Жестокий никах: моя сестра заняла мое место

Глава 2 Рамзан

Я сижу на кухне и слушаю, как в спальне снова тихо стонет Аза. Её болезненные, надрывные всхлипы режут слух, заставляя стискивать зубы от раздражения. Каждый вечер одно и то же: сдержанный плач, едва слышные просьбы принести воды, лекарства, помочь перевернуться на бок… Я больше не выдерживаю, и от одного звука её голоса начинаю чувствовать себя загнанным в угол. Когда женился, я не подписывался на роль няньки беспомощной женщины, не представлял, что молодая и красивая девушка за месяц превратится в бледную тень самой себя. Что теперь от неё будет пахнуть только лекарствами, потом и болью.

Раньше мне хотелось возвращаться домой, видеть её улыбку, чувствовать тепло и уют рядом с ней. А теперь я возвращаюсь сюда, как в тюрьму, и всё внутри сжимается в узел от осознания, что придётся снова терпеть её страдания. Словно я виноват в том, что врачи ошиблись и не сделали кесарево, будто я специально обрёк её на эту муку. Мне хочется убежать, исчезнуть, спрятаться там, где никто не будет плакать, жаловаться и постоянно напоминать мне, что я не справляюсь с ролью мужа и отца.

Звук разбившейся чашки резко выводит меня из тяжёлых мыслей. Я поворачиваюсь и вижу в дверях кухни Аду. Она быстро наклоняется, собирая осколки, и виновато смотрит на меня.

— Прости, пожалуйста… — тихо говорит она и поднимает на меня глаза. В её взгляде такая искренняя тревога, такая нежность, что я невольно чувствую облегчение.

— Ничего страшного, — отвечаю я спокойнее, чем собирался. — Это всего лишь чашка.

Ада мягко улыбается и подходит ближе. Её движения такие лёгкие, естественные, полные жизни, что рядом с ней даже дышать становится легче. Сейчас она — единственный человек в доме, кто не вызывает во мне глухого раздражения. Напротив, её присутствие успокаивает, притягивает, заставляет почувствовать себя нормальным мужчиной, а не нянькой, привязанным к постели больной жены.

— Я хотела тебе чай заварить, — говорит она, чуть краснея. — Ты устал, целый день работаешь… и ещё дома эти переживания.

— Спасибо, — отвечаю я искренне, и мне вдруг становится тепло от её заботы. — Ты и так здесь больше всех стараешься. Не знаю, что бы мы делали без тебя.

Она садится напротив и осторожно наливает чай в чашку. Длинные, аккуратно уложенные волосы падают ей на плечи, глаза блестят, и от её вида в груди что-то тревожно сжимается. Совсем молодая, но почему-то гораздо взрослее и мудрее сестры.

— Ты не волнуйся так, — мягко говорит она, словно читая мои мысли. — Аза обязательно поправится, ей просто нужно немного времени.

— Я уже не уверен в этом, — произношу я слишком резко и вижу, как Ада вздрагивает. — Мне кажется, ей нравится чувствовать себя беспомощной. Целый месяц лежит и даже не пытается встать. Я устал от этого.

Ада долго молчит, будто обдумывая мои слова, потом осторожно касается моей руки. Её пальцы тёплые, тонкие, нежные — от такого простого прикосновения становится странно горячо.

— Я понимаю, что тебе тяжело, — шепчет она. — Ты мужчина, тебе нужна поддержка, внимание, ласка. Аза сейчас не может дать тебе этого… но ты заслуживаешь гораздо большего.

Эти слова проникают куда-то глубоко внутрь, вызывая одновременно и стыд, и облегчение. Стыд за то, что я чувствую это рядом с сестрой жены, и облегчение от того, что кто-то, наконец, признал моё право на усталость и слабость.

— Я, наверное, эгоист, — говорю я тихо, сжимая её ладонь чуть крепче, чем стоило бы. — Но я правда устал. Я прихожу домой, и вместо семьи здесь больница. Я не хочу такой жизни, Ада. Я не хотел так жить.

Она слегка сжимает мою руку в ответ и смотрит на меня с таким искренним сочувствием, с такой нежностью, что сердце начинает биться чаще.

— Ты не эгоист, Рамзан, — её голос звучит мягко и успокаивающе. — Ты просто устал быть сильным для всех. Тебе самому нужна забота… нужна женщина, которая сможет тебя поддержать.

От её слов внутри вспыхивает жар, и дыхание невольно учащается. Я понимаю, что она говорит правду. Я и сам чувствую, что рядом с ней становлюсь живым, что ко мне возвращаются давно забытые чувства — страсть, тепло, желание.

— Ты ещё совсем юная, — произношу я тихо, почти шёпотом. — Откуда ты это знаешь, Ада?

Она слегка улыбается, робко, но уверенно, и в её глазах загорается совсем другое чувство. Не сестринская забота, а женское желание, совсем взрослое, глубокое, настоящее.

— Я просто вижу, как тебе плохо, — отвечает она, чуть заметно краснея. — И знаю, что могу помочь тебе… если ты позволишь.

Эти слова окончательно разрушают остатки моего самообладания. Её голос звучит слишком ласково, слишком откровенно, чтобы я мог устоять. Я устал от холода, боли и отстранённости Азы, от её вечных слёз и болезненных стонов. Мне нужно другое — живая, тёплая женщина, которая может подарить тепло и нежность, которая сможет смотреть на меня не с укором и просьбой, а с восхищением и желанием.

— Ты не должна этого говорить… — произношу я, но сам уже не верю в свои слова.

— Я говорю только то, что чувствую, — отвечает Ада чуть громче, почти вызывающе, но при этом так искренне и честно, что мне уже нечем защищаться.

В груди становится жарко и душно. Я сжимаю её руку сильнее и смотрю ей прямо в глаза, не пытаясь скрыть, что чувствую сейчас. Она отвечает тем же — в её взгляде нет страха, нет сомнений. Только готовность отдаться чувствам, которые захватывают нас обоих.

— Ты и так уже слишком много для меня сделала, — говорю я хрипло, чувствуя, как дыхание сбивается. — Но я не хочу, чтобы ты останавливалась.

Ада медленно кивает, её щеки покрываются лёгким румянцем, а глаза горят, словно приглашая меня к себе. Я понимаю, что зашёл слишком далеко, что нет пути назад. Но именно это сейчас и нужно мне больше всего — её тепло, её нежность, её желание, которым я так отчаянно голоден.

И я уже знаю, что не смогу отказаться от неё.