Жестокий никах: моя сестра заняла мое место

Глава 4

Я смотрю на своего сына и до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что он мой. По‑настоящему мой. Он лежит рядом, маленький, тёплый, укутанный в одеяльце, тихо сопит, иногда морщит нос, и от этого у меня каждый раз сжимается сердце. Я хочу прижать его к себе, поцеловать, вдохнуть этот детский запах, который, говорят, сводит матерей с ума. Но я не могу. Руки будто не мои — слабые, ватные, тело тяжёлое, словно в него залили свинец. Любое движение — и боль накрывает так резко, что темнеет в глазах. Не просто боль, а такая, от которой хочется выть, кричать, исчезнуть.

Я до сих пор не понимаю, как всё так вышло. Ещё совсем недавно я была уверена: у меня будет идеальная беременность и роды. Я верила в это по‑настоящему, всей душой. Я берегла себя, слушала врачей, читала, готовилась. Покупала малышу вещи — крошечные, смешные, гладила их по вечерам, сидя на кровати, и представляла, как надену их на него. Разговаривала с животом, шептала, как сильно его жду, как он нужен мне, что никогда не дам ему почувствовать себя ненужным. Я была счастлива. Спокойно, тихо счастлива.

А потом начались роды.

Сначала я даже не испугалась. Думала — потерплю, как все. Мне говорили: ты молодая, у тебя всё получится, не драматизируй. Но с каждым часом боль становилась другой. Не той, о которой пишут и рассказывают, а дикой, ломающей, такой, что хотелось выскочить из собственного тела. Я умоляла врачей, плакала, цеплялась за их халаты, просила кесарево. Говорила, что не могу, что чувствую — что‑то идёт не так. Они смотрели на меня сверху вниз и раздражённо повторяли одно и то же: «Терпи. Все терпят. Не ты первая».

А потом я почувствовала, как внутри всё рвётся. Не образно — буквально. Как будто меня разорвали изнутри. В этот момент я была уверена, что умираю. Не было ни сил, ни воздуха, ни мыслей. Только страх. Чистый, животный. Я слышала какие‑то обрывки слов, чьи‑то голоса, но уже не понимала смысла. А потом — тишина.

Когда я пришла в себя, мне сказали, что ребёнок жив. Что это главное. А всё остальное… остальное «потом». Расхождение таза. Разрывы. Швы. Долгое восстановление. Риск. И это слово, от которого внутри всё обрывается, — инвалидность. Его не говорили прямо, но я видела его в их взглядах.

Когда мне положили сына рядом, я заплакала. Не от боли — от облегчения. Он был здесь. Живой. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в этот момент мне казалось, что я готова пережить что угодно ради него. Тогда я ещё не знала, что самое тяжёлое только начинается.

Каждый день теперь похож на пытку. Я не могу встать. Не могу сесть. Не могу сама повернуться без чужой помощи. Я не могу сделать для своего ребёнка самые простые вещи. Не могу взять его на руки, когда он плачет. Не могу сама сменить подгузник, одеть, искупать. Я лежу и смотрю, как это делает Ада. Как она уверенно берёт его, как ловко справляется, как улыбается ему. И у меня внутри всё сжимается. Это должна была быть я. Я — его мать. А сейчас я будто лишняя.

Ада стала другой. Я не сразу это поняла, но теперь замечаю всё. Слишком бодрая. Слишком довольная. Она смеётся чаще, чем раньше. Её взгляд слишком часто задерживается на Рамзане. Она будто старается быть рядом с ним — то чай принесёт, то что‑то спросит, то просто задержится на кухне, когда он там. Сначала я гнала эти мысли. Говорила себе: ты устала, тебе больно, ты ревнуешь. Это же твоя сестра. Ты сама её позвала.

Но вчера вечером я услышала их смех. Тихий, приглушённый, такой… домашний. Их голоса. Его — спокойный, мягкий, каким он давно не говорил со мной. Её — звонкий, живой. Я лежала в темноте и смотрела в потолок, понимая, что не могу даже встать и посмотреть им в глаза. Не могу ничего сделать. Я здесь — прикованная к постели. А они там — живые, здоровые, рядом друг с другом.

Я задыхаюсь от этого ощущения. От бессилия. От страха. От того, что всё происходит у меня на глазах, а я не в силах это остановить.

Сын тихо шевелится, издаёт слабый звук, и я, сжав зубы, через боль тянусь к нему кончиками пальцев. Касаюсь его ладошки, и он будто успокаивается. Смотрит на меня. И в этот момент я понимаю — я не чувствую к нему ни капли злости. Ни ненависти. Он ни в чём не виноват. Он — единственное, ради чего я ещё держусь.

— Аза, — тихо говорит Ада, заходя в комнату. — Тебе нужно отдохнуть. Я покормлю малыша.

— Я сама… — пытаюсь сказать я, но голос слабый, почти не мой.

— Не надо, — мягко перебивает она и берёт сына так уверенно, будто делает это каждый день уже много лет. — Ты и так много вытерпела.

Она уходит, а я остаюсь одна. Лежу и смотрю в потолок. Слёзы текут сами, беззвучно. Я всегда была сильной. Всегда справлялась. А теперь у меня забрали всё — тело, уверенность, место рядом с мужем, право быть матерью так, как я мечтала.

И больше всего меня пугает не боль. Не страх. А то, что мой дом медленно перестаёт быть моим. И что совсем скоро в нём может не остаться места для меня.