Город, который нас не помнит

Глава 15. Новая жизнь

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Январь 1926 года

Зимний Нью-Йорк был тихим и чуть опустошенным, как это часто бывает в этот сезон. Улицы покрыты инеем, а воздух был морозным и свежим, что почти заставляло забыть о тяжести в животе и мыслях, которые подкрадывались к Анжеле каждую ночь. Она ощущала тяжесть своих последних месяцев беременности, а с ней — и неизбежную смену в жизни. Дети росли, ее жизнь менялась, но она все равно оставалась собой. Время шло, а она продолжала писать, фиксируя те события, которые могли быть забыты.

Сама она тоже старалась забыть о многих вещах. На фронте ее жизни не было больше ни грязных сделок, ни разборок. Данте постарался оградить ее от всех этих бурь, занимаясь делами сам и оставаясь в тени. Он больше не рисковал — теперь он был мужем, отцом, и эта роль стала для него основной.

Анжела сидела в спальне, прижавшись к столу, усталые глаза вглядывались в страницы ее дневника. Она писала, аккуратно и четко фиксируя события — смерть местного торговца, чей случай слишком быстро был признан несчастным случаем, и еще одна необъяснимая трагедия, скрытая под гнетом полицейской коррупции. Город продолжал поглощать своих жителей, и многие исчезали без следа, поглощенные серой массой ежедневных забот. Но она знала — они не могли забыть.

Когда Данте вошел в комнату, он увидел ее за столом. Ее лицо было серьезным, губы слегка сжаты, а глаза — немного потухшие от усталости. Он подходил к ней медленно, не спеша, будто боялся нарушить этот момент покоя. Его руки накрыли ее плечи, мягко, но уверенно, и она почувствовала, как он нежно касается ее живота. Он наклонился и поцеловал ее в шею, оставляя легкие, теплые поцелуи на ее коже.

Анжела закрыла глаза и чуть расслабилась, чувствуя его прикосновения. Это было почти забытым ощущением — его ласки, его нежность. Но тело уже не было таким, каким было прежде. Беременность сделала ее более неповоротливой, и она не могла ответить на ласку так, как хотелось бы. Она отстранилась, коснувшись его руки.

— Ты не устал? — прошептала она, слегка поворачиваясь в его объятиях.

Данте улыбнулся, но в его глазах была озабоченность. Он был осторожен с ней, не торопясь, не настаивая.

— Ты не хочешь продолжать? — спросил он, слегка шутя, но в голосе сквозила теплота.

Анжела усмехнулась, но в ее ответе звучала правда.

— Нет, Данте, ты знаешь, что я не могу. Мы с тобой еще будем... но не сейчас. Это не тот момент.

Он тихо засмеялся, но не настаивал. Данте всегда был рядом с ней, и он знал, что ее слова — это не отказ, а просто жизненные реалии, с которыми им обоим нужно было считаться.

Затем его голос стал более серьезным.

— Ты все еще пишешь. Почему? Почему ты продолжаешь это делать?

Анжела задумалась на мгновение, взгляд ее замер, сосредоточившийся на странице. Писать было ее способом оставаться живой, живой не только в своей собственной памяти, но и в памяти тех, кто будет после нее.

— Потому что не все люди честны, как ты, Данте, — ответила она тихо, взгляд не отрывая от страниц. — Многие делают ужасные вещи без всякой причины. Люди умирают, потому что их жизни просто не значат ничего для тех, кто мог бы их спасти. Кто-то умирает случайно, потому что так сложилось. А кто-то — потому что кто-то решил, что его жизнь не стоит того, чтобы за нее бороться.

Ее пальцы скользнули по бумаге, как бы заполняя пустоту слов.

— Я могла бы быть одной из них, Данте. Ты спас меня. Ты спас нас. Ты забрал меня из этого города, где о нас забыли бы, где мы просто исчезли бы, как еще одни незначительные жертвы. А теперь, когда я жива, я могу оставить след. Я могу записать этих людей, их истории. Даже если они были частью другого мира, даже если они не хотели в нем быть. Потому что они имели право на свою историю. На свое имя.

Она закрыла дневник, поставив на стол, и повернулась к нему. Данте стоял молча, в его глазах было что-то неуловимое, что Анжела не могла точно определить.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Ты правдиво запишешь их жизни, и это будет важно. Ты оставишь след, Анжела.

— И когда меня не будет, — добавила она, — хотя бы эта память останется. Память о людях, которые могли бы быть забыты.

Он вновь наклонился, приподняв ее лицо, и поцеловал в лоб, как всегда, с невероятной нежностью.

— Ты сильная, — прошептал он. — И ты сделала правильный выбор.

Она улыбнулась ему, но в ее глазах оставалась тяжесть. С каждым днем становилось яснее, что их жизнь в этом городе — всего лишь временный момент, а те, кто вляпался в дела, как они, рано или поздно окажутся в игре, из которой нет выхода.

Но она была готова. И в этом было все ее отличие — она не собиралась быть забытым именем.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Начало апреля 1926 года

— Воды отошли, — выдохнула Анжела, сжав живот руками. Было еще темно, но сквозь жалюзи уже просачивался грязно-серый свет рассвета. Комната покачнулась, как будто вместе с ней затаила дыхание.

Она знала: началось.

Боль пришла сразу, тяжелая, волнами, как морской прибой в шторм. Но ни одни из прошлых родов — ни с Лореттой, ни с Вивиан — не были такими. В теле что-то было не так. Оно сопротивлялось, будто ребенок внутри не хотел идти в этот мир.

Утро наполнилось напряжением и звуками боли, которые эхом отражались от стен. Анжела лежала на кровати, ее тело почти скручивалось от каждой схватки. Слабое освещение тускло мерцало. Данте стоял рядом, его взгляд был полон беспокойства, но он знал, что не может показать своей тревоги, потому что она нуждалась в нем. Он сжимал ее руку, пытаясь передать ей хоть немного силы, но ничто не могло облегчить ее мучения.

Дом пах железом и сыростью, старая кирпичная кладка тянула влагу, как тряпка. Анжела стонала сквозь зубы, впившись пальцами в деревянные спинки кровати. Пот струился по вискам. Простыня под ней уже давно была мокрая, и не только от пота — кровь сочилась на ткань почти беспрерывным потоком.

Роды шли медленно, боль не отступала, и в какой-то момент Анжела почувствовала, что больше не может держаться. Она кричала, стиснув зубы, но не могла дышать, не могла расслабиться, ее тело отчаянно боролось за жизнь. И он видел это — борьбу, которая превращала ее в другую женщину, не ту, что была рядом с ним, а ту, кто сражался с самой смертью за новую жизнь.

— Ты должна держаться, — шептал Данте ей, но его слова казались такими пустыми на фоне всей этой боли.

Повитуха, седеющая сицилийка с морщинами, как корни оливы, оглянулась на мужчину:

— Он лежит не так. Поперек. Или ножками. Трудные роды. Очень трудные.

Схватки слились в сплошной огонь, пронизывающий живот, бедра, поясницу. Анжела бредила, шептала на смеси английского и итальянского: молитвы, имена дочерей, слова проклятий и прощения. От боли зубы стиснулись до скрежета, губы потрескались, кровь выступила на них, как и на ее бедрах, уже давно залитых красным.

— Он не разворачивается… — тихо сказала повитуха, поглядывая на Данте. — Это будет не быстро. Надо набраться терпения.

Терпение — последнее, чего ему хотелось. Он все время молился про себя. Не богу — он давно с ним не разговаривал. Анжеле. Чтобы выдержала. Чтобы не ушла.

Она задыхалась от боли. Схватки шли почти без перерыва, живот каменел, но ребенок не спешил. Повитуха приникла к животу ухом, приложила ладони, что-то приговаривала.

— Он идет ножками, — тихо сказала она. — Надо будет тужиться, как никогда.

Анжела знала, что значит это «надо будет». Она видела, как умирали женщины в родах — в Сицилии, на борту корабля, в Нью-Йорке. Она вцепилась в край матраса, как в спасение, и зашептала что-то по-итальянски, что-то про детей, про Лоретту и Вивиан, про Данте.

— Если я не выживу… — выдохнула она. — Не давай им забыть меня.

— Ты выживешь. — Данте шагнул ближе. — Я этого не позволю. Не смей.

Повитуха сунула ей в рот свернутое полотенце — чтобы не прикусила язык. Указала:

— Тужься!

Она тужилась. Глаза словно оказались в полной темноте — она больше не видела ничего вокруг. Только слышала, как кто-то зовет ее по имени, как плачет одна из девочек в соседней комнате, как глухо стонет пол под ногами двух повитух.

Время растворилось в крике и крови.

— Ребенок застрял. Если не сейчас — мы потеряем обоих, — коротко бросила повитуха. Помощница принесла таз с горячей водой, ножницы, склянки с камфорой.

Руки женщины были по локоть в крови. Анжела почти не чувствовала ничего, кроме пустоты — как будто тело уже рассыпалось, оставив одно только усилие: тужиться. Дышать. Умереть — не сейчас.

Сквозь боль она почти ничего не слышала. Повитуха повернула плечи ребенка внутри нее — вручную. Крик сквозь небо пронзил череп Анжелы, как будто расколол его. Она потеряла сознание.

Повитуха работала четко, почти без слов, помогала руками, подкладывала чистое полотенце, вытаскивала ножки, потом туловище… потом — ничего.

Молчание. Секунда, две, три.

— Он мертв… — прошептала помощница, молодуха в переднике с лицом зеленым от страха. Молчание.

— Нет. — сказала повитуха. — Он не мертв.

Она встряхнула крошечное синее тело. Ребенок не шевелился. Данте уже стоял у двери, белый, как стена.

Щелчок по пятке. Второй. Потом резкий удар по спине — и вдруг, как нож сквозь плоть, пронесся слабый, хриплый, отчаянный крик.

Жив. Он был жив.

— Мальчик. — Повитуха устало опустилась на стул. — Ты слышишь? Он кричит. Жив.

Анжела разрыдалась — от боли, от облегчения, от пустоты в теле, в которой теперь родилось новое сердце.

Данте взял ребенка на руки. Он был маленьким, посиневшим, скользким — но теплым. Живым.

— Джо, — сказал он. — Его зовут Джо.

Анжела закрыла глаза. Веки дрожали. Повитуха снова склонилась над ней.

— Она потеряла много крови… — прошептала. — Но сердце стучит. Надо молиться, чтобы не было лихорадки. Если не будет гнилушки в матке, выкарабкается. Но ближайшие сутки — все решат.

Повитуха не дала себе и минуты отдыха. Как только младенец подал голос, она завернула его в чистое одеяло, передала Данте — и снова склонилась к Анжеле.

Данте сел рядом. Он ни на миг не выпустил ребенка из рук. А другой рукой держал холодную ладонь Анжелы. Его пальцы были в ее крови. Лицо — в слезах. Но он молчал.

— Она уходит, — сказала повитуха хрипло. — Помоги мне, Мария!

Помощница снова подала таз, уже другой, пустой. Повитуха опустила в него руки и начала действовать быстро, с какой-то пугающей деловитостью: словно не над женщиной работала, а над куском мяса, над материей, которая все еще могла умереть.

— Кровь идет слишком долго. Надо вытянуть послед. Он не вышел сам — значит, придется вручную.

Анжела бредила. Глаза ее закатывались. Губы были синие. Она что-то шептала — «не давай им забыть», «я слышу море», «Лоретта, ты здесь?» — бессвязные фразы, как будто ее душа уже оторвалась от тела, кружила под потолком, готовясь уплыть.

— Не слушай ее, — сказала повитуха Данте. — Она не с тобой сейчас. Но ты будь с ней.

И он был. Он сидел рядом, с Джо на руках, и держал ладонь Анжелы, все еще холодную, с пятнами крови на почти белой коже. Не знал, что сказать. Только шептал ее имя. Молча. По слогам. Ан-же-ла.

Повитуха просунула руку глубоко внутрь. Ее лицо было каменное, как у старухи, которая тысячи раз видела смерть и каждый раз пыталась ее оттолкнуть голыми руками. Она вытащила сгусток, потом второй. Промыла уксусом. Обожгла спиртом. Снова приложила горячее полотенце. Потом — еще одно.

— Мария, дай мне бинты. Те, что мы стерилизовали.

Мария побледнела, но кивнула. Данте чуть не задохнулся от запаха — кровь, уксус, железо, спирт, горячая ткань. Он чувствовал, как под его ладонью сердце Анжелы все еще бьется, но слабо. Словно птица, которая бьется о стекло в последний раз.

— Надо согреть ее, — пробормотала повитуха. — Она мерзнет. Это плохо. Если матка не сократится — все. Конец.

Она натерла ее грудь спиртом. Запеленала в два одеяла. К телу подложила бутыль с горячей водой.

— Принеси мне мед. Немного. И ложку. Если она сможет проглотить — у нее еще есть силы.

Данте ушел — впервые за все утро — и вернулся с банкой. Повитуха аккуратно приоткрыла губы Анжелы и капнула внутрь сладкий сироп.

— Глотай, bella mia. Ну же. Покажи, что ты еще с нами.

Анжела дернулась. Легкий, почти незаметный судорожный вдох. Она не очнулась — но проглотила. Повитуха снова капнула. Потом — еще. С третьего раза Анжела тихо застонала. Веки ее дрогнули. В уголке глаза показалась слеза.

— Вот так, — сказала старая женщина. — Вот теперь — она останется.

Повитуха медленно выпрямилась. Закуталась в свой фартук. На ее лице не было победы — только усталость и давняя привычка выцарапывать женщин из рук смерти.

— Теперь только ждать. Если к ночи жар не поднимется — выкарабкается.

Данте опустился рядом с ней. Анжела все еще не приходила в себя, но дыхание стало ровнее. Ребенок спал, уткнувшись лбом в его грудь. Снаружи слышно было, как каркнула ворона. Где-то вдалеке — завыл корабельный гудок.

Весна все-таки пришла. И жизнь — осталась.

Спустя время, когда в один из дней, уже наполненных жизнью, наступила тишина, когда крик младенца смолк и оставил в комнате только слабое дыхание Анжелы и ритмичные вздохи Джо, воздух казался наполненным невидимой силой. Даже в эти мгновения, когда все было так хрупко и неустойчиво, Данте ощущал нечто новое — он ощущал, как внутри него зарождается нечто важное и абсолютное — бесконечное желание заботиться, отдать собственную жизнь за жизнь нового человека.

Анжела лежала на постели, еще не совсем восстановившись после родов. Ее лицо было бледным, с легким румянцем на щеках, а золотистые волосы растрепались, обвиваясь вокруг ее плеч, как легкая вуаль. Она слабо улыбалась, ее глаза казались немного затуманенными, но в них все равно оставалась та теплая, внутренняя сила, которая когда-то привлекла его.

Она держала Джо на руках, его маленькие ручки покоились на ее груди, а его глазки, едва открывшись, уже искали источник еды и утешения. Данте стоял в дверном проеме, его взгляд мягко скользил по комнате, не желая нарушать этот момент. Он чувствовал, как его сердце начинает биться чаще, когда смотрел на свою жену — не только как на свою женщину, а как на мать, с которой теперь у него была общая жизнь.

Анжела не заметила, как Данте подошел ближе. Ее тело было уязвимо, но в этом была какая-то мягкая сила, пронизанная материнским светом. Она аккуратно откинула часть одеяла и, с легкой настороженностью, раскрыла грудь, чтобы кормить своего сына. Ее движения были медленными и осторожными.

Данте остановился у изножья кровати, его взгляд был полон удивления и благоговения. Он видел, как ее кожа, немного покрасневшая после тяжелых родов, оставалась мягкой и теплой. Ее грудь, теперь полная и нежная, источала запах молока, и как бы она ни старалась скрыть свою уязвимость, Данте видел в ней удивително гармоничную силу и чувственность.

Он стоял в тени, наблюдая, как она осторожно положила Джо на грудь. Ее тело почти расслабилось, но с каждым его движением, с каждым малым вздохом она становилась все более живой, более присутствующей, по-настоящему живущей. Это был момент, когда мир вокруг исчезал, и оставалась только она — Анжела, мать, и Джо, их сын.

Ее пальцы с нежностью скользнули по голове малыша, а затем она мягко прижала его к себе, позволяя ему сосать. Данте почувствовал, как напряжение в его груди, копившееся там годами, хотя бы на мгновение полностью растворяется, и вместо этого приходит чувство невероятной мягкости и внутреннего тепла. Это была настоящая близость, полное слияние — без слов, без усилий, просто будничная, но невероятно интимная сцена, наполненная абсолютной искренностью.

Он подошел к ней тихо, и ее взгляд встретился с его, когда она поднимала глаза. Анжела выглядела такой уязвимой и в то же время сильной в своей простоте, в своем материнстве. Данте слегка наклонился и провел пальцем по ее щеке.

— Ты прекрасна, — сказал он, его голос был низким и глубоким, почти шепотом.

Анжела улыбнулась, но эта улыбка была не из тех, что обычно дарят, чтобы скрыть боль или усталость. Это была искренняя улыбка, наполненная тишиной и осознанием того, что она держит в руках не просто маленькое существо, а целую жизнь, свою жизнь, которая теперь будет расти под ее защитой.

Данте присел рядом, его рука легла на ее плечо, а затем мягко скользнула по ее спине. Он ощущал тепло ее тела, легкость дыхания, и видел, как Джо с каждым мгновением все более уверенно крепчает у нее на руках. Эта картина была для него, как воплощение всего того, что он когда-то хотел, но не мог себе позволить — спокойной жизни, настоящего счастья и взаимной любви.

Он повернулся к Анжеле, его пальцы скользнули по ее локтю, и она немного отстранилась, чтобы взглянуть на него. И в этот момент, несмотря на всю хрупкость и болезненность последних дней, между ними был какой-то свет. Нечто тихое, но глубокое. И Данте понял, что эта жизнь — та, которую они только начали, — будет для них обоих другим миром, миром, где они смогут забыть обо всех страхах и оставить след в этом мире для их сына, Джо.

— Он похож на тебя, — прошептала Анжела, когда Данте положил руку на ее бедро.

Он кивнул, не в силах сказать что-то в ответ, но его взгляд говорил все. Его глаза, полные нежности, скользнули по лицу сына, и он понял, что его жизнь уже изменилась навсегда.

Когда Джо, сытно поужинав, заснул в руках у матери, его дыхание стало ровным и спокойным. Анжела, едва ли не с улыбкой, следила за каждым его вздохом, а затем, осторожно, как будто не желая разбудить, передала малыша на руки Данте. Он, так же бережно, укладывал ребенка в кроватку, стараясь, чтобы тот не проснулся.

Силы, только что наполнившие ее в этот момент, теперь иссякли, и Анжела, почувствовав усталость, немного опустилась на подушки, закрывая глаза. Данте вернулся к ней, сел на кровать и нежно обнял ее, чувствуя, как ее тело расслабляется в его руках. Он погладил ее волосы, проводя пальцами по темным прядям, как будто эти простые жесты могли успокоить и ее, и его самого.

— Ты не представляешь, как я рад, что он здесь… — сказал он тихо, почти шепотом. Это было не только признание, но и выражение беспокойства. Он прижался ближе и, наконец, продолжил: — Я боюсь, что не смогу быть таким отцом, каким должен быть. Ты ведь не одна, правда?

Анжела, осторожно касаясь его руки, наклонила голову, чтобы он мог почувствовать ее нежность даже в этом простом жесте.

— Ты будешь хорошим отцом, — ее голос был тихим, но уверенным. Она посмотрела на него с такой глубокой благодарностью, что хотелось держать этот момент в памяти. — Ты всегда был рядом, даже когда я не просила. Ты поддерживаешь меня, а это самое важное.

Данте кивнул, но внутри чувствовал боль и сомнение. Он молчал, думая о будущем, о том, как они смогут справляться с тем, что их ждет впереди. Как будут жить, когда дети подрастут, как сохранить этот уютный, уязвимый мир, который они создают для себя.

— Ты говоришь так легко… — ответил он через несколько секунд, еще крепче сжимая ее плечо. — Но я боюсь за нас. Этот мир не такой, каким я его хочу видеть для тебя и Джо. Везде есть опасности, и мне хочется защищать вас обеих.

Ее глаза наполнились теплой привязанностью, но в них также появилась тень заботы.

— Я знаю, ты всегда будешь рядом. Но мне страшно, что мы не сможем все контролировать… — Анжела ответила, слегка нахмурившись, будто только сейчас осознавая, какие вопросы мучают ее. — Я боюсь, что не смогу быть хорошей матерью для Джо… что я не буду достаточно сильной для него.

Данте тихо вздохнул, нежно проводя пальцем по ее щеке.

— Ты уже прекрасная мать, — сказал он, чувствуя, как ее тревога передается ему, как это открытое признание в ее голосе заставляет его сердце биться быстрее. — Я всегда буду рядом, Анжела. И ты будешь рядом с нами. Все, что нам нужно — это доверие друг другу.

Анжела улыбнулась ему, но в глазах все же оставались глубокие размышления о том, как их жизнь изменится с приходом ребенка, о том, какие силы потребуются, чтобы справиться с каждым новым днем. Но в этот момент она чувствовала, что в их руках есть нечто важное и ценное — любовь, которой будет достаточно для них и для Джо.

— Я люблю тебя, — шепотом произнесла она, поднимая глаза к его лицу, как будто эти слова означали для нее нечто большее, чем просто признание. Это было обещание, это было будущее.

Данте смотрел на нее с такой глубокой нежностью, что ей стало тепло, несмотря на всю тревогу. Он обнял ее крепче, и их дыхания слились в одно.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он, и на этот раз в его словах не было места сомнению.

Они остались в тишине, наслаждаясь тем, что теперь каждый день они будут строить вместе.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Июнь 1926 года

Прошло всего два месяца, а казалось, будто Джо всегда был с ними — маленький, теплый, с серьезным взглядом и пухлыми щечками, которые так любила целовать Вивиан. Дом наполнился новым дыханием — младенческим лепетом, детским смехом, тихими колыбельными и запахом молока, детского мыла и свежей выпечки.

На кухне было уютно и светло. Огонь в плите потрескивал, наполняя дом мягким теплом. За столом сидела Лоретта, сосредоточенно выводя что-то в тетради — ей нравилось учиться, особенно когда рядом мама. Вивиан, в кружевном передничке, устроилась на ковре и укладывала кукол спать в крошечные одеяла, которые сшила Анжела. Данте сидел на диване, держа Джо на руках, покачивая и вполголоса что-то напевая. Мальчик слабо фыркал и двигал губами во сне, иногда сжимая крошечный кулачок.

Анжела подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, провела рукой по его плечу, а затем по детской спинке. Данте посмотрел на нее и улыбнулся.

— Он крепко спит, — тихо сказал он. — Точно как ты после ночной смены, когда мы только познакомились.

Анжела усмехнулась и опустилась рядом, опираясь на его плечо.

— Потому что я тогда была словно вдвое моложе. Сейчас я могу отдохнуть, только если Джо спит.

— Тогда нам повезло, — кивнул Данте. — У нас есть как минимум несколько минут счастья.

Анжела аккуратно поцеловала малыша в лоб, а потом положила голову на грудь мужа. Они сидели так, дыша в унисон, пока за спиной слышался голос Лоретты:

— Мам, посмотри! Я написала свое имя по-итальянски. Видишь?

Анжела повернулась и улыбнулась дочери:

— Molto bene, amore mio. Я так тобой горжусь.

— А я уложила Бьянку и Розу спать, — гордо заявила Вивиан, поднимая глаза. — А еще я могу спеть колыбельную, как ты.

— Давай, спой, — предложил Данте, поворачиваясь к дочери.

И она запела — тонким, немного шепелявым голосом, старательно повторяя мелодию. Анжела слушала, как будто впервые, и слезы мягко подступили к глазам. Все в этом моменте было настоящим: Джо, теплый и сонный, муж рядом, дочери, смеющиеся и поющие — все, за что стоило бороться, все, что стоило беречь.

Когда песенка закончилась, Данте наклонился к жене и прошептал:

— У нас красивая семья, Анжела.

— Самая красивая, — ответила она, сжимая его руку. — И я каждый день благодарю бога, что ты у нас есть.

Джо, словно в ответ, чуть вздрогнул и тихонько заурчал во сне. Данте улыбнулся и аккуратно прижал сына к себе. За окном начинал моросить мелкий весенний дождь, стуча по стеклу в такт их дыханию.

И в этой хрупкой тишине, в свете лампы и голосах любимых людей, было все: покой, любовь и дом.