Его (не) родные малыши. Скандальный развод

Глава 24

Савва

— Я… — еле выговариваю, чуть не сломав собственный язык. Нет, я не смогу ей рассказать. — Не узнавал. Это никак не касается дела. Нужно было предупредить заранее. Тогда бы я взял нужную для тебя информацию.

Когда ехал сюда, я не собирался ничего ей говорить. Пока что.

Сам ещё не переварил, что двое детей, шумящих в ванной, могут быть моими. Нет, как утверждает Аршавин, сомнений нет. Мои.

А я до сих пор не верю.

Считаю шуткой, которую собираюсь проверить.

За этим я здесь. Не для того, чтобы делиться новостями с Мариной. Для начала нужно всё разузнать. Поверить. Принять.

Мозги не на месте, как и сердце.

Разве такое возможно? Я не верю в чёртовы происки судьбы или Бога. Но только они могли свести нас спустя столько лет.

— Жалко, — понуро опустив голову, Марина ставит чашу на стол и вздыхает. — Ну, нет так нет.

Делает вид, что смирилась. Но нет. Ей важно это знать. Видно невооружённым глазом.

И нет, я не волнуюсь, что, сказав правду, начну видеть эту взбалмошную девицу чаще. Кажется, за это время я уже привык.

Огромный страх кроется в другом.

Есть две причины, из-за которых я, как трус, сейчас умалчиваю об услышанном.

Первая — я боюсь кого-то пускать в свою жизнь. А мне придётся. Потому что после того, что я узнал о них — не смогу их оставить.

А это время. Мне нужно проклятое время.

А если оставлю их… Да не смогу! Даже представить сложно. Как я, замяв эту тему, спокойно еду домой, пью чай и соглашаюсь со своим решением, говоря, что сделал правильно.

Ни-ког-да.

С этим придётся смириться, как тяжело бы это ни было.

Это — не основная проблема. Хуже та, вторая.

Где я не захочу касаться собственных детей. Избегая их и не давая себя обнять.

Да, в прошлый раз, в туалете, я не ощущал страха или ненависти, когда держал их на руках. Но мысли были о другом. Как можно было оставить детей одних?

Мозг на том моменте отключился. Всего на минуту. Подарил мне мгновение тишины от фобий. А здесь? Как можно забыть о том, что четыре года назад я стал отцом? И сейчас должен обнять своих детей?

Должен.

Но когда они залетают на кухню, показывая маме чистые зубки и мокрые ладошки, застываю на месте. Теряюсь. Борюсь с собой.

Всматриваюсь в блондинистые кучерявые макушки. И две пары голубых глаз, что при виде меня теряются.

Малыши застывают, коротко здороваются и скромненько произносят:

— Стасте.

Не «татуйте», как в прошлый раз.

Принцесса прячется за братом, но внимательно вглядывается в меня.

Хах, забавно. Дети боятся меня, а я боюсь их. Взаимно, мать его.

— Всё сделали? Умылись? Лапки помыли? — спрашивает у них Марина. Болванчики кивают, но не сводят с меня взгляда. Тут же глаза малышей округляются, и они улыбаются, узнав меня.

— Саа, — вспоминает Виктор и, сделав уверенный шажочек вперёд, протягивает мне ладошку для приветствия.

И всё. Земля уходит из-под ног.

Я в перчатках. Закрывал дверь, нажимал на кнопку звонка. И сейчас этими перчатками я должен дотронуться до сына? Испачкать чистые ручки, которыми потом он полезет в рот, кушая блины?

Опять я думаю о своём. О себе.

Нет, думал бы о себе, без колебаний пожал бы руки. На мне ведь перчатки. Мне всё равно.

Но ни хрена.

Не хочу его испачкать.

Сними эти проклятые перчатки, Нестеров, и поздоровайся! Помоешь потом руки! И всё!

Млять, легко сказать. Я не думаю о своих голых руках только в одном моменте — когда я в ярости. Что и произошло на свадьбе.

Ох, чёрт.

Если хочешь быть счастливым, Савва, придётся переступить через себя, встать на собственное горло.

Кто сказал, что будет легко?

Снимаю перчатки и словно ощущаю себя обнажённым. Как будто оголяю зубные нервы, по которым проходится воздух.

Холодок обдаёт подушечки пальцев, и я дотрагиваюсь до чистых «лапок», как назвала их Марина.

Такие нежные… Ещё не огрубевшие от работы или возраста.

Невольно вспоминаю кожу Романовой. Она тоже была приятной, хоть и не такая бархатистая.

— Привет, — здороваюсь с ним и не могу сдержать улыбку. Двойняшки пошли в мать. И если присмотреться… От меня здесь только губы и брови. Да? Или уже вбил себе в голову то, что не нужно?

— Ты с нами кусять пусь? — спрашивает малышка за спиной у брата.

— Возможно, — отвечаю уклончиво. Кусок в горло вряд ли полезет после того, что сегодня услышал. Но и уходить отсюда не хочу.

Мой мизофоб давно бы свалил отсюда. Только желание остаться с ними намного сильнее. Как тогда, на свадьбе. Когда хотел сбежать, но терпел. Не ожидал от себя, поставив собственный рекорд по времени нахождения где-либо.

Да я совсем спятил — даже решил помочь с блинами в чужом доме. Аккуратно накидал ингредиенты, по привычке, как для себя, чтобы не испачкать перчатками. Вряд ли Марина пожарит их аккуратно, не дотрагиваясь пальцами, чтобы их перевернуть. Поэтому — завтрака не будет.

Точнее, обеда.

Они те ещё сони, как оказалось.

— Ма! — поторапливает её малышня, услышав мой ответ.

— Да ещё настояться должно минут пятнадцать! — воюет с ними Марина. Слабовато. Сразу видно, что она многое им разрешает и позволяет собой манипулировать и командовать.

— Нетю емени! — жестикулируют ладошками.

— Ага, и вы соду будете кушать?

— Тё такое сёта?

То, что у вас никогда дома не закончится.

Но боюсь, моё объяснение им не понравится. Да я паршивый отец, не могу объяснить детям, что такое «сода»!

Чёрт, все годы желал ребёнка. А когда их появилось двое… Паника. Растерянность. Отрицание. И огромное желание сбежать. И в то же время несоизмеримая тяга приблизиться к ним. И остаться, что я и делаю.

— Так, ладно, садитесь за стол, — командует хозяйка на кухне.

Чтобы дети не устроили бунт, Марина достаёт мармеладных червячков. Малыши, смиренно сев на места, затихают в ожидании блинов. И я… Сажусь напротив детей, усмехнувшись.

Эта чудачка постелила полотенце.

С одной стороны, забавляет такая забота, а с другой… Ей что, делать нечего, как думать о других? О себе бы думала. Ввязалась в брак с мудаком.

— Ты подала на алименты? — спрашиваю, чтобы не сидеть в тишине. Романова пока что заваривает чай.

— Да, — кивает. — Кстати, раз доказательства у нас есть, мы уже можем разводиться?

— Так не терпится стать Бессоновой?

— Да. Да и детям пойдёт лучше!

Невольно подставляю им свою фамилию. Виктор и Виктория Нестеровы.

Так сладко звучит в голове, что я опять улыбаюсь, привлекая их внимание. И Витя неожиданно чихает с громким милым писком.

— Будь здоров, — выпаливаем с Мариной в один голос.

— Пасипа, — смущённо говорит Витя и тут же поворачивается к маме. — Сопи, мам, сопи!

Сопли?

— Погоди, пожалуйста, — торопливо просит блондинка, набирая в чайник воды.

Хм… Это отличная возможность.

Аккуратно беру салфетку со стола и подаюсь вперёд, дотронувшись до его носика. Слегка сжимаю его, совсем немного.

Раньше никогда подобного не делал.

— Сморкайся, — говорю неожиданно для себя. Впервые в жизни.

Что творю… Аршавин, я всё ещё думаю, что это шутка. И обязательно её проверю.

Мальчик послушно жмурится и избавляется от соплей в салфетку.

— Ой, я сейчас заберу, — неловко звучит от Марины. Ставит чайник на плиту и уже спешит к нам по просторной кухне.

— Ничего, я выкину, — встаю из-за стола. — Как раз помою руки. Ванна там?

Указываю в сторону, чтобы убедиться.

— Да-да.

Отхожу от них, оставаясь в одиночестве в ванной комнате. Прячу салфетку в карман.

Маньяк, чёрт возьми…

Но не выдирать же волосы с головы.

Мою руки с мылом и невольно изучаю их ванную. Столько детских принадлежностей несут свою атмосферу. Подставки под ноги у них есть. Щётки маленькие, с животными на кончиках. И игрушки возле ванны.

У себя в доме подобное представить не могу.

Опять передёргивает от страха.

М-да, отцовство до сих пор пугает.

Возвращаюсь на кухню и продолжаю говорить с малышами. Они общительные, открытые. И пока Марина жарит блины, рассказывают мне, какой вкусный у них мармелад.

— Блин, — ругается Романова. Перевожу взгляд и смотрю за тем, как она лопаткой переворачивает блин. Лезет в посудомоечную машину и с помощью бумажного полотенца достаёт оттуда чистую тарелку. Не касаясь пальцами, кладёт на неё блин. Второй, третий. Старается не касаться их, и до меня доходит, что она делает это ради меня.

Невольно усмехаюсь, чем привлекаю к себе внимание.

— Что? Что смешного? — поворачивается к нам и недоумённо хлопает глазами, думая, что что-то прослушала. — Я что-то пропустила?

— Нет, ничего, — перевожу взгляд обратно на детей. А то ещё поймёт неправильно. Пялюсь на женщину в одном халате. Нет, вид красивый, но…

У нас чисто рабочие отношения.

Были. До сегодняшнего дня.

Она жарит ещё несколько блинов. И ещё столько же, но уже в другую тарелку. И те переворачивает пальцами, закончив мучиться с лопаткой. Отстрелялась, и дело пошло быстрее.

Ту, первую, партию ставит передо мной.

Угадал. Лопаткой переворачивала ради меня.

— Я знаю, что ты ничего не ешь из чужих рук, — быстро тараторит, пока я не отказался. — Но я старалась их не трогать. И голодным тебя оставить не могу. Всё же помогал готовить. Отказ принимается, но тогда я очень обижусь.

Смотрит жалобно, словно вот-вот расплачется.

— Ладно, — не мучаю её. И правда видел, как она старалась. В какие-то моменты мне казалось, что она, доставая посуду из машинки, показывала: «Видишь, видишь? Чистое! Для тебя!»

Поэтому на пару минут сдаюсь. И наслаждаюсь утренней компанией.