Город, который нас не помнит

Глава 3. Расплата

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Январь 1923 года

Снег падал крупными, тяжелыми хлопьями, сливаясь с дымом, поднимающимся от уличных кухонь и фабричных труб. Малберри-стрит жила своей обычной жизнью — дети гоняли жестяные банки, женщины выкрикивали цены на овощи, а мужчины, куря, толпились у дверей баров.

Бар Альдо Россо находился почти на углу, между булочной Бранчи и лавкой с лотерейными билетами. Он был старым, с облупившейся вывеской, но там всегда царило тепло, пахло жареным луком и кофе, а в углу стоял старый патефон, играющий тосканские песни.

В маленькой квартире на третьем этаже пахло мукой, жареными баклажанами и молоком. Анжела стояла у распахнутого окна, укачивая младшую Лоретту, словно совсем не боялась замерзнуть. Вивиан, босоногая, рисовала прямо на полу мелом — кружки, палочки, странных людей с длинными руками.

Альдо должен был вернуться еще утром.

Он не вернулся.

Сначала она думала — задержался. Потом — сломалась машина. Потом — пошел по пути к родственникам. Но к полудню тени в голове сгустились. Она больше не искала оправданий. Только молилась, не переставая.

Она знала, с кем он связался.

Семья Лукателли. Итальянцы с Сицилии, на слуху у всех в Маленькой Италии. Их боялись, им подчинялись. Когда Альдо устроился у них, Анжела почувствовала дрожь под кожей — будто дом их построен на зыбкой земле.

— Это временно, cara mia, — говорил он. — Всего несколько недель. Я просто должен кое-что вернуть. Потом — свой легальный бизнес, нормальная лавка, как ты хотела. Никаких темных дел, никаких баров.

Он обнимал ее сзади, засовывал нос в волосы, повторяя: «У нас будет свое место. Только немного подождать».

Но ждать уже было не на что. Так и появились Лукателли…

К вечеру в дверь постучали. Двое. Оба в светлых костюмах, в перчатках. Ни одного слова. Только взгляды. Один положил на стол небольшой конверт. Второй посмотрел на детей — взглядом, который она запомнила на всю жизнь: не как на людей, а как на заложников.

Анжела не спросила. Не закричала. Она уже знала.

Когда они ушли, она разорвала конверт. Внутри — обручальное кольцо Альдо. И клочок бумаги. «Он не выплатил. Мы не благотворительность.»

У нее вырвался тихий, звериный звук. Не плач — стон без воздуха. Лоретта заворочалась на руках. Вивиан подошла ближе, заглядывая на мать снизу вверх, ее глаза — два мокрых камушка.

Анжела села прямо на пол. Обняла обеих. Слова слиплись в горле.

— Все хорошо, девочки. Все... будет.

В ту ночь она не спала. Протирала кухню до блеска. Разбирала старые ящики. Доставала скатерти, шила пеленки, перебирала старые письма. Как будто порядок вокруг мог вернуть порядок внутри.

А потом, на рассвете, села за стол. И написала письмо. Одной женщине, Лауре, которую когда-то знала в Неаполе. Женщине, которая умела устраивать судьбы. В том числе и… чужие.

«Я готова на все. Ради них.»

И подпись — Анжела Россо.

Анжела осталась одна с двумя дочерьми: Лореттой — почти пятилетней, и Вивиан — годовалой малышкой. Официальную новость ей сообщили намного позже, через несколько дней, когда тело Альдо нашли в переулке у Фронт-стрит, с простреленной головой и пистолетом, брошенным рядом.

Похороны прошли в том же квартале, организацию доверили одному из местных китайских бюро. Малберри-стрит, будто затаив дыхание, смотрела на черную процессии, но никто не подходил. Никто не предлагал помощь.

Гроб несли четверо мужчин. Не родственники — их у Альдо почти не осталось, а соседи. Люди, с которыми он пил, спорил о бейсболе, покупал хлеб по утрам. Но даже они не смотрели Анжеле в глаза.

Погребальная процессия двигалась по Малберри-стрит, словно по натянутой струне — слишком медленно, слишком тихо. Снег шуршал под сапогами, ветер срывал черные вуали, и даже уличные торговцы замолкли, будто город на мгновение вспомнил, что умеет бояться.

Анжела шла первой, с закрытым вуалью лицом, держа Лоретту за руку. Девочка не задавала вопросов — только крепко прижималась к боку матери. Вивиан спала в платке на груди, не зная, что теперь всегда будет помнить этот холод, этот черный день, этот вкус молчания, обволакивающий улицу.

Священник сказал все, что положено. Без лишнего драматизма. Погода и смерть — две вещи, которые не ждут слов.

Никто не подошел. Ни цветов, ни соболезнований. Только один старик у булочной кивнул, почти незаметно, и исчез за дверью.

Анжела стояла у свежей могилы до самого конца, пока земля не легла на крышку гроба. Ни слез, ни истерик — только руки, сжимающие край пальто, так сильно, что побелели костяшки.

Она больше не молилась.

Там, на кладбище, под зимним небом, среди камней и крестов, в ней что-то умерло вместе с Альдо. Что-то еще — проснулось.

После похорон дверь в квартиру открылась с тихим скрипом, который раньше был совсем незаметен, и Анжела остановилась на пороге.

Обычно ее встречал запах кофе, шорох бегущих ножек, голос Альдо из кухни: «Эй, amore, как прошел день?» Сегодня — только тишина. И этот особый зимний полумрак, который заполняет дома слишком быстро, если в них никто не живет.

Вивиан спала у нее на руках. Лоретта молча сняла пальто и повесила его на крючок, не дотянувшись нормально, поэтому оставила немного криво. Анжела не поправила. Просто прошла дальше, медленно, словно пробираясь сквозь воду.

Кухня казалась чужой. Как будто здесь вообще никогда ничего не происходило — ни разговоров, ни ужинов, ни ссор. Только хлеб в миске, оставленный утром. Только чашка на подоконнике, на которой все еще остался след губ — Альдо.

Анжела села за стол, не раздеваясь, прижимая Вивиан к груди. Лоретта стояла у двери, не зная, можно ли говорить.

— Иди, — тихо сказала она. — Поиграй.

Лоретта послушно пошла в комнату, но вскоре вернулась, прижалась к дверному косяку и осталась там, глядя, как мама смотрит в окно.

Анжела не двигалась. Не плакала. Она слушала.

Слышно было все: капающую воду в ванной, шум с улицы, чужие шаги на лестнице, далекий лай собаки. Но внутри — пусто. Ни мыслей, ни боли. Только гул — низкий и глухой, как после взрыва.

Снег за окном продолжал идти. Белый, бесшумный, как покрывало на что-то, что больше не греет.

Она наконец уложила обеих девочек, выключила свет, закрыла ставни. И осталась одна.

В этой тишине, в этой тени комнаты, в этом новом мире — без Альдо.

Она взяла его пальто с вешалки. Обняла. Вдохнула запах. Потом аккуратно, не спеша, повесила обратно. Развернулась.

И впервые села писать письмо без адресата.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Март 1923 годаМалберри-стрит пахла хлебом, копотью и чужими разговорами. Снег растаял, но вместе с ним ушло и ощущение, что жизнь хоть на что-то опирается.

Анжела проснулась от кашля Лоретты. Девочка спала на животе, лицом уткнувшись в матрас, и тихо всхлипывала, не приходя в себя. Вивиан спала у нее под боком, теплая, как булочка из печи.

Анжела лежала несколько минут, прислушиваясь. Печка в углу едва теплилась — на угле доживали последние обломки угля, наскребенного вчера вечером в мешке. Воды не было, только ржавый скрип из труб. Хлеб закончился еще позавчера, молоко — вчера. Остались две луковицы и немного кукурузной муки.

В узкой кухне пахло сыростью. Воду она нагревала в старом чайнике — тот еще держался на почтении, а не на металле. Пока дети спали, Анжела мыла пол тряпкой, стирала вручную платье Лоретты, и думала, как быть.

Бар не открывали уже два месяца. Несколько раз туда стучали мужчины в шляпах — раз один из них был с фамильной печаткой Лукателли. Она не впускала. Не открывала. Не отвечала.

Ей предлагали работу — в прачечной, у одной вдовы, итальянки, которая сочувствовала, но платила гроши. Несколько дней Анжела стирала белье чужих мужчин, по ночам держась за спину от боли. Но однажды Лоретта сбежала на улицу и потерялась — ее нашел сосед, притащил домой на руках. После этого Анжела не уходила больше никуда, только иногда — в лавку, торгуясь за картошку или крупу.

Она не умела просить. Это тоже была ее слабость.

На письмо в Неаполь не приходило ответа.

Иногда она сидела за столом, глядя в окно, где висела бельевая веревка. Грязный снег еще лежал в тенях, но воздух стал пахнуть чуть иначе — как будто за углом уже маячит весна. Но она не чувствовала ее.

Она чувствовала только: время уходит. Продукты кончаются. Одежда ветшает. Долги подступают. А в глазах Лоретты — настороженность взрослого человека, который слишком рано понял, что маме страшно.

Иногда по вечерам, когда дети спали, Анжела сидела и вспоминала то письмо, которое отправила. Одной женщине. Из Неаполя. С фразой, которую она написала, почти не думая: «Я готова на все. Ради них».

Она перечитывала и чувствовала — это была клятва. Не просьба.

И если ответа не было… значит, она сама должна стать этим ответом.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Апрель 1923 годаМалберри-стрит начинала оттаивать.

Наросшие за удивительно холодную зиму сосульки стекали каплями на каменные ступени. В прачечных хлопали окна. На углу продавали первые цветы — желтоватые нарциссы в стеклянных банках, пахнущие холодной водой и улицей.

Анжела снова вышла во двор. За последние месяцы она стала незаметной. Умела пройти так, что ее почти не замечали. Но сегодня она была с Лореттой, и девочка держала ее за руку крепко, как за якорь.

— Синьора Россо... — позвала кто-то из окна, — оставьте ребенка у меня. Мне не трудно. — Спасибо, синьора Пеллегрини. Я на минуту, — голос ее звучал мягко, почти ласково.

На углу, возле булочной, стоял Дино — смуглый, в перетянутой жилетке, знакомый по бару. Раньше приносил ящики с вином. Сейчас он курил и смотрел мимо. — Эй, Анжела, — сказал он, не поворачиваясь. — Ты ведь знаешь, кому принадлежал бар Альдо, да? Она кивнула. — Его пока не трогают. Из уважения. Но это — временно. Если не откроешься, бар заберут.

Он выдохнул дым и ушел, оставив после себя запах махорки и холода.

Анжела вернулась домой, неся подмышкой краденую булку. Ее дала продавщица, молча, просто сунув в руки. Никто не говорил вслух. Никто ничего не предлагал. Но все происходило, будто по какому-то тайному сценарию.

В следующий раз ей подкинули в почтовый ящик бумажный пакет с рисом и двумя яйцами. Потом — оставили на пороге пару детских ботинок.

Соседки кивали ей чуть приветливее. Мужчины в шляпах — чуть внимательнее смотрели вслед.

Улица словно проверяла ее.

Не сдастся ли. Не сломается ли. Поняла ли, как тут все устроено.

Иногда по ночам Анжела слышала гудки паромов. Они отзывались в груди глухим эхом. Она стояла у окна и смотрела в сторону реки. Где-то там — Фронт-стрит. Где-то там — все началось. И где-то там все должно было закончиться.

Но не сейчас.

Не пока у нее на руках были две дочери и долг, который она сама себе пообещала выплатить не деньгами.

А чем-то другим.

С утра на кухне было холодно. Лоретта кашляла. Вивиан всхлипывала во сне, как будто еще не до конца проснулась. Анжела подогревала молоко, разведенное водой почти пополам — из банки, которую принесла старая синьора Капри. «У моего сына корова,» — объяснила она, не глядя в глаза.

Анжела принимала помощь. Но не благодарила. И не жаловалась.

После завтрака она выстирывала пеленки вручную, натирала пол до скрипа, а потом пыталась вышивать — мелкие салфетки, кружевные уголки, наволочки. Иногда ей удавалось продать одну или две — прачечной, аптекарю, даже раз — молодой учительнице, которая сказала: «Это как у моей бабушки было».

Вечером — суп из луковой шелухи и обрезков хлеба. Иногда — картофель, если оставался. Девочки ели молча. Лоретта притихла в последние месяцы. Вивиан — напротив, все время искала объятий, как будто тело Анжелы было для нее единственным безопасным местом в мире.

Ночами — затишье. И голоса улицы. Кто-то смеялся за стеной. Кто-то ругался на соседнем этаже. Издалека — стук копыт по брусчатке, редкий автомобиль. В доме напротив кто-то играл на мандолине, неровно, с ошибками.

Иногда она писала письма. Они начинались с «Дорогая Лаура» и никогда не доходили до почты. Она рвала их утром, чтобы не осталось следов.

Письма были разными — одни, полные надежды, другие — злости. В одних она просила помощи, в других — предлагала сделку, в третьих — молчала, только ставила дату и подпись.

«Ты сильная,» — говорила она себе. — «Ты должна быть сильной. Не для себя».

На стене над кроватью висела старая фотография — она с Альдо на пляже. Он еще не носил костюмов. Ее платье трепал ветер, волосы слиплись от соли. Они оба смеялись. Там еще не было долгов, не было страха. Только солнце. Только песок.

Анжела не смотрела на фотографию. Но не снимала ее.

Однажды утром, когда она мыла руки в ледяной воде, Лоретта подошла и спросила:

— Мам, а папа видел звезды?

Анжела обернулась. — Что? — Звезды. Он же теперь там... высоко?

Анжела кивнула. — Видит. Конечно. Каждый вечер.

Лоретта подумала. — А ты ему писала письмо? Чтобы он не скучал.

Анжела села на колени, прижалась лбом к ее животу. — Я ему шепчу. Когда вы спите.

На углу снова стояли люди. Те, что не вписывались в обычный пейзаж улицы. Они не кричали, не торговали, не таскали мешки и не пили. Просто были. В светлых костюмах. В чистых ботинках. Без спешки. Пахли мятными сигаретами и дорогим лосьоном, который даже в соседней аптеке не продавался.

Анжела прошла мимо быстро, прижимая к себе сверток — тонкое одеяло, которое несла сдавать в залог. Один из них — молодой, с ямочкой на подбородке, — скользнул по ней взглядом. Не нахально, не вульгарно — внимательно. Как будто он ее ждал. Или уже знал.

Она не ответила. Но внутри — что-то дрогнуло. Не страх, нет. Скорее — щелчок.

Вечером, когда Лоретта уснула, а Вивиан укачивалась на руках, Анжела снова села за кухонный стол. Перед ней — старая записная книжка Альдо. Пожелтевшие страницы с именами, адресами, цифрами. Она не открывала ее с тех пор, как похоронили мужа. Но сегодня...Сегодня пальцы сами нашли знакомую страницу. Она знала, куда идти. Но отчаянно не хотела знать это.

«Л. С. — Марио. Бумага. Малберри, дом 15.»— Чистая работа. Без последствий, — эти слова Альдо произнес однажды тихо, глядя в пол, когда она спросила, почему он так устает. Тогда он соврал, конечно. Но тон — тон она запомнила.

Анжела провела пальцем по строчке. Потом отложила книжку. И вымыла руки, как будто прикасалась к чему-то грязному.

В ту ночь она долго сидела у окна. Под ней — улица, как жилая артерия, мерцала желтым и синим. Сквозь занавески пробивались огни, доносились голоса, пьяные песни, ссоры, шорохи... Где-то вдалеке гудел паром.

Она смотрела в темноту и думала:«Я мать. Мне нужно кормить. Мне нужно спасать. Мне нужно жить». И все же — не пошла. Пока еще — нет.

Вместо этого она написала новое письмо. Не той женщине из Неаполя. Не себе. Без адреса.

«Если ты меня слышишь, если кто-то слышит — дай мне знак. Потому что я не знаю, сколько еще смогу бороться. Но пока… я борюсь.»

Она не подписала его. Письмо осталось на столе, под сахарницей. Утром она планировала сжечь его. Как всегда.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Май 1923 года

Третий день подряд в доме не было хлеба. Молоко давно разбавлялось водой. Лоретта кашляла по ночам, а у Вивиан с утра была горячая кожа — и вовсе не от солнца.

Анжела провела ночь у их кроватей. Молча. Без слез. В ней словно что-то выгорело. Все эмоции, вся тревога — остались в прошлом, как уголь, который давно перестал светиться. Осталась пустота, и в этой пустоте не было места даже страху. Только тяжесть. Плотная, как зимнее одеяло, которое она давно заложила.

На рассвете она зашла в аптеку — не за лекарством, а просто чтобы поговорить. С ускользающей надеждой получить хоть что-то. Аптекарь, толстый поляк с жидкими усами, не поднял глаз, когда она попросила отпустить сироп в долг. Он просто покачал головой. И она поняла: даже слова ей больше не помогают.

Дома в ящике стола она нашла последнее — серебряную ложку с гравировкой «R», подарок на свадьбу от матери Альдо. Протерла до блеска. Положила в карман пальто.«Сегодня — или все. Или ничто».

И тогда она услышала — щелчок за дверью. Газета. Письмо. Редкость. Она даже вздрогнула.

Конверт был тонкий, с потертыми краями. Почерк — наклонный, уверенный, знакомый. Сердце забилось сильнее.

Лаура.

«Дорогая Анжела, Твое письмо пришло. И я не могла его игнорировать. Я сделала то, что могла в этой ситуации. Люди, с которыми ты когда-то пересекалась через Альдо, помнят тебя. Один из них должен выйти на связь в ближайшее время. Не бойся. Не задавай вопросов. Просто выслушай. Я помню тебя сильной. Но иногда сила — это и позволить себе помощь. Ты не одна. Л.»

Анжела перечитала письмо трижды.

И только потом — медленно, совсем медленно — у нее задергался подбородок. А потом плечи. И, прижав письмо к груди, она впервые за много недель разрыдалась. Не в тишине, не в темноте, а на свету, среди дневных теней, где дети тихо спали, а улица все так же пахла пылью, хлебом и жареным луком.

Эти слезы были не от боли. От облегчения.

Впервые за долгое время кто-то, кроме нее, принял решение.

Анжела проснулась до рассвета.

Дом молчал — редкая тишина, когда ни один ребенок не хнычет, ни одна доска не скрипит. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, и впервые за долгое время в ее голове не было беспорядка. Страх был все еще там. И усталость. Но поверх всего — странное, непривычное чувство: ожидание. Как будто кто-то уже идет к ней, по лестнице, через улицы, и она чувствует приближение шагов.

На кухне она заварила остатки кофе — слабый, как вода с запахом угля. Но села за стол и пила медленно, из чашки с трещиной, будто это был утренний ритуал в доме, где все в порядке. Потом вымыла полы. Протерла окна. Застелила кровати. Даже заплела Лоретте волосы — ровно, двумя гладкими косами, как когда-то в Неаполе, в доме ее матери. Вивиан, еще сонная, жевала сухарь, глядя на мать широко распахнутыми глазами. В них было что-то, что Анжела не видела раньше — не просто доверие, но будто и… надежда.

Днем она снова прошлась по району. Шла медленно, голову держала чуть выше, чем обычно. Кто-то кивнул ей — она кивнула в ответ. В лавке, где раньше всегда отводили глаза, ей предложили в долг яблоко. Она отказалась. Но благодарно улыбнулась.

Ночью ей не спалось. Она сидела у окна, кутая руки в старую шаль, и смотрела на улицу, где таяли снежные островки и ветер поднимал мусор. На Фронт-стрит, за складскими крышами, клубился пар над водой. Где-то там гудел паром.«Ты не одна,» — шептал голос Лауры в голове. — «Ты не одна…»

Она еще не знала, кто придет. Что скажет. Что потребует.

Но теперь она ждала.

И в этом ожидании было не только напряжение — но и жизнь.

А вот дети уснули рано. Вивиан свернулась клубочком, как котенок, прижав к себе обрывок шерстяного платка. Лоретта — на боку, с рукой, брошенной поверх сестры, как будто охраняла ее даже во сне.

Анжела сидела рядом, на полу, и гладила уголок одеяла, пока пальцы не онемели. Комната была темна, только уличный свет фонарей едва пробивался сквозь занавеску.

Она слышала, как где-то внизу захлопнулась дверь, как кто-то пел пьяную серенаду, а потом залаяла собака. Обычный шум ночной Малберри-стрит. Но внутри нее все было слишком тихо. Как будто ее сердце замерло, слушая, как дышат девочки.

Вивиан всхлипнула во сне и что-то пробормотала — неразборчиво, но на лице отразился испуг. Анжела тут же наклонилась, коснулась щекой ее лба.

— Тсс… Я здесь. Мамочка рядом. Все хорошо, моя amore…

Лоретта повернулась и открыла глаза — синие, как зимнее небо. Несколько секунд девочка просто смотрела на нее. Потом прошептала:

— Мы сегодня опять не ужинали?

Анжела замерла. Не от вопроса — от того, как он был задан: без укора. Без обиды. Просто как факт, как «сегодня снег» или «мне холодно». Ей захотелось исчезнуть. Раствориться. — Завтра, — сказала она. — Завтра будет ужин. И хлеб. И яблоки. Обещаю. Лоретта кивнула. Словно поверила. Или просто устала спорить. И снова уснула.

Анжела долго сидела в темноте, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками.«Я не позволю им голодать. Не позволю бояться. Никогда».

Если ради этого придется предать все, чем она была… пусть. Лишь бы они не забыли, что такое тепло. Что такое мама, которая держит слово.

Прошло чуть больше недели с того письма от Лауры. Анжела перечитывала его каждую ночь, будто в нем было зашифровано больше, чем просто обещание помощи.

Во время очередной короткой вылазки на улице Анжела услышала неожиданное:

— …вы не хотите к нам на воскресный ужин? Просто немного пасты. Вы ведь все еще любите пасту с анчоусами?

Анжела подняла глаза. В окне была синьора Бьянки — пожилая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, которая знала всех на этой улице. Раньше она громко сплетничала, теперь говорила тише. Но глаза остались те же — проницательные, внимательные, чужие.

— Спасибо, синьора, но мы уже поели, — вежливо отклонила Анжела, и синьора Бьянки сразу кивнула, будто ответа и не ждала.

Путь до лавки был коротким. Лоретта шла, чуть покачиваясь, в потертом пальто, переданном от дочки соседей. На руках — перешитые варежки с обрезанными пальцами, чтобы можно было держаться. На углу пахло свежим хлебом. Но не для них.

Анжела остановилась у лавки, посмотрела на цены. На руках были всего тридцать центов. Достаточно для лука, двух картофелин и черствого ломтя хлеба. Она это и купила — не торгуясь.

Ближе к вечеру, когда девочки наконец задремали, в дверь осторожно постучали. Не властно — тихо, два коротких удара, будто стучался не человек, а тень.

Она открыла, не спрашивая, кто. На пороге стояла девочка лет десяти — босоногая, с обветренным лицом и запачканными коленками.

— Синьора Россо? — спросила она, почти шепотом. — Мне велели передать.

Она протянула скомканный кусочек бумаги, вырванный, кажется, из школьной тетради, и тут же убежала, будто испугалась.

Анжела взяла бумагу, почувствовав, как пальцы вдруг стали горячими. Записка пахла солью. И чуть-чуть — дымом.

На клочке было всего несколько слов, написанных неразборчиво, торопливо:

«Фонтан в Колумбус-парке. Суббота. Ровно в полдень. Придет человек от нас. Не опаздывай.»

Бумага дрожала в ее пальцах. Анжела стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри сжимается что-то тугое, как натянутая нить.

Встреча назначена. Решение уже где-то рядом. И обратного пути, кажется, не планировалось.