Жестокий никах: моя сестра заняла мое место

Глава 16

За ужином становится невыносимо тихо. Родители Азы молча едят, стараясь не поднимать глаза. Лишь изредка отец бросает быстрые взгляды в мою сторону, словно пытаясь понять, чего от меня ждать. Ада нервно поправляет волосы и несколько раз пытается что-то сказать, но, наткнувшись на мой тяжёлый взгляд, тут же умолкает. Рамзан мрачен, хмурится в тарелку и всем своим видом показывает, что вечер уже испорчен.

Я выдерживаю паузу, спокойно доедаю кусок мяса и, наконец, кладу вилку на стол. Медленно осматриваю присутствующих, позволяя тишине растянуться ещё больше, а напряжению — достичь предела.

— Что-то вы задержались, — произношу я негромко, но чётко и ясно, обращаясь к родителям Азы. — Нехорошо так долго гостить в чужом доме. Или вы решили здесь поселиться?

Мать Азы резко поднимает глаза, её лицо краснеет от возмущения, но она тут же опускает взгляд обратно в тарелку, не осмеливаясь спорить со мной. Вместо неё заговаривает отец, пытаясь сохранить остатки достоинства:

— Это дом нашего зятя. Пока наша дочь здесь, мы обязаны быть рядом и присматривать за ней. Это дело чести.

Я усмехаюсь, глядя на него с нескрываемой издёвкой:

— Честь? Какая забавная вещь. Вы так старательно присматривали за своей старшей дочерью, что её фактически уже выставили за порог. Что-то не заметил я вашей заботы, когда её бросили, словно ненужную вещь. А что касается младшей... — я выдерживаю паузу, специально акцентируя внимание на Аде, — за ней присматривать уже поздновато. Нужно было это делать до того, как она прыгнула в постель к родному зятю, будучи незамужней.

Ада вскакивает, лицо её пылает, губы нервно дрожат:

— Как ты смеешь?! — она хочет продолжить, но под моим тяжёлым взглядом сразу замолкает, снова садится, прикусив губу.

Рамзан резко стучит ладонью по столу, срываясь:

— Касим, следи за словами! Ты забываешься! Это мой дом, и здесь я решаю, кто будет тут жить!

Я не спеша поворачиваю к нему голову, спокойно выдерживая его злой, полный ненависти взгляд:

— Твой дом? Напомнить тебе, что это наследство родителей? По документам, если ты вдруг забыл, большая часть этого дома принадлежит именно мне. Ты здесь живёшь только потому, что я уступил тебе право им пользоваться. Но, поверь, брат, в любой момент могу передумать и начать претендовать на свою часть. И тогда очень быстро выяснится, кто из нас хозяин, а кто всего лишь гость, которому слишком много позволено.

Рамзан сжимает челюсти так, что на скулах выступают жилы, но не говорит ни слова. Он знает, что я прав, и спорить сейчас — значит только выставить себя полным идиотом.

— Ты слишком много на себя берёшь, Касим, — наконец снова говорит отец Азы, стараясь звучать твёрдо, но голос предательски дрожит. — Не стоит угрожать нам и нашей дочери.

Я снова улыбаюсь, спокойно и холодно, не спуская с него глаз:

— Угрозы здесь ни при чём. Я просто констатирую факты. Вы так радеете за свою честь, но не замечаете, как её уже втоптали в грязь. Ваша младшая дочь давно забыла, что такое стыд, а старшая осталась совсем одна, преданная и брошенная собственной семьёй. И после всего этого вы ещё говорите мне о чести?

Мать Азы снова поднимает глаза, её губы дрожат от бессильной ярости:

— Хватит! — голос её звучит резко, почти визгливо. — Ты не имеешь права так говорить о нашей семье!

— А вы имеете право так поступать с собственной дочерью? — я спокойно перебиваю её. — Вы имеете право выбросить её, словно ненужный мусор, потому что младшая оказалась вам ближе?

Она замолкает, пряча взгляд, не находя, что ответить.

— Считайте это моим последним предупреждением, — продолжаю я спокойно, снова обращаясь ко всем. — Если вы хотите сохранить хотя бы остатки того уважения, которое когда-то имели в этом доме, то лучше соберите вещи и отправляйтесь обратно к себе. И сделайте это как можно быстрее, иначе очень скоро вам самим станет стыдно смотреть людям в глаза.

Я медленно встаю из-за стола и направляюсь к выходу, оставляя за спиной тяжёлую, мёртвую тишину. Никто не решается остановить меня или что-то сказать вслед. Я знаю, что мои слова достигли цели — каждый здесь прекрасно понимает, что теперь всё изменится.

Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою комнату, прикрываю дверь и медленно выдыхаю. Я чувствую себя так, словно только что провёл тяжёлый бой, хотя внешне остаюсь совершенно спокойным. В груди странное, смешанное чувство — удовлетворение от того, что наконец-то сказал им правду, и тяжесть от того, что всё это пришлось сказать именно мне.

Сажусь в кресло, прикрываю глаза и снова вижу перед собой лицо Азы — растерянное, уставшее, потерянное. И понимаю, что теперь уже не отступлю. Не могу и не хочу отступать, потому что теперь она осталась совсем одна, а я — единственный, кто ещё может её защитить. И что бы ни случилось дальше, я сделаю всё, чтобы она никогда больше не чувствовала себя брошенной.

Я стою у окна, не решаясь даже пошевелиться. После ужина прошло уже больше часа, но я до сих пор чувствую себя так, словно только что вышла из-за стола. Слова Касима не дают мне покоя. Всё, что он сказал родителям, до сих пор эхом звучит в моей голове, заставляя сердце нервно сжиматься от какого-то непонятного предчувствия.

Скрип двери за спиной звучит неожиданно тихо, но я вздрагиваю, мгновенно оборачиваясь. Касим стоит на пороге и смотрит прямо на меня — спокойно и уверенно, будто пришёл сюда с совершенно ясной целью.

— Можно войти? — его голос звучит низко, почти мягко, и от этого внутри становится странно тепло.

— Ты уже вошёл, — отвечаю я, стараясь скрыть, как сильно сбилось дыхание. — Что ты хочешь?

Касим делает шаг внутрь комнаты, прикрывает за собой дверь и медленно подходит ближе. Я невольно отступаю назад, пока спина не упирается в холодную стену. Сердце начинает бешено колотиться.

— Просто убедиться, что с тобой всё в порядке, — говорит он тихо, останавливаясь так близко, что я чувствую тепло его тела и едва уловимый запах мужского парфюма. — Ты выглядишь слишком взволнованной.

— После того, что ты наговорил за ужином, сложно быть спокойной, — отвечаю я, избегая его пристального взгляда.

Касим молчит несколько секунд, затем осторожно берёт моё лицо за подбородок, заставляя поднять на него глаза.

— Я сказал только правду, — произносит он почти шёпотом. — И ты это прекрасно знаешь.

Я пытаюсь отвернуться, но он удерживает меня мягко, но настойчиво, и я понимаю, что сил сопротивляться у меня больше нет.

— Отпусти меня, Касим, — прошу я, но голос звучит совсем не так уверенно, как хотелось бы. В нём явно слышится нотка слабости.

Он медленно качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то совершенно новое — тёмное и притягательное.

— А если я не хочу тебя отпускать? — спрашивает он, наклоняясь ещё ближе. Его дыхание касается моей щеки, заставляя меня дрожать.

— Что ты делаешь? — шепчу я, пытаясь удержать остатки самообладания, хотя сама уже чувствую, как внутри начинает разгораться пожар.

— То, что должен был сделать уже давно, — тихо отвечает он, и в следующее мгновение его губы накрывают мои, горячие и требовательные.

Сначала я пытаюсь сопротивляться, прижимая ладони к его груди, словно пытаюсь оттолкнуть. Но сопротивление тает, как снег на солнце, и вскоре мои пальцы сами сжимаются на ткани его рубашки. Он целует так, будто хочет стереть все воспоминания, все обиды, всю ту боль, что накопилась во мне за это время. Его язык мягко и уверенно раздвигает мои губы, и я больше не могу притворяться, что ничего не чувствую. Мои губы сами открываются навстречу его поцелую, позволяя ему проникнуть глубже.

Руки Касима скользят вниз по моей спине, притягивая меня к себе ещё плотнее, и я чувствую, как всё моё тело вспыхивает. Где-то в глубине сознания мелькает мысль, что это неправильно, что я не должна позволять ему так обращаться со мной. Но это ощущение слишком яркое, слишком настоящее, чтобы я могла сопротивляться.

Он отрывается от меня совсем немного, его дыхание тяжёлое, взгляд обжигает:

— Теперь скажи, что я тебе безразличен. Что ты ничего не почувствовала, — голос его низкий, хриплый от желания.

Я пытаюсь найти в себе силы солгать, сказать то, что должна сказать, но вместо этого выдыхаю только одно слово:

— Почувствовала…

В его глазах загорается победный огонь, и он снова притягивает меня к себе. Его губы вновь накрывают мои, теперь уже гораздо жёстче и требовательнее. Поцелуи становятся жарче, откровеннее, и вскоре я чувствую, как мои ноги начинают подкашиваться. Я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть, и он, подхватывая меня за талию, прижимает ещё сильнее к своему телу.

— Ты должна была быть моей с самого начала, — шепчет он мне на ухо, касаясь губами чувствительной кожи на моей шее. — Он никогда не понимал, какая ты женщина. Он никогда не ценил тебя так, как должен был.

Его слова звучат не как упрёк, а как правда, от которой внутри становится и больно, и сладко одновременно.

— Касим, я не знаю… — шепчу я растерянно, пытаясь хоть немного прийти в себя, но он перебивает меня:

— Не нужно ничего знать сейчас. Просто почувствуй, что ты не одна. Что рядом есть мужчина, который готов за тебя бороться.

Он снова целует меня, медленно, глубоко, заставляя забыть обо всём на свете. Его руки гладят мои плечи, медленно скользят вниз по спине, сжимая мою талию так уверенно, словно он уже давно знает каждый изгиб моего тела. Мои пальцы запутываются в его волосах, притягивая ещё ближе, словно я боюсь, что он исчезнет, если отпущу.

Сердце бешено колотится в груди, а дыхание сбивается от непривычного, но такого приятного волнения. Я не думала, что когда-нибудь снова смогу чувствовать себя желанной, нужной, живой.

Он отстраняется совсем немного, чтобы посмотреть в мои глаза. Его взгляд горит, дыхание тяжёлое и частое.

— Я ждал этого момента слишком долго, чтобы просто позволить тебе снова уйти, — говорит он тихо, почти шёпотом, касаясь губами моего лба.

И в этот момент я понимаю, что он прав. Всё, что произошло только что, слишком сильно, чтобы забыть или проигнорировать. Я не воспринимала его как мужчину раньше, но сейчас, после этого поцелуя, во мне перевернулось всё.

Теперь я уже не могу думать о нём иначе. И это одновременно пугает и притягивает меня так, как ничто прежде. Впервые за долгое время я снова чувствую себя не только живой, но и по-настоящему нужной.

И это ощущение слишком драгоценное, чтобы позволить ему исчезнуть.