Друг бывшего. Оторваться от земли

Глава 27

Вера

— Так не хочется уходить, — Адам смотрит на меня с грустью.

Мы провели вместе все воскресенье. Ленивое воскресенье вдвоем. Ели пиццу, смотрели фильмы на ноутбуке, валяясь в постели. И много занимались любовью. Адам остался еще на одну ночь.

— Никогда не любила утро понедельника, — ободряюще улыбаюсь. — Мы скоро увидимся. Мне нужно на работу. А тебе к дедушке.

Он кивает. Но его взгляд не становится веселее.

Я обнимаю его и просовываю руки под его футболку. Так приятно ощущать под ладонями его теплую кожу.

Я вижу, что он пытается улыбнуться глазами, но боится того, что узнает о дедушке. Старается прогнать тучи и снова найти свое внутреннее солнце. Но иногда это просто невозможно. Даже Адаму.

Он кладет подбородок мне на макушку и обнимает в ответ. Физически. И эмоционально. Только он так умеет.

Хотя это я должна давать ему сейчас моральную поддержку.

— Спасибо, — его мягкий низкий голос нарушает тишину.

— За что? — смущенно спрашиваю. — Я ничего не сделала.

— Сделала. И делаешь. Много.

За эти выходные мы стали ближе эмоционально. И мне кажется, я научилась ему доверять. По крайней мере сейчас я чувствую себя на сто процентов уверенной. В нем. В себе. В нас.

Теперь расставаться с ним на целый день не так остро болезненно. Но все еще грустно. Только из-за того, что он переживает за своего дедушку. Я предложила пойти с ним в больницу или куда ему нужно, неважно куда, но Адам заверил, что я должна пойти на работу. С ним будут его родители. И он справится сам.

Я понимаю, что он не специально хочет дистанцироваться. Просто он так реагирует на болезнь близкого человека. И для меня это тоже неизведанная ситуация. Мне просто нужно отпустить его сейчас. Ни на чем не настаивать. Не переубеждать.

Я вообще по природе своей ненастойчивый и не пробивной человек.

Но когда пройдет три дня, я узнаю, что эта новая сторона откроется во мне…

Адам

Выхожу на шумную улицу. Люди. Машины. Летний зной. Это так контрастирует со стерильной больничной средой.

Я уже наизусть выучил маршрут в кардиологическое отделение, где лежит мой деда.

Все четыре дня я провожу с ним в его палате. Мама и папа периодически приходят, уходят. А я сижу с ним, мы разговариваем обо всем на свете. Я рассказал ему о Вере.

Он, конечно, давно знает о ней. Но я поделился тем, что я к ней чувствую.

Он ответил, что понимает меня. То же самое он почувствовал, когда познакомился с моей бабушкой. Потом деда снова попытался заговорить со мной о том, что неизбежно. Но я сразу же перевожу тему. Не хочу это слышать. Не хочу это принимать.

Его жена умерла двадцать пять лет назад и он каждый божий день скучает по ней.

«Я так соскучился по ней. По моей Лене», однажды сказал он. Я просто не знал, как реагировать. Я знаю, что бабушки и дедушки уходят первыми, так должно быть, но я совершенно не готов к этому.

Он пережил уже два инфаркта. Почему врачи ничего не смогут сделать на этот раз?

Я погружаюсь в глубокое отрицание.

Все, что я хочу сейчас, проводить с ним как можно больше времени.

Я скучаю по Вере, но не смогу сейчас быть веселым и улыбаться. Слова тоже закончились. Впервые я не нахожу в себе никакой энергии, чтобы отдавать. А рядом с ней я просто не могу по-другому. Я хочу отдавать ей всего себя.

Смотреть, как каждый день мой дедушка все больше угасает, не просто тяжело. Это забрасывает в то место, где я никогда не был. Никогда не переживал такого. И не хочу, чтобы кто-то, особенно Вера, видели меня таким.

Но в то же время, когда я слышу в кармане джинсовой куртки мелодию, поставленную специально на нее, я улыбаюсь и с радостью тянусь к телефону.

Вера

Запрыгиваю на подножку трамвая за секунду до того, как двери закрываются. Вагончик трясется так сильно, что приходится держаться за поручни. Он везет меня в ту часть города, где все еще проложена старая брусчатка и зеленеет милый сквер. Слава богу, его не тронули. А ведь многие скверы в центре постигла печальная участь вырубки и строительства на их месте торговых центров или элитных жилых домов за заборами.

В этом районе живет Адам.

Не знаю, вышло так специально или нет, но я интуитивно хорошо запомнила дорогу, когда Адам привез меня к себе в гости в самый первый раз.

Сегодня я наконец увижу его!

В понедельник вечером Адам написал, что мы не сможем встретиться. Он весь день провел в больнице в кардиологическом отделении, а вечером будет дома с родителями. На следующий день тоже ограничился только парой СМС.

На этот раз у меня нет никаких подозрений. Я верю ему. Я знаю, что он переживает из-за дедушки, из-за того, что его здоровье резко ухудшилось.

И я даже не обижаюсь на него из-за этой дистанции, которую он создал между нами.

В среду папа заезжал в издательство, чтобы, как обычно, забрать маму домой, и я решила поехать с родителями. Поужинать с ними и остаться на ночь. Из-за трудных времен в семье Адама я начинаю скучать по своим родителям сильнее.

Конечно, папа сразу понял, что со мной что-то не так. Когда я ему все объяснила про дедушку Адама и про его поведение, он сказал, что некоторые мужчины просто не умеют разделять горе. Предпочитают переживать это в себе. А если Адам никогда не сталкивался с болезнью или уходом близкого, для него это шокирующий опыт. Он не знает как себя вести в такой ситуации с девушкой, которая ему нравится.

«И что же мне делать?», спросила я.

«Дай ему немного времени и пространства, но всегда напоминай, что ты рядом. Уверен, ты нужна ему».

Тогда я решила, что завтра же поеду к нему домой, если он и дальше будет отгораживаться. Уже три дня прошло.

Я чувствую себя такой беспомощной. И хочу увидеть его даже больше не для себя самой. А для него. Быть рядом, когда он во мне нуждается. Даже если Адам сам это не признает.

Перед сном мы, как обычно, обмениваемся сообщениями. А наутро он пишет, что снова проведет весь день в палате дедушки. Неизвестно, сколько времени тот будет в больнице. Но пока каждый день не приносит никаких улучшений.

Завтра я обязательно поеду к нему. Ближе к вечеру. Я знаю, что часы посещений ограничены до восемнадцати тридцати. А потом Адам поедет домой.

Он привык, что все видят в нем только его солнечную сторону. Он всегда в хорошем настроении, всегда улыбчив и приветлив со всеми. А своим горем делиться не хочет. Или не умеет. Это новая черта его характера, которую я узнаю о нем. Я хочу донести до него, что мы все не идеальны, и так грустить нормально. Горевать, быть в плохом настроении — это нормально.

На следующий день я не выдерживаю и звоню ему сама.

— Привет, — его голос грустно-радостный. Я так и вижу, как он улыбается. Но печаль все же просачивается через трубку.

— Привет! Как у тебя дела?

— Нормально. Я только что вышел из больницы.

Его голос дрожит, и мне сразу же хочется заплакать. Мне так хочется, чтобы ему было легче переживать все это. Еще и вопрос мой дурацкий. Как дела. Ясно же как.

— А дедушка?

— Они хотели провести операцию, но сегодня передумали. Лучше не станет, но может стать хуже. Возраст… и много других осложнений… легкие, низкие тромбоциты… — голос Адама срывается на болезненный шепот. И мое сердце раскалывается от этого звука.

Я закрываю глаза. В груди горит. Я не могу представить, как Адаму тяжело.

— Я соскучился, — говорит он через долгую паузу.

— Я тоже, — быстро отвечаю, стараясь звучать бодрее.

— Я обязательно позвоню тебе еще. Попозже. Хорошо?

— Хорошо.

— Вер…

— Да?

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Когда я произношу это, раздается звяканье, оповещающее об остановке и открытии дверей.

Выхожу из трамвая и иду в сторону дома Адама. Еще минут десять идти. Но я все равно успею туда раньше него. Я буду ждать его на крыльце. Он больше не будет один проходить через это. Хочет он этого или нет. Я буду рядом.