Город, который нас не помнит

Глава 1. Семейный ужин

Нью-Йорк, район Литтл-Итали. Конец ноября 2023 года

Субботний вечер накрыл город серым маревом и тонкой изморосью. Узкие улицы Литтл-Итали пахли мокрой брусчаткой, дымом от уличных жаровен и чем-то томным, давно забытым — как будто воздух хранил обрывки чужих разговоров, запахов и теней. За витринами старых кафе пестрели рождественские гирлянды, хотя до праздников оставалось больше месяца.

На втором этаже дома, где когда-то располагалась булочная Джакомо Россо, в небольшой, но уютной столовой собиралась семья ДеСантис. На стенах висели пожелтевшие фотографии в узорчатых рамках: свадьбы, крещения, поминки. Несколько поколений сливались в одну линию — смуглые лица с темными глазами, как будто вырезанные из одного куска памяти.

Эмми сидела на углу стола, аккуратно разламывая хлеб и стараясь не смотреть на часы. Она любила свою семью, но субботние ужины всегда напоминали ей маленький спектакль: у каждого своя роль, свои реплики, свои тщательно выстроенные молчания.

— Тетя Лина, передай, пожалуйста, оливки, — сказала она, пытаясь сохранить в голосе нейтральную вежливость.

— Ммм? Ах да, конечно, милая, — улыбнулась Лина, красивая женщина в шелковом халате с винными разводами. — Ты, как всегда, такая изящная. Ты точно не хочешь вернуться в моду? Журналистика же — сплошной стресс.

— Спасибо, но мне нравится копаться в чужих скелетах, — ответила Эмми, слегка приподняв бровь. — Особенно когда они гремят.

Кто-то фыркнул. Кто-то хихикнул. Оливки пошли по кругу.

На другом конце стола дед Эмми, Джо Винченцо ДеСантис, разбавлял красное вино водой, как делал всегда — «по-сицилийски». В Сицилии он, конечно, никогда не был — родился уже в Америке, откуда почти никогда не уезжал. У него был тот самый взгляд, который невозможно спутать — взгляд человека, пережившего слишком многое и потому позволившего себе стать немного смешным.

— Ты, значит, расследуешь, как люди убивают друг друга за деньги, да? — сказал он. — А я вот расследую, куда исчезает мой артишок из холодильника.

— Это твоя дочь его ест, дед, — вставила Талия, кузина Эмми. — Она просто прячет банку в морозилку. Думает, ты не найдешь.

Общий смех, вино, дымящийся оссобуко и аромат шалфея — все смешалось, как и всегда. Все было привычно, почти до скуки, пока не прозвучало одно-единственное слово.

— Кстати, — сказал дядя Марко, ковыряя салфетку. — А вы знали, что у нашего папы никогда не было отца?

В комнате повисла тишина.

Джо поднял взгляд. Его рука, в которой дрожала вилка, слегка опустилась на стол.

— Что ты сказал?

Марко пожал плечами, будто ничего особенного не сказал:

— Ну… Я думал, все в курсе. Биологический отец деда — неизвестен. Официально — погиб в тридцать первом. Но, по словам бабушки, он исчез задолго до этого. А потом — бац — и вдруг «погиб при пожаре». Похоже на прикрытие, не находите? Его с двадцатого года никто не видел…

Эмми сжала край скатерти. Где-то в ее памяти что-то щелкнуло. Как будто до этой минуты она жила в доме с закрытым чердаком — а теперь кто-то открыл люк, и оттуда потянуло старым дымом и чужими письмами.

— Ты хочешь сказать… — начала она, но дед поднял руку.

— Нет, — сказал Джо негромко. — Мы не будем обсуждать это за столом.

— А когда будем, папа? — Марко бросил салфетку на тарелку. — Когда все умрут?

Снова тишина. Только в соседней комнате тикали часы. И за окном завывал ветер, как будто тоже хотел что-то сказать, но не мог подобрать нужных слов.

Стук ножей и вилок по тарелкам сошел на нет. Даже дети, обычно гоняющие шарики моцареллы по скатерти, вдруг замолчали, будто уловили что-то важное в тональности взрослых голосов.

Тетя Лина отпила из бокала и сгладила складку на платье. — Марко, ну зачем ты опять? Зачем ворошить старое? Господи, мы же собрались просто поужинать…

— Просто поужинать? — усмехнулся он. — Мы «просто ужинаем» с этой историей всю жизнь. Кто-нибудь вообще знает, кем был отец деда?

— Я знаю, кем он был, — спокойно сказал Джо. Его голос теперь звучал тверже. — Он был тем, кто не вернулся. Этого достаточно.

Эмми впервые заметила, как сильно дрожат его пальцы. Старые руки с крупными суставами, которые когда-то легко держали отбойный молоток, теперь с трудом справлялись с ложкой.

— Бабушка никогда о нем не говорила, — тихо заметила она. — Даже в мемуарах. Только одно фото, и то — с вырезанным лицом.

— Фото? — переспросил Джо, будто не поверил своим ушам. — Какое фото?

— В коробке с письмами. Ты сам ее мне давал. Там, где написано «Анжела» на обороте.

Джо нахмурился, и в его глазах что-то мелькнуло — не страх, но тревога. Эмми поймала этот взгляд, и сердце ее екнуло.

— Ты хранишь это?

— Конечно, — ответила она. — Ты же сказал: «Разбирай, может, книгу напишешь». Я и разбираю. Только теперь, возможно, это будет совсем не та книга, которую ты представлял.

— Эта история опасна, Эмми, — пробормотал он, почти не открывая рта.

— Опасна? Почему?

Он медленно покачал головой.

— Потому что правду иногда хоронят не для того, чтобы забыть, а чтобы кто-то остался жив.

Молчание было почти осязаемым. Казалось, даже лампочка под потолком затихла, перестав потрескивать.

— Джо, — вмешалась Лина, — тебе нужно отдохнуть. Все это слишком…

— Я в порядке, — прервал он ее. — Просто не хочу, чтобы кто-то снова попал туда, куда не сто́ит совать нос. Особенно ты, Эмелия.

Он редко называл ее полным именем. Только когда злился — или когда боялся за нее.

Эмми сделала глоток вина. На вкус оно вдруг стало слишком кислым.

— Но, дед… Если ты сам не расскажешь, я все равно найду. Ты ведь знаешь меня.

Джо усмехнулся. В этой усмешке было все — усталость, нежность и обреченность.

— Именно поэтому я и боюсь.

Он встал, опираясь на руку Марко. И, уходя, бросил через плечо:

— Если хочешь знать — начни с Анжелы. Все началось с нее. И закончилось тоже ею.

Дверь в коридор скрипнула. Тишина снова накрыла стол.

Эмми положила салфетку на тарелку, будто поставила точку в разговоре, который только что начался. Имя «Анжела» отозвалось эхом где-то глубоко внутри — как незнакомая мелодия, услышанная во сне, которую хочется узнать наяву.

— Ну и настроение ты нам задал, пап, — буркнул Марко, когда Джо скрылся в коридоре. — Словно камень в кастрюлю уронил. Даже салат загрустил.

Кто-то хмыкнул. Атмосфера немного оттаяла, но в воздухе по-прежнему витало напряжение, как будто в доме появилась сквозняком старая тайна, о которой предпочитали не вспоминать.

— Он всегда драматизировал, — пожала плечами Лина, ковыряясь в блюде с каперсами. — Помните, как он лет десять назад чуть инфаркт не получил, когда я выбросила бабушкин сервиз?

— Потому что это был не просто сервиз, — оживился Марко. — Это была реликвия! С настоящими сицилийскими маками и ангелами. Он еще говорил, что на нем когда-то подавали кофе Дон Карло.

— Это были чашки с кучей трещин, склеенные несколько раз, — напомнила Лина. — И одна пахла чесноком. Не вымывалась никак…

— Трещины — это история, — заметила тетя Жанетта с пафосом, как будто процитировала древнюю мудрость. Семья согласно закивала. В этом доме любили наделять вещи смыслом — особенно те, которые давно пора было выбросить.

Жанетта, небрежно налив себе кофе из термоса, который всегда носила с собой, — «в доме никто не умеет варить по-нормальному» — повернулась к Эмми, ловко сменив тему:

— Ты, милая, все одна?

Эмми отвела взгляд. В такие моменты хотелось спрятаться за шторами.

— Да. Все еще одна.

— Ну как же так? Такая красивая, умная... журналистка. — В голосе Жанетты прозвучало «журналистка» как нечто между комплиментом и диагнозом. — Никого на горизонте?

— На горизонте в основном коррупция и бессмысленные пресс-релизы, — отрезала Эмми. — А еще шеф, который считает, что расследования — это для сериалов.

— Может, оно и к лучшему, — философски заметила Лина. — Сейчас столько странных мужчин. Один у меня на работе — представьте! — ходит босиком. По офису. Говорит, «лучше чувствует пространство».

— Возможно, он просто бедный, — добавил Марко. — Или ему кто-то сказал, что таким образом он ближе к земле предков.

Эмми рассмеялась. Смех вышел немного натянутым, но все же теплым. На мгновение комната снова ожила: кто-то наливал вино, кто-то щелкал ложкой по стеклянной миске, дети Лины спорили, можно ли съесть третий кусок пирога, если второй ты «не считал». Все было по-семейному: шумно, сбивчиво, с перебивающими друг друга голосами и легкой суетой.

И все же где-то в глубине этой суеты, как подкладка на идеально отглаженном пиджаке, пряталась тишина. Вопрос, оставшийся за кадром. Имя, которое никто не произносил вслух.

Анжела.

Ее не было за столом. Но Эмми чувствовала, что она здесь — не как гость, а как тайна, которую все знали, но боялись потревожить. Почему она так долго игнорировала существование семейного секрета? Гонялась за интересными историями, когда самая интересная была буквально под носом?

Блюда на столе редели. Остатки оссобуко давно остыли, аромат шалфея и томатов выветривался, уступая место запаху кофе и корицы. Кто-то лениво жевал корочку хлеба, кто-то ковырял зубочисткой в зубах, уже не столько из необходимости, сколько от скуки.

— Я говорю, если бы они просто добавили нормального сценариста, — втянулся в обсуждение Тони, племянник Жанетты, — третий сезон был бы нормальным. А так — клише на клише. Даже перестрелка в костюмах Санта Клауса не спасла.

— Перестрелка в чем? — удивленно переспросила тетя Лина.

— В костюмах Санта Клауса, — повторил он. — Ну, типа, грабители в торговом центре, но маскировка под праздник. Ты не смотрела?

— Нет, я в это время нормальные сериалы смотрю. Про врачей и котов.

Общий смех. Легкий, не напряженный. Такой, что сразу стирает следы недавней тишины. Лина подлила себе вина, совсем немного, «чтобы до утра не сушило», и вернулась к ковырянию крошек ножом — не потому, что голодна, а потому что разговор уже не требовал вовлеченности.

— Вот еще одно скажу, — продолжал Марко, вытаскивая из бокала оставшийся кусочек льда. — Если бы в моем детстве кто-то сказал, что мы будем платить за подписку, чтобы смотреть сериалы с рекламой, я бы рассмеялся в лицо.

— В твоем детстве ты смеялся в лицо даже рождественским ангелам, — поддела его Лина. — Особенно если они были из бумаги и делали «пшшш» при прикосновении к горячей лампочке.

Эмми сидела чуть в стороне, наблюдая. Она любила эти вечера за их предсказуемость: за то, как одна тема рождала другую, как семейные уколы были почти ласковыми, как тишина заполнялась смехом, не оставляя пространства для одиночества.

Но сегодня это было иначе.

Каждое слово, каждый смех казались чуть громче, чем нужно. Словно все старались перекричать что-то невидимое. Имена звучали по кругу — Талия, Тони, Лина, Марко, Жанетта… но одно имя так и осталось неназванным.

Анжела.

Эмми машинально крутила кольцо на пальце — тонкое, почти невесомое, из тех, что не носят ради красоты, а просто потому что к нему привык. Она не слышала, о чем говорят. Мысли вертелись вокруг дедовского «начни с Анжелы». Что это значило? Кто она была для него — и кем станет для нее?

— Эмилия, милая, — до нее наконец долетел голос Жанетты. — Ты нас совсем не слушаешь.

— Прости, — улыбнулась она, — я просто… задумалась.

— Опять свои расследования, — вздохнула Лина. — Ну хоть имя красивое нашла для героини?

— Пожалуй, да, — сказала Эмми, поднимая взгляд. — Очень красивое. Но, боюсь, история будет далеко не сказочной.

Она встала, собрала тарелки со своего края стола и направилась на кухню. Оставить всех болтать о сериалах, об оливках, о чашке, в которой пахнет чесноком. О чем угодно — только не о том, что прячется под старыми фотографиями и записями, забытыми в коробке с надписью «Анжела».

Скоро она снова откроет ту коробку. Снова перечитает письма. А потом — спросит у кого-нибудь. Ведь если кто-то и умел разгадывать старые истории, как головоломки, это была она. Она справится.

Семья смеялась за ее спиной. Кто-то снова спорил о политике, кто-то вспоминал, кто последний раз опрокинул бутылку на скатерть. А Эмми мыла тарелки под шум воды, чувствуя, как сердце внутри будто знает: все меняется. Пусть медленно, почти незаметно — но точно. И фамилия, которая казалась ей просто строчкой на странице паспорта, вот-вот станет чем-то совсем другим. Семейной гордостью. Частью мировой истории.

Кухня была ярко освещена — лампы под шкафчиками отбрасывали желтые пятна на белую плитку, а из окна лился лунный свет, серебряный и холодный, словно другой мир заглядывал внутрь.

Эмми стояла у раковины, аккуратно споласкивая высокий бокал с тонкими стенками, а рядом с ней Талия — ее кузина, младшая на пару лет, с вечной небрежной косой и голосом, будто всегда на грани насмешки. За их спинами возился Давиде, их троюродный брат, — грузил в посудомойку тарелки, тихо напевая под нос.

— Заметила, как все вдруг замолчали, когда ты сказала «не сказочная история»? — Талия покосилась на Эмми, доставая новое стекло из раковины. — У тети Лины аж ложка замерла в руке.

— Я не специально, — тихо ответила Эмми. — Просто вырвалось. Они будто все чего-то боятся. Или стыдятся.

— Да уж. Особенно когда речь заходит об Анжеле, — подала голос Талия, слегка понизив его. — Я, если честно, даже не знаю, кто она тебе. Какая-то туманная фигура из семейных шепотов.

— Мне тоже так казалось. А потом дед оставил мне коробку с ее письмами. Там столько... намеков. И недосказанностей. Он хотел, чтобы я начала с нее. С Анжелы Россо.

— Россо, — медленно повторила Талия, будто пробуя это имя на вкус. — Такое звучное. Как имя актрисы из старого нуара. Или как... имя, которое лучше не произносить при взрослых.

Давиде хмыкнул у посудомойки.

— Потому что при взрослых оно и не звучит. Я только раз слышал, как бабушка сказала что-то про «позорную главу» и «не будем возвращаться». Мне тогда было лет десять. А когда спросил у отца — он сказал: «Забудь». Типа, просто забудь. Мол, лучше не трогать.

Эмми вытерла руки о полотенце и прислонилась к столешнице.

— Но дед не хотел, чтобы мы забыли. Он хранил ее письма. Ее фотографию. Там был еще вырезанный фрагмент из газеты, пожелтевший. Только часть, но я видела имя Карезе. И подпись: 1924 год.

— Карезе? — Давиде обернулся. — Это... мафиозная фамилия, нет?

— Очень может быть, — кивнула Эмми. — Я собираюсь выяснить все. Только не снаружи, не из слухов. Изнутри. Из ее слов. Из тех, кто ее помнил.

— Никто ее не помнил, — сказала Талия. — Точнее, никто не хочет помнить. Но это уже что-то значит, правда?

— Да, — медленно выдохнула Эмми. — Это значит, что в этой истории точно есть что-то важное.

Они на секунду замолчали. На кухне слышался только тихий гул посудомойки и легкий звон стекла, когда Талия ставила бокалы на решетку сушилки.

— Эм, — сказала Талия, осторожно, почти шепотом. — А если ты найдешь что-то… темное? Что-то, что лучше бы так и осталось забытым?

Эмми посмотрела на нее, спокойно и серьезно.

— Тогда я все равно расскажу. Потому что память — это не гирлянда, где можно включать только теплые огоньки. Это все — и свет, и тень. И если я ничего не сделаю, то никто не сделает.

Талия кивнула. Неуверенно, но с уважением.

Давиде закрыл посудомойку и щелкнул кнопкой. Машина заурчала.

— Если тебе понадобится помощь с чем-то... техническим, ты знаешь, где меня найти. Я ведь тот самый, кто трижды обошел родовое дерево на Ancestry и нашел кузена в Ванкувере, помнишь?

— Помню. И спасибо, Дави.

Они улыбнулись — втроем, на фоне блестящих тарелок, бокалов и гудящего прибора, который почему-то в этот вечер казался тише обычного.

Эмилия вернулась домой затемно. Глубокая ночь опустилась на дом тихо, как шелковое покрывало. Шторы были полуоткрыты, и лунный свет скользил по подоконнику, цепляясь за стакан с водой. Эмми сидела на кровати, укутавшись в легкий плед, с ногами, подогнутыми под себя. На прикроватной тумбе светила лампа с тканевым абажуром — теплое, рассеянное сияние золотило край страницы ее блокнота.

Коробка стояла рядом, уже готовая принять все ее мысли или поделиться своими тайнами — старинная, деревянная, с потертыми латунными уголками. Когда-то, может быть, она стояла в чьем-то кабинете или пылилась на чердаке, впитывая запахи времени. Сейчас — снова в деле.

Эмми сняла крышку и задержала дыхание.

Внутри — меньше, чем она ожидала. Меньше, чем было описано в найденном блокноте.

Один-единственный «пучок» писем, аккуратно перевязанный тонкой нитью, едва заметно пахнущий старой бумагой и лавандой. Только пожелтевшая бумага, временами с шершавыми краями. Чьи это были письма — Анжелы или Данте — она пока не знала. Но почерк — изящный, с завитками, как будто писали пером.

Одна записная книжка — потертая, в мягкой кожаной обложке, с иссиня-черными страницами. Эмми осторожно пролистала первые — все исписано мелким аккуратным почерком, как будто человек боялся потерять хоть сантиметр пространства. В некоторых местах — засохшие капли чернил, в других — вырванные страницы.

И несколько мелочей, почти случайных: — крошечный клочок карты — обрывок синим карандашом прочерченной улицы, без подписи; — выцветшая визитка отеля с оборванным краем: «Отель Виктория, Палермо»; — и пуговица — простая, перламутровая, возможно, от старинного платья.

Никакой брошки. Ни второго, ни третьего блокнота.

Эмми провела пальцем по внутренней стенке коробки, как будто могла нащупать, что здесь должно было быть. Как в том сне, когда ты знаешь, что дверь за тобой была, но ее уже нет.

Она взяла карандаш и написала в блокноте:

«Коробка Анжелы (новая ревизия): — Письма (10?) — один пучок, без конвертов. — Записная книжка — № 1. Начата в 1929? — Обрывок карты. — Визитка отеля (Палермо). — Пуговица. (?)»

Она поставила вопросительный знак — и рядом добавила:«Нет брошки. Нет второго/третьего блокнота. Где они? Почему остались упоминания в блокноте?»

Тишина в комнате казалась почти густой, как будто коробка впитала в себя все эхо. Эмми сидела и смотрела на предметы перед собой, будто те могли заговорить.

Но пока говорила только тишина. И время.

Раньше она уже держала эти письма в руках.

Несколько лет назад — когда коробку впервые обнаружили на чердаке старого дома, перед самым переездом бабушки в дом престарелых. Тогда Эмми, усталая, покрытая пылью и паутиной, просто пролистала их. Пожелтевшие строки, бесконечные «дорогой…» и «твоя навеки…» казались ей просто любовной тягомотиной. Никакой драмы, никакого смысла. Тогда она не знала, кого именно Анжела любила. Или почему эти письма были спрятаны так тщательно. Но дедушка все равно решил отдать коробку ей, будто тайно надеясь, что она все-таки найдет в ней интересное или важное.

Теперь, сидя ночью в полутьме своей комнаты, Эмми открыла блокнот с совершенно другим настроем. Как будто кто-то позвал ее за собой.

На внутренней стороне обложки, под слоем пыли, была надпись. Чернила выцвели, но слова остались:

«Память легко теряет очертания. Письма — для моей памяти. Истории — для памяти других. А брошь — плата тому, кто завершит путь и расскажет все. — А.Р.»

Эмми провела пальцем по последним буквам. «А.Р.» — Анжела Россо.

Стало немного холодно. Не от сквозняка, а от осознания.

Она не просто писала для себя. Она собирала. Создавала архив. Пыталась — как могла — оставить что-то после себя, и не только о себе. Каждое слово было кирпичиком. Письма — память о любви? Записные книжки — чтобы не забыть имена, лица, поступки? Брошь — будто магическая метка, как в старинных сказках: плата за правду, спрятанная награда.

Но броши нет.

И записных книжек — всего одна.

Она вернулась к письмам. Осторожно развязала нить, разворачивая первый лист.

«Казалось, что на улицах Нью-Йорка я потеряю тебя окончательно. Но теперь мне кажется, что именно здесь — и только здесь — получилось найти тебя заново.»

Сложный, запутанный почерк. Мужской? Женский? Эмми не могла пока точно сказать.

Она снова сделала пометку в блокноте:

«Письмо № 1:Лиричный тон, намек на разлуку и возвращение. Возможно, Нью-Йорк — место встречи/расставания. Нужно сверить с картой/датами?»

А потом открыла первую страницу записной книжки.

Там были короткие биографии, как миниатюры. Фамилии, даты, иногда — заметки вроде «пропал в 1923», «найдена в Паланмо, 1928», «Кафе в Литтл-Итали, встречи по пятницам».

И снова на полях — строки, будто для самой себя:

«Мы не преступники. Мы просто те, кого забыли назвать. А я запишу всех — пока могу помнить.»

Эмми облизнула пересохшие губы. Где-то вдалеке в доме скрипнула половица. Она подняла глаза, как будто кто-то мог войти. Но никто не вошел. Тишина продолжала звучать единым фоном, ровная, ночная.

Эмми закрыла блокнот, но держала его на коленях. Теперь она знала — это не просто семейное наследие.

Это было поручение из прошлого.

Утро вползло в комнату неохотно — как будто за окном все еще продолжалась ночь, только с осветленным небом. Сквозь занавески пробивался мягкий, рассеянный свет, окрашивая комнату в выцветшие тона: бежевый, серый, дымчато-синий. Комната молчала, но шепот прошлого оставался в воздухе.

Эмми проснулась не от звука, а от ощущения — как будто кто-то все это время наблюдал за ней.

Письма лежали повсюду: на подушке рядом, на одеяле, на полу. Шкатулка открыта, крышка сдвинута, веревка, еще вчера сдерживающая бумага, упала куда-то под кровать. Вчерашняя работа казалась безумной — как если бы она, не приходя в сознание, разбирала тайны с закрытыми глазами.

Эмми зевнула, моргнула, села на кровати. Волосы спутались, на щеке отпечатался уголок письма. Она сморгнула остатки сна, спустила босые ноги на ковер и направилась на кухню. Без плана, на автомате.

Пока варился кофе, она молча смотрела, как капли из кофемашины стекают прямо в чашку. Кофе в ее семье всегда готовили крепкий — с намеком на сицилийские рецепты. С первым глотком стало теплее. Эмми вернулась в комнату, все еще в старой футболке и растянутых шортах, закутавшись в плед. Села прямо в постель и снова потянулась к письмам.

Они пахли старой бумагой, но в них жила какая-то странная свежесть — как будто чувства, вложенные в строки, не выветрились даже спустя почти век.

Она взяла одно из писем. Почерк — изящный, немного с наклоном. Все-таки женский.

«Ты так и не ответил. Я стояла на углу 103-й улицы до тех пор, пока дождь не смыл с меня последние иллюзии. Мне не нужен твой ответ. Мне нужно было просто знать, что ты жив. Но, может быть, ты читал эти строки и улыбался. Это бы мне хватило.»

Эмми задержала дыхание. Это не было просто письмо влюбленной женщины. Это была — выдержка. Как будто она писала не мужчине, а самому городу. Или памяти о нем.

Следующее письмо — уже от мужчины.

«Анжела, я не могу быть там, где ты есть. Я — тень, которая не имеет права падать на твою жизнь. Но я каждое утро ищу твое отражение в окнах домов на Ист-Сайде. Иногда мне кажется, что ты уже стала частью этих улиц. Что ты сама — Нью-Йорк.»

Эмми поднесла чашку к губам, но кофе уже остыл.

Она отложила письмо в сторону и сделала в блокноте заметку:

«Письмо от него, возможно Данте? Сильный тон, чувство вины. Упоминается Ист-Сайд. Женщина — возможно, Анжела. Значит, часть писем — ее. Или к ней. Проверить даты и упоминания улиц.»

С каждым письмом становилось ясно: это не просто роман. Это было что-то, что не позволяли себе произносить вслух. В их отношениях была опасность. Или тайна.

Эмми посмотрела в сторону шкатулки. Ее пальцы машинально начали искать следующее письмо. Она уже знала, что у нее не получится избавиться от этой истории. Она уже — ее часть.

Рука машинально потянулась за следующим письмом, но пальцы нащупали что-то иное — плотную, шершавую бумагу, более грубую и серую, чем хрупкие листы. Газетная вырезка. Сложенная пополам, и, судя по краям, не раз перечитанная.

Эмми развернула ее.

«ПРИ СНОСЕ ДОМА НАЙДЕНЫ ОСТАНКИ ЖЕНЩИНЫ, ПОДОЗРЕВАЕМОЙ В ПРЕСТУПНЫХ СВЯЗЯХ СЕМЬИ РОССО.»27 августа 1932 г., New York Tribune.

Она замерла.

В статье — всего несколько абзацев. Грубоватый стиль, сухая подача. Без имен. Но одна строчка в середине вырезки кольнула сердце:

«Источники, близкие к расследованию, утверждают, что погибшая была связана с Анжело Россо, эмигрантом из Сицилии, ранее подозревавшимся в контрабанде алкоголя и связях с группировками Ист-Ривер.»

— Анжело… — прошептала Эмми. — Анжела?

Она перечитала снова. Потом еще раз.

Нет, это имя мужское. Анжело. Но… фамилия Россо. Та же самая.

Она вскочила с кровати, подбежала к коробке, лихорадочно открыла блокнот. Перелистывая страницы, наткнулась на короткую запись:

«Никогда не забуду, как Данте сказал: “Если меня не станет — найдешь ответы в газетах. Но не в тех, что на виду.”»

Эмми снова села. Сердце стучало в горле.

Она взглянула на часы — было около восьми утра. На улице давно началась жизнь. Но ей было все равно.

Газета. Убийство. Семья Россо. Данте. Слова. Следы. Все это существовало не только в письмах — но и в реальной, осязаемой истории.

Эмми допила холодный кофе. Потом начала собирать письма обратно в шкатулку, аккуратно укладывая друг на друга. Вырезку — между страниц блокнота. Набросала пару строк на желтом стикере:«Снесенный дом — проверить местоположение. NY Tribune, август 1932. Анжело Россо — возможно, брат/муж Анжелы?»

Через час она уже выходила из дома, спрятав волосы под шапку и накинув пальто с чужого плеча. Раннее утро Нью-Йорка пахло пылью, кофе и дождем. Она направлялась в городскую библиотеку.

На выходе из дома Эмми обернулась. Старое здание отбрасывало длинную тень на траву — будто и оно хранило в себе что-то большее, чем просто скрип половиц и запах кофе.

Она сжала ремешок большой сумки, внутри которой теперь покоились письма, вырезка, блокнот, меж страниц которого, возможно, скрывались и другие подсказки, которые девушка в спешке не успела найти.

Семейные тайны… Они ведь не исчезают. Их можно прятать десятилетиями — под ложью, молчанием, недомолвками. Но стоит только кому-то задать неправильный вопрос — и все рушится.

Память просачивается наружу сквозь бумагу, шепот, пятна на старых фотографиях. Невозможно вечно хранить в секрете то, что однажды было прожито. Все, что зарыто, имеет привычку всплывать.

И чем глубже оно спрятано — тем громче говорит, когда приходит его время.