Город, который нас не помнит

Пролог

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Август 1929 года. Поздний вечер

Окно было чуть приоткрыто, и прохладный августовский ветер колыхал тонкие белые занавески. Едва закончился дождь, а за окном слышался гул суматошного города. Город почти звенел, будто где-то внизу, в переулке, кто-то уронил стеклянную бутылку и не стал поднимать осколки. Шум машин, крики газетчиков, и где-то вдали — отдаленный гудок речного парома.

В комнате царил полумрак. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала теплый, почти ласковый свет на письменный стол. На стенах плясали узоры теней от резной люстры. Каждый предмет наполнял пространство знакомыми, родными запахами: пыльных книг, табака и чего-то сладкого — словно кто-то недавно ел печенье с абрикосовым джемом и запивал его ягодным чаем.

За столом сидела женщина. Ее звали Анжела Россо. На ней было темное платье с открытыми плечами, в волосах — тонкая серебристая заколка в виде крыла. Она была бледна, губы напряжены, спина выпрямлена, но руки двигались быстро — она писала письмо. Каждое движение было решительным. Ни черновиков, ни затянувшихся пауз. Только шелест пера по бумаге.

На каждом из листов появлялось новое имя. В углу стола лежала фотография: она сама, две девочки постарше и совсем маленький мальчик у нее на руках, и мужчина с пронзительным взглядом — будто специально позирующий, но не желающий быть узнанным.

Анжела подняла взгляд на дверь — на секунду ей показалось, что кто-то прошел в коридоре. Сердце забилось чаще, но она не встала. Просто взяла следующий лист и продолжила писать.

Внутри комнаты сохранялась полутень, все движения замерли — только тусклый свет от газовой лампы бесконечно дрожал на стене, словно дыхание призрака. Анжела сидела за маленьким письменным столом, ладони покрыты тонкой пленкой испарины. Чернила на листе дрожали под пером, как и ее сердце.

Она писала, но не была уверена в написанном. Слова казались бесполезными, как дождь на кладбище — слишком поздно и слишком много. Но она все равно писала:

«Если ты читаешь это, значит, я не успела сказать тебе все сама. Прости. Я выбрала путь, от которого нельзя было свернуть. Не для себя — для вас. Для детей. Для любви. Он не тот, кем кажется — ты поймешь это, когда откроешь остальное. Никому не верь. Даже времени. Особенно времени.

Я не боялась умереть. Я боялась, что меня забудут. Боялась, что он останется один — как тогда, в дождь. Скажи ему, если сможешь, что я бы снова выбрала его.

Скажи брату…»

Чернила потекли. Она резко убрала руку — маленькая клякса легла на имя, которое она еще не успела написать. Имя ребенка. Их ребенка… Она вздохнула — быстро, нервно — и аккуратно свернула письмо.

Коробка стояла рядом, уже готовая принять все ее мысли — старинная, деревянная, с потертыми латунными уголками. Внутри — несколько аккуратно перевязанных пучков писем, обернутых в кусок темного шелка. Записные книжки — три, в кожаных обложках. И старая брошка в форме льва — фамильная реликвия, унаследованная когда-то от дяди из Сицилии.

Анжела положила письмо сверху, поверх всего, словно прощальную ноту. Закрыла крышку. Защелкнула замочек. И, обхватив коробку обеими руками, прижала ее к груди.

Из-за окна донесся еще один глухой гудок парома. Где-то вдалеке — выстрел. Один. Потом второй. Или это была выхлопная труба автомобиля…

Ее пальцы на мгновение сжались сильнее. Она поднялась с кресла и подошла к окну. За тонким узорчатым стеклом клубился ночной туман — тот самый, что стелется над Ист-Ривер, словно замыкает город в тисках молчания. Где-то внизу, у причала, качался паром. Свет его фонаря дрожал на воде, как пламя свечи, которую вот-вот задует ветер.

Паром отходил в десять. Он должен был быть там.

Данте.

С билетом. С новым именем. С планом, выверенным до последней запятой. Они проговаривали все неделями. Он должен был исчезнуть — раствориться, как делают только те, кому слишком много известно и кому слишком многое простили за молчание. А может когда-нибудь, будучи в безопасности — встретить детей. Их сына и ее дочерей.

Но он остался.

Из-за нее.

Анжела крепче прижала коробку к груди. Она знала, что он не ушел — потому что слышала его шаги в коридоре, даже когда он молчал. Потому что, когда она вошла в эту комнату, его любимое черное пальто все еще висело на спинке стула, пахнущее кожей, табаком и ее духами. Потому что чемодан так и валялся под кроватью, распахнутый и несобранный. Потому что он не мог оставить ее одну. Не после всего.

«Глупый, — подумала она с горечью. — Глупый, красивый, верный мужчина».

Словно в ответ — снова выстрел. Теперь уже точно выстрел. Где-то ближе.

Она оглянулась — комната словно замерла, как сердце перед падением. Только часы на стене продолжали тикать. Чужие, беспощадные.

Она подошла к стене, сняла с нее старую картину — пейзаж с виноградниками, пожелтевший от времени. За ней — ниша. Почти незаметная, но она знала, где искать. Пальцы дрожали, когда она вставила коробку внутрь. Закрыла нишу. Вернула картину на место.

— Если они выживут, то найдут, — прошептала она. — Кто-то точно найдет.

Четвертого выстрела не последовало. Но вдруг в дверях раздался знакомый стук — два коротких, один долгий.

Данте.

Она отворила дверь — и он стоял там. Данте Карезе. В промокшем пиджаке, с каплями дождя на волосах и шрамом на скуле, который она так хорошо знала. Он не сказал ни слова. Только смотрел — будто пытался запомнить ее на всю жизнь. Будто не знал, увидит ли снова.

Анжела сделала шаг к нему, и в следующую секунду он уже обнимал ее — так сильно, будто хотел спрятать от всего мира. Его пальцы впивались в ее спину, дыхание сбивалось. Он пах пылью улиц, дорогими итальянскими сигарами и дождем, и она знала — этот запах будет жить в ее памяти, даже если сама она исчезнет.

— Ты должен был уехать, — прошептала она в складки его одежды. — Данте… ты должен был быть уже на пароме.

— Я не мог. — Голос хриплый, надломленный. — Не мог оставить тебя. Не в эту ночь. Не в этом городе. Только не тебя.

Он отступил на полшага, взглянул в ее лицо, ладонями обрамляя ее щеки.

— Скажи только одно — ты бы поехала со мной?

Она молчала. Потому что знала — нет. Потому что ее прошлое здесь, под этими сводами, где звучал ее смех и плач ее дочерей. Потому что этот город забрал у нее все, но в нем остались корни, и он все равно был домом. Она не могла уйти просто так. Она не могла оставить их без надежного тыла.

Он понял. Без слов. И все же кивнул, принимая ее выбор как собственную смерть.

— Тогда дай мне ночь, — прошептал он. — Одну ночь. Чтобы запомнить тебя живую. Теплую. Мою.

Она потянулась к нему, и их губы встретились — медленно, почти робко, как в первый раз. Но с каждым мгновением поцелуй становился глубже, отчаяннее. Их тела помнили друг друга. Он прижал ее к стене, не разрывая поцелуя, пальцы скользнули под ее платье, и она прижалась к нему сильнее, будто желая раствориться в нем.

«Если это последняя ночь — пусть будет вечностью».

Комната наполнилась дыханием, шелестом одежды, тихим стоном. За окнами гудел город, но здесь, в этой комнате, было только двое — она и он, как две искры в пороховой тьме.

Ночь обнимала их, как будто знала, что другой уже никогда не будет. Ткань ее платья скользнула по полу, как шепот. Данте медленно провел ладонью по ее плечу — так, будто хотел запомнить каждую родинку, каждую линию, как картограф, рисующий последнюю карту своей жизни. Он не спешил. Они оба не спешили. Будто старались растянуть время, которое ускользало, как вода между пальцами.

Они лежали рядом на широкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, и Анжела слышала, как стучит его сердце. Он гладил ее волосы, целовал веки, виски, запястья. Там, где бился ее пульс, он задерживал дыхание — будто слушал жизнь, которая уходит.

— Помнишь наш первый поцелуй? — прошептала она, и он кивнул, не открывая глаз. — На кухне, там так пахло базиликом и вином. Ты уронила чашку, — сказал он. — Специально уронила. Он тихо рассмеялся, и этот смех защемил ей сердце.

За окном продолжал гудеть город, но здесь царила тишина. Лампа с зеленым абажуром давно погасла — теперь их освещал лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавески. Анжела лежала на боку, положив ладонь на его грудь, и смотрела, как по его лицу скользят серебряные тени.

— Если бы мы встретились иначе… — начала она. — Мы бы все равно полюбили друг друга, — перебил он. — Хоть в другой жизни. Хоть в аду. — А может, мы и встретились. Просто забыли. — Тогда обещай… — Что? — Если все это закончится… если кто-то из нас… ты найдешь меня. Даже если не узнаешь с первого взгляда. Найдешь. Она не ответила. Только прижалась ближе. Как будто уже прощалась.

В ту ночь они не говорили больше. Слова были излишни. Все, что было между ними, растворилось в прикосновениях, взглядах, тишине. В ее пальцах, скользящих по его спине. В его дыхании, замирающем у нее на коже. Это была не страсть. Это был словно последний путь к вечности. Когда два человека, измученные, сломленные, но еще живые, сливаются в одно целое, чтобы у смерти не осталось ни капли силы.

Под утро она проснулась — и он все еще был рядом. Спал, обнимая ее, как ребенка. С усталым лицом и отпечатками ее губ на ключице. Она не будила его. Только смотрела. И молилась, чтобы рассвет не пришел.

Утро еще не пришло, но тьма уже начала отступать. Серые полосы раннего света пробирались сквозь занавески и ложились на старое кресло у окна, на стопку книг на столе, на его пальто, небрежно брошенное на спинку стула. Комната больше не казалась укрытием — теперь она была капсулой времени, наполненной вещами, запахами, тенями их жизни.

Анжела сидела на краю кровати, поджав ноги, укутанная в плед, и смотрела на Данте. Он спал, положив руку под голову, с приоткрытыми губами, как мальчик. Его волосы спутались, а на щеке осталась тень от ее пальцев. Он казался ей нереальным — как портрет, написанный кем-то, кто слишком хорошо знал, что значит любовь.

Она всматривалась в него, будто запоминала не лицо, а свет вокруг него, тепло, что исходило от его кожи, его дыхание — ровное, глубокое. В этот момент она любила его так, как никогда прежде. Не телом. Не даже сердцем. А чем-то, что было глубже — костным, первобытным, вечным.

Она медленно встала и пошла по комнате, босиком, чтобы не потревожить тишину. Пальцы коснулись спинки кресла — еще помнила, как он сидел здесь, читая ей стихи. Потом — угол письменного стола, где он однажды оставил записку: «Я вернусь, даже если весь мир будет против». Она посмотрела на старую лампу — чуть наклоненную, с выщербленным абажуром. Данте чинил ее однажды целый вечер, ругаясь, смеясь, прикасаясь к ней, как к живому существу.

Каждая вещь здесь была им. Или ею. Или ими.

Она подошла к зеркалу. Смотрела в отражение и не видела себя — только свет из окна, зыбкую тень в волосах, легкий след на ключице. В этой комнате все прощалось. Но не забывалось.

Анжела подошла к кровати и снова села рядом. Он все еще спал, и она тихо, неслышно поцеловала его в висок — едва касаясь. Так, как целуют того, кого не хотят будить, но хотят помнить всегда. Веки его дрогнули. Он почувствовал. Но не проснулся.

Она улыбнулась. И подумала:

«Вот так и запомню тебя. Не воином, не беглецом, не мафиози. А — живым. Спящим. Со мной. Мои».

Он проснулся медленно, будто возвращался с далекого берега, где ничего не болит и не тревожит. Сначала почувствовал тепло — не от солнца, а от ее тела, рядом, под одеялом. Потом — запах ее кожи, терпкий, чуть сладковатый, как чай с лавандой и корицей. Ее волосы щекотали его плечо.

Анжела лежала рядом, смотрела в потолок, будто пыталась запомнить небо, которого не видно. Когда он открыл глаза, она повернулась к нему, улыбнулась — устало, немного грустно, но с той особой нежностью, которая бывает только на грани «еще» и «уже нет».

Он протянул руку, провел по ее щеке, по ключице, и она положила ладонь поверх его. Молча. В комнате было почти светло, но не совсем — как будто само утро не решалось вмешаться.

— Ты всегда так смотришь, когда хочешь что-то спрятать, — прошептал он, не отводя взгляда. — А ты всегда так улыбаешься, когда знаешь, что проиграл, — ответила она, касаясь его губ пальцами.

Он не возражал. Потому что знал: эту ночь он бы променял на весь остальной мир. Другого утра с ней может не быть.

Анжела села, натянув плед на плечи, и посмотрела на окно. Свет стал чуть ярче — город просыпался. Где-то за стенами проезжали первые машины, кто-то крикнул на улице, но эти звуки казались отдаленными, словно их мир по-прежнему закрыт на задвижку с изнанки.

Он сел рядом, обнял ее за талию, уткнулся носом в изгиб ее шеи. — Хочу остановить это утро, — прошептал он. — Пусть даже оно последнее. — Оно не последнее, — сказала она, тихо. — Оно просто наше.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и время будто затаилось. Не торопилось, не тянуло за рукав, не толкало вперед. Минуты растягивались, как ноты в старой пластинке. Каждый взгляд, каждое прикосновение становились маленькими вечностями.

— А если бы у нас была еще одна жизнь? — спросил Данте вдруг. — Ты бы снова выбрала этот город? Анжела подумала. Посмотрела на него долго. — Я бы снова выбрала тебя.

Он закрыл глаза и просто дышал рядом с ней.

Анжела поднялась и встала у окна, заворачивая волосы в мягкий узел. Белая сорочка спадала с плеча, и Данте, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Даже в ту самую первую ночь в Палермо, даже тогда, когда она впервые произнесла его имя так, будто знала его целую вечность.

Она заметила его взгляд в отражении стекла и улыбнулась — не спеша, лениво, с теплом. Как будто вся война, которую они пережили, была давно, в другой жизни.

— Нам нужно будет выйти пораньше, — сказала она, снова отворачиваясь к окну. — До того, как город совсем проснется.

Он кивнул. — Я знаю.

Он встал, натянул рубашку, но не стал застегивать — подошел ближе, обнял ее сзади, склонился к ее шее. — Дай мне еще одну минуту.

Она не возражала. Минуту они стояли так, в тишине, слушая город.

Но что-то в этой тишине изменилось.

Гул машин стал резче, в нем появилась нервозность. Где-то, совсем недалеко, послышался свист — не человеческий, металлический, будто кто-то дал сигнал. Анжела чуть напряглась. Данте тоже.

— Слышал? — тихо спросила она. Он молча кивнул.

За стеной кто-то прошел. Слишком тихо. Слишком уверенно.

Она посмотрела на него — коротко, быстро, но этого взгляда хватило, чтобы понять: все. Время, подаренное им, закончилось.

Он шагнул к столу, поднял пиджак, из внутреннего кармана достал пистолет. Она — к комоду, на ощупь нашла маленькую коробку с патронами. Их движения были слаженными, будто они уже проживали это в другой раз, во сне или пророчестве.

— Выхода два, — сказал он, глядя на дверь. — Через чердак или через заднюю лестницу. — Задняя, — Она кивнула. — Чердак слишком шумный.

На мгновение все снова стихло. Но только на мгновение.

Потом — скрип. Едва уловимый. Шаг за дверью. И в следующее мгновение — первый выстрел.

Он ударил в утро, как разбитое стекло. Комната дрогнула. И вся нежность рассыпалась, будто упавшая чашка на каменный пол.

Данте толкнул Анжелу в сторону — к нише, где за панелью стены прятался тайный проход. — Беги. — Только с тобой.

Но он уже знал — эта любовь будет стоить им всего.