Жестокий никах: моя сестра заняла мое место

Глава 7

Я долго собираюсь с силами, прежде чем снова взять костыли и подняться с кровати. Они стоят рядом, прислонённые к тумбочке, и каждый раз, когда я на них смотрю, внутри поднимается волна стыда и злости. Я ненавижу их. Ненавижу за то, что они мне нужны. За то, что без них я сейчас никто — не жена, не хозяйка дома, а больное тело, которое мешает всем вокруг.

Физиотерапевт говорил жёстко, без жалости: если не начну вставать сейчас, потом будет ещё сложнее. Что тело запоминает неподвижность. Что страх сильнее боли. И что если я буду ждать, пока станет «не больно», я не встану никогда. Его слова пугают меня больше, чем сами движения. Остаться лежать навсегда — вот что по‑настоящему страшно.

Я медленно сажусь на край кровати. Внизу живота сразу тянет так, что темнеет в глазах. Я замираю, считаю вдохи, жду, пока волна боли чуть отступит. Потом осторожно беру костыли, опираюсь на них и встаю. Ноги дрожат, тело будто не моё, чужое, тяжёлое. Я делаю первый шаг — короткий, неловкий. Второй. Сердце колотится, дыхание сбивается, но я стою. Я иду.

Я хочу дойти до кухни сама. Просто дойти. Просто налить себе воды. Без помощи. Без взглядов. Без жалости.

Коридор кажется длинным и непривычным. Дом — чужим. Я не ходила по нему так давно, что он будто отвык от меня. Стены холодные, свет режет глаза. Я почти дохожу до поворота, когда слышу голоса.

Дверь комнаты, в которой сейчас спит Рамзан, приоткрыта. Я останавливаюсь машинально, даже не сразу понимая почему. А потом до меня доходят слова.

— Я же говорил тебе быть осторожнее, — шёпот Рамзана раздражённый, резкий. — Она может увидеть. Зачем ты это делаешь?

У меня внутри всё обрывается.

— Да перестань ты, — отвечает Ада легко, почти весело. — Она же почти не ходит. Даже если встанет, далеко не дойдёт.

Мне кажется, что пол уходит из‑под ног. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. В ушах шумит, сердце бьётся так громко, что я перестаю слышать собственное дыхание.

Это не может быть правдой.

Мне показалось.

Я неправильно поняла.

Зять не может так разговаривать со свояченицей.

Зять не может закрываться с ней в комнате.

Зять не может бояться, что «она увидит».

Я стою, прижатая к стене, и не могу сделать ни шага. Тело не слушается. Голова будто отключается, оставляя только гул и пульсацию в висках.

Дверь резко открывается.

На пороге появляется Ада.

Распущенные волосы, чуть растрёпанные, как после сна. Платье поправляет на ходу. И на плечах у неё — мой кардиган. Мой. Тот самый, в котором я раньше ходила по дому, в котором встречала Рамзана с работы, и который он так любил.

Мир на секунду сужается до этой детали.

Ада вздрагивает, заметив меня. В её глазах мелькает удивление — короткое, мгновенное. Потом она собирается и улыбается. Спокойно. Уверенно. Так, будто всё в порядке.

— Аза? — говорит она мягко. — Ты почему здесь? Тебе же нельзя так много ходить.

Она делает шаг ко мне, будто хочет помочь.

— Почему на тебе мой кардиган? — спрашиваю я тихо.

Голос дрожит, но я держусь. Мне важно услышать ответ. Любой. Даже самый глупый.

Ада смотрит на себя, пожимает плечами и улыбается ещё шире.

— Ой, прости, — говорит она без тени смущения. — Я не хотела тебя будить, поэтому не спросила. Ты же почти не встаёшь, подумала, он тебе пока не нужен, а я замерзла.

В этот момент из комнаты выходит Рамзан.

Он смотрит на меня холодно, раздражённо, будто я застала его за чем‑то неприятным, но не постыдным — а просто неудобным.

— Ты что здесь делаешь? — бросает он. — Подслушиваешь?

Мне становится физически плохо. Ноги подкашиваются, и я сильнее вжимаю костыли в ладони.

— Я шла на кухню… — выдыхаю я. — Мне нужна была вода.

— Конечно, — усмехается он. — Вода. Не могла попросить? Или тебе нравится устраивать сцены?

— Я просто хотела сама, — шепчу я.

— Сама? — он смотрит на костыли и морщится. — Не смеши. Иди в комнату. Не хватало ещё, чтобы ты тут падала.

Он даже не смотрит на Аду. Даже не спрашивает, почему она была в его комнате. Будто это нормально. Будто так и должно быть.

И именно это ломает меня окончательно.

Если бы там не было ничего — он бы растерялся.

Если бы там не было ничего — он бы испугался.

Если бы там не было ничего — он бы объяснил.

А он злится на меня.

Я разворачиваюсь и иду дальше, к кухне. Каждый шаг теперь даётся тяжелее не из‑за тела — из‑за головы. Из‑за мыслей, которые я пытаюсь остановить.

«Тебе показалось».

«Ты устала».

«У тебя стресс».

«После родов так бывает».

Я повторяю это снова и снова, как молитву. Потому что иначе придётся признать то, что признать невозможно.

На кухне я наливаю воду. Стакан дрожит в руках. Я пью жадно, захлёбываясь, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Я не вытираю их. Мне всё равно.

Я возвращаюсь в комнату к сыну. Сажусь в кресло, прижимаю его к себе. Он тёплый, тяжёленький, мирно сопит. Его дыхание ровное, спокойное. Он не знает ничего. И мне хочется, чтобы он никогда не узнал.

— Мне показалось, — шепчу я ему, гладя по спинке. — Слышишь? Просто показалось…

Но где‑то глубоко внутри, под всеми этими оправданиями, сидит другое чувство. Тяжёлое. Липкое. Настойчивое.

Чувство, что я увидела то, что видеть не должна была.

Что я стала лишней в собственном доме.

Что границы, в которые я верила, треснули.

Я прижимаю сына крепче и закрываю глаза.

Что‑то здесь сломалось.

И я боюсь признать, что это уже невозможно починить.