изо рта судорожный вздох. Аккуратно, чтобы не спугнуть, тяну на себя запястье её повреждённой руки, чтобы посмотреть, что случилось.

Понимаю, что ничего с собой она не могла сделать, потому как кроме иглы, что была вколота в её вину, ничего не было. Но даже эта мысль не даёт мне успокоиться. Мне и моему сердцу, что не поддаётся разуму, а только больше сжимается в стальные оковы, боясь за свою девочку. Она давит, не позволяет здраво мыслить.

Подношу руку к себе ближе, рассматриваю. Понимаю, что кровь сочится из-за наскоро выдернутой иглы. Это нестрашно. Беру с тумбочки у кровати ватный тампон, аккуратно зажимаю ранку и сгибаю её руку в локте. Сейчас главное — остановить кровь.

Наклоняюсь к притихшей и, кажется, не дышащей девушке и тихо произношу:

— Как это получилось?

Малышка распахивает свои большие бездонные глаза, впиваясь в меня взглядом точно так же, как ещё некоторое время назад цеплялась за мои вещи, и смотрит. А я впитываю каждую её эмоцию в себя, что видится в этих красивых омутах.

Аля молчит, не произносит ни звука. Только слышу, как бешено бьётся её сердце, и вижу, как она смотрит на меня. И я не могу отвести от неё своего взгляда.

Опускаю голову вниз, сталкиваюсь своим лбом с её. Прикрываю глаза.

— Прошу, не произноси сейчас того, что хотела произнести… — голос дрожит, срываясь на судорожный шёпот, я не договариваю.

Горло сдавило, горечь подступает к самому краю. Я боюсь сказать это слово, что режет меня, не жалея, без анестезии.

В тишине комнаты слышу её тоненький голосок, что так давно не слышал. Я так соскучился по нему.

— Я тебе нужна? — голос тихий, дрожит, в нём слышится неприкрытая боль.

Она вся буквально пропитана этой болью.

Замер. Знаю, сейчас она ждёт от меня ответа. И от него зависит всё.