Город, который нас не помнит

Глава 10. Те, кого не запомнили

Нью-Йорк, Дом Святой Марии. Февраль 2024 года

Дом престарелых официально назывался Домом Святой Марии для пожилых людей. Название с легким налетом католической заботы — тихое и благостное, словно благословляющее старость, а не осуждающее ее. Он располагался в Бронксе, неподалеку от старой церкви и парка, и выглядел аккуратным, хоть и немного уставшим от зимы: обледеневший пандус у входа, табличка с выцветшими буквами, вестибюль, пахнущий антисептиком.

Эмми на мгновение замерла у двери. Автоматические створки отъехали в стороны, и ее окутал специфический, трудно передаваемый запах — смесь медикаментов, старых ковров, бумаги и чего-то еще… времени. Как будто оно, время, здесь копилось по углам, затаившись в складках пледов и подлокотниках кресел, ожидая, когда его заметят.

За стойкой регистрации сидела молодая женщина в белом халате с бейджем «Нина Р». Она улыбнулась профессионально, но не холодно.

— Доброе утро. Чем могу помочь?

— Я записана на визит к Вивиан ДеСантис. Я… ее двоюродная внучка. Эмилия.

Нина кивнула, заглянула в экран монитора и тут же поднялась:

— Одну минуту. Я попрошу врача подойти — миссис ДеСантис сейчас в сознании, но бывают дни, когда ей тяжело долго разговаривать.

Эмми вежливо кивнула. Пока она ждала, взгляд ее скользил по комнате ожидания: мягкие кресла, телевизор без звука — на экране шел дневной повтор какого-то ситкома. На подоконнике — искусственные цветы и несколько выцветших рождественских открыток. В углу пожилая женщина в кресле-качалке медленно вязала что-то фиолетовое. Ее пальцы двигались неторопливо, почти ритуально.

— Мисс ДеСантис?

Эмми обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина в сером медицинском халате. На его бейдже она прочитала: «Доктор Леон Джейкобс». Голос у него был мягкий, чуть хрипловатый.

— Она может вас принять. Но, пожалуйста, не утомляйте ее. Последние пару дней были лучше, но ей уже больше ста лет — это не шутка.

— Конечно. Я просто хотела немного поговорить. Без тяжелых тем.

Они пошли по длинному коридору. Стены были украшены старыми черно-белыми фотографиями Нью-Йорка середины прошлого века, в деревянных рамках. Мимо проносились приоткрытые двери: приглушенный свет, запах ментола, звуки радио, чьи-то негромкие голоса.

— Вы часто ее навещаете? — спросил доктор, стараясь не показаться назойливым.

— Нет, — честно призналась Эмми. — Мы не были особенно близки. Я внучка ее брата, Джо. Но у нас в семье… мы просто относимся друг к другу по-доброму. Мы итальянцы, — она слабо улыбнулась. — Даже если редко видимся, это ничего не меняет.

— Это видно, — кивнул доктор. — Она не всех пускает. Но вас… она ждала. Сказала: «Если приедет Эмми — впустите. У нее будут вопросы».

Они остановились у двери с табличкой: «В. ДеСантис, палата 214». Доктор мягко постучал, подождал, потом приоткрыл дверь.

— Удачи, — сказал он и исчез в коридоре.

Эмми сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

Комната была маленькой, но светлой: широкое окно выходило на внутренний двор с замерзшими клумбами и одной упрямой сосной. На подоконнике — керамическая статуэтка ангела, пара книг с толстыми закладками и фотография в серебряной рамке: трое детей на пляже, черно-белая, с застывшими улыбками и тенью большого зонта над ними.

Вивиан ДеСантис сидела в кресле у окна, укрытая шерстяным пледом. Лицо — тонкое, с почти прозрачной кожей и редкими серебристыми волосами, аккуратно собранными в пучок. Глаза — поразительно живые, чуть выцветшие, но цепкие, будто время там остановилось.

Она повернула голову и посмотрела на Эмми. Долго, внимательно. Потом кивнула.

— Ты похожа на Анжелу, — тихо сказала она. Голос у нее был хрипловатым, но ясным.

Эмми подошла ближе, села на стул напротив.

— Вы помните ее?

— Как можно забыть свою мать? — Вивиан чуть улыбнулась. — Но я ее помню не как взрослую женщину… а как запах кофе утром. Как руки, пахнущие хлебом. Как волосы, которые она иногда завязывала мне бантом, когда у нас было хорошее настроение. Мы тогда жили на Малберри-стрит. Бар был внизу.

Эмми сглотнула. Молчала.

— А ты — Джо? — Вивиан прищурилась. — Нет. Джо был мой младший брат. Значит… ты его внучка. Правильно?

— Да. Я Эмилия. Эмми. Мы виделись, когда я была маленькой. Но тогда я не знала… ничего.

— Никто не знал. — Вивиан откинулась на спинку кресла. — Точнее, знали, но молчали. Так было безопаснее. После маминой смерти папа настоял, чтобы мы взяли ее девичью фамилию. Он сказал: «Теперь вы ДеСантис. Иначе вас найдут». Он не бросал нас, Эмилия. Он сделал все, чтобы нас защитить.

— Вы говорите… про Данте?

Вивиан кивнула, прикрыв глаза.

— Для меня он был отцом. Я звала его так с детства. Он был строгим. Немногословным. Но он нас любил. Всех троих. Даже Лоретту, хотя… — она запнулась, — она ушла раньше.

— Я знаю, — тихо сказала Эмми. — Я читала.

Вивиан открыла глаза, словно заново присмотрелась к девушке.

— И ты ищешь. Зачем?

Эмми подумала. Потом сказала просто:

— Чтобы понять, кем мы были. Чтобы вернуть имена. И, может быть, — себя.

Старушка кивнула. Потом медленно потянулась к ящику прикроватной тумбочки. Движения были осторожными, но точными. Она достала небольшой сверток, перевязанный старой лентой, и брошь — простую, с темным камнем, немного потертую.

— Это… все, что у меня осталось. Один из маминых дневников. Другой — у Джо, ты, наверное, уже его видела. А еще один был у Лоретты. После войны я его больше не видела. Возможно, где-то в ящиках, у чужих людей… После ее смерти многие ее вещи забрали, — она покачала головой. — Но этот я берегла. И брошь. Она носила ее, когда приходили важные гости. И она оставила ее для будущего. Ты — ее будущее.

Эмми осторожно приняла вещи. Дневник был старый, с обложкой, потрескавшейся по краям, но аккуратно переплетенный. На первой странице — тонкий, четкий почерк: Анжела Р. Тот самый, который она могла узнать уже по любой записи.

— Спасибо. Я… не знаю, как сказать…

— Просто скажи, что запомнишь, — сказала Вивиан. — Маму. Данте. Нас. Не для книжки, не для газеты. А для себя.

Эмми наклонилась и осторожно коснулась ее руки. Она была сухой, прохладной, как старый пергамент.

— Я запомню. Обещаю.

Они сидели в тишине. В коридоре звякнула тележка, кто-то засмеялся, телевизор в соседней комнате что-то приглушенно вещал. Но здесь, в этой комнате, казалось, остановилось время.

Снег шел мелкий, будто просеянный сквозь сито, и садился на плечи Эмми, пока она шла к дому. На этот раз она не спешила, будто боялась, что с каждым шагом уходит от чего-то хрупкого и важного. Дневник Анжелы она несла в сумке, прижав к боку, как нечто живое. Внутри все было странно тихо. Даже мысли будто бы расступились, оставив ей эту прогулку наедине с тяжестью, которую не объяснить словами.

Квартира встретила ее тишиной и знакомым теплом. Она сняла пальто, разулась, потом прошла на кухню, налила себе воды, но так и не сделала ни глотка. Только стояла, глядя в окно, где на стекле медленно таяли снежинки.

Спустя несколько минут она поднялась в свой кабинет, сняла с плеча сумку, медленно открыла ее — и выложила на стол дневник и брошь. В свете лампы темный камень на украшении блеснул почти зловеще. Но сам предмет — был простым, даже скромным. Наверное, как и сама Анжела, подумала Эмми.

Она села. Протянула руку к дневнику. Ее пальцы коснулись обложки, шероховатой, с небольшим надрывом у корешка. Она провела по ней ладонью, как будто хотела разбудить память, но так и не решилась открыть.

Внутри что-то дрогнуло. Глубоко, тихо. Страх?

Нет, не страх. Почти… священный трепет.

Как будто она собиралась не просто прочитать чьи-то мысли, а войти в чужую жизнь, в самое сокровенное. И если она это сделает — уже не сможет отвернуться. Уже будет знать.

Она убрала руку. Села прямо. Потом снова наклонилась. Но не открыла.

Просто сидела и смотрела на дневник, будто на человека, которого не видела всю жизнь и только что нашла.

— Я еще не готова, — шепнула она.

За окном все так же падал снег. А в комнате, на рабочем столе, лежали история и тайна, к которым Эмми прикоснулась слишком близко.

Она долго сидела в тишине, пока не поняла: одна — она это не осилит.

Пальцы нащупали телефон, взгляд остановился на единственном имени, которое хотелось набрать. Она не колебалась. Просто нажала вызов.

— Эмми? — Лукас ответил быстро, как будто ждал.

— Привет, — сказала она. Слишком бодро. Слишком небрежно. — Как там твоя книжка про бандитов и сокровища?

— Углубился в восьмидесятые. Все еще не понимаю, как ты смогла увязать мафию с табачными монополиями.

Она усмехнулась — легко, но устало.

— Интуиция. Или фамилия. Не знаю. Слушай... — Она замолчала, потом выдохнула. — Я сегодня была у Вивиан. Старшей сестры моего деда.

— Она смогла с тобой поговорить?

— Смогла. И... передала мне дневник Анжелы. И одну брошь. Больше ничего не сохранилось.

На том конце повисло молчание. Лукас знал, что это значит.

— Ты уже читала? — спросил он.

— Нет. Не могу. Я просто... — Она замялась, и голос стал тише: — Я хочу открыть его, но не одна.

Пауза.

— Я могу быть у тебя через двадцать минут, — сказал он.

Она снова улыбнулась — на этот раз искренне, с теплом.

— У тебя хороший тайминг, мистер Блэквелл.

— У тебя — хороший инстинкт, мисс ДеСантис.

Связь оборвалась, но комната больше не казалась такой темной.

Эмми посмотрела на дневник. Он все еще был закрыт. И вдруг ей стало чуть легче — как будто она знала, что теперь сможет.

Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Эмми уже ждала, сидя на диване, в который раз вертя дневник в руках, но не открывая. Когда Лукас вошел, она кивнула ему в знак приветствия, но не встала. Он замедлил шаг, остановился у двери в комнату, оглядел комнату, словно проверяя, в каком состоянии ее мысли.

— Это не только для нас, — сказала она, также, не вставая. Голос был тихим, почти неразборчивым. — Это для всех нас. Для всего, что мы когда-то были, или могли бы быть.

Лукас, не сказав ни слова, прошел к дивану и сел рядом. Взгляд его скользнул по комнате, потом вернулся к Эмми. Он заметил ее нервное движение с дневником в руках и знал, что она ждала именно этого момента — того, чтобы разделить его с ним.

— Ты не должна это делать, если не готова, — сказал он мягко, но с таким пониманием, что она почувствовала, как груз чуть спадает с ее плеч.

Эмми покачала головой.

— Я готова. Просто... не могу поверить, что это действительно происходит. Мы так близки, но так далеки от них, от всего, что было. Я в голове все время вижу ее. Анжелу. И этот дневник... он как мост между нами, но и как камень на сердце.

Лукас молча протянул руку и аккуратно взял у нее дневник, положив его между собой и Эмми. Он не торопился, не открывал его сразу. Тихо сказал:

— Мы не можем изменить их историю, Эмми. Но мы можем понять, что было за этой историей. То, что осталось в этих страницах... это не просто ответы. Это кусочки их души. И твоя тоже.

Эмми почувствовала, как ее плечи расслабляются. Голова немного прояснилась. Вопросы, что крутились в голове, стали чуть понятнее.

— Ты тоже часть этой истории, знаешь? — продолжил Лукас. — Ты ведь тоже искала, почему это важно. Почему ты не могла оставить это все в прошлом. Это не просто расследование. Это твоя связь с ними. Ты с ними.

Она посмотрела на него, на его лицо, которое было таким же усталым, но все-таки с тем светом, который говорил о чем-то важном. Лукас был рядом. Это было важно.

— Я боюсь, что ничего не найду, Лукас. Что все это — лишь пустые слова. Что это будет просто обрывки чьей-то жизни, и мы не сможем понять, что произошло на самом деле.

— А что если важно не то, что произошло, а то, как мы это воспринимаем? Как мы можем держать их память? Я думаю, что ты уже нашла кое-что, Эмми. Ты нашла силу... для этой истории.

Она молча кивнула. Его слова обвили ее, как тихий шепот, в который она начала верить. Это не был просто исследовательский процесс. Это был ее путь, ее попытка понять, что остается после смерти, что сохраняется в воспоминаниях.

Лукас положил руку на ее ладонь, не заставляя ее почувствовать давление. Просто так, как два человека, которые понимают друг друга.

— Ты будешь готова, когда поймешь, что готова, — сказал он, тихо, и ее дыхание стало ровнее.

Эмми закрыла глаза на мгновение. Она почувствовала, что теперь это было не так страшно. Этот путь был не только ее, он был и его.

Сделав глубокий вдох, она открыла дневник.

Пальцы Эмми дрожали, когда она раскрыла первую страницу. Бумага была плотная, пожелтевшая, но хорошо сохранилась. Почерк — четкий, уверенный, немного наклоненный — был незнакомым, но ощущался личным. Как будто Анжела, пером и чернилами, тянулась сквозь время, чтобы быть услышанной. На самой первой странице — год начала дневника, 1924. Первая запись это подтвержала:

«Прошел год, как я стала вдовой. Я больше не верю, что справедливость существует. Я больше не жду, что кто-то накажет виновных. Поэтому я начну писать. Если я исчезну — пусть кто-то другой однажды узнает имена. Истинные имена».

— Это не просто дневник, — прошептала Эмми. — Это… расследование. Нет — хроника.

Лукас наклонился ближе, внимательно вчитываясь вместе с ней в текст. Страница за страницей раскрывала аккуратно структурированную летопись. В начале каждой новой записи — имя, возраст, дата, иногда краткое описание.

«Риккардо Бьянки, 34 года. Найден мертвым на причале. Пуля в затылок. Работал на Вито Манчини, числился исчезнувшим две недели. Смерть не расследована. Запись в газете: “Происшествие, связанное с пьяной дракой”. Ложь. Его убили, потому что он знал про товар в ящиках с рыбой».

«Джина Моретти. 22 года. Сестра Луки Моретти. Убита, когда пыталась обратиться в полицию. Ее нашли на улице в Гарлеме. Признали случайной жертвой ограбления. Ее пальцы были сломаны. Ее сердце — тоже».

«Питер дель Торре. 41 год. Бывший полицейский. Начал говорить о коррупции. Через месяц пропал. Нашли обгоревшие останки в районе доков. Не установлено. Не признано. Кто-то молчит. Я нет».

Эмми перелистывала страницы все быстрее, вцепившись в дневник, как будто он давал ей кислород. В книге были десятки, сотни имен. Мужчины, женщины, подростки. Простые люди, те, кто пытался выжить, и те, кто был неугоден. Их истории были короткими, но разящими, как удары.

— Это как… книга памяти, — прошептала она. — Она вела ее втайне. Писала, чтобы… чтобы никто не забыл.

Лукас кивнул, его взгляд стал стеклянным. Он знал, что чувствует Эмми. Это был не просто документ — это был хрупкий, но отчаянный протест.

— Это все... слишком точно, — сказал он. — Она знала, кто кого убил. Откуда?

Эмми медленно покачала головой.

— Она жила рядом с этим. Видела. Слышала. А может, кто-то рассказывал ей. Может, Данте. Или другие женщины. Или она сама искала. После Альдо она не могла остановиться…

На одной из страниц, более аккуратно написанной, значились слова:

«Когда тебе больно — ты хочешь знать, почему. Когда ты знаешь — ты не можешь молчать. Если я когда-нибудь исчезну — найдите эту книгу. И знайте: я не замолчала. Я просто ушла раньше».

Эмми закрыла дневник, прижав его к груди. Долгое молчание повисло между ней и Лукасом.

— Она не просто писала о мертвых. Она делала их живыми снова, — прошептала она. — Это… невероятно.

— Это опасно, — сказал Лукас, глядя на нее. — Но и невероятно важно.

Она посмотрела на него. В его глазах читалось то же, что и в ее: благоговейный страх, уважение и что-то еще. Тихое понимание, что теперь они несут эту память дальше.

Они пролистали еще десятки страниц. Все то же — имена, даты, причины смерти, адреса. В середине дневника, на 1926 году, почерк Анжелы был все еще уверенным. Она писала страстно, с болью, будто каждую смерть ощущала своей.

«Карло Спинелли, 30 лет. Убит на пороге собственного дома. Полиция утверждает — грабеж. Жена не верит. Я — тоже нет».«Эрнесто Романо. Исчез. Последний раз видели на складе на Саут-стрит. Никто не искал. Его мать жила на Пелл-стрит. Плакала, когда я пришла».«Анна Бьянки. Умерла при родах. Муж — в бегах после стрельбы в баре Мурра. Совпадение? Нет».

Но начиная с 1927 года, дневник начал меняться. Тон становился сухим и бесстрастным. Отдельные строчки теряли эмоции. Будто Анжела уставала — или пыталась отдалиться от боли.

Почерк остался тем же, но строчки будто потеряли голос. Как будто сама Анжела с каждым годом тускнела, уставала, теряла себя в бесконечной череде смертей. В ее словах больше не было ярости — только молчаливое фиксирование. Будто она уже не пыталась что-то донести, а просто вела счет.

Эмми пролистнула еще — теперь заметки стали еще короче, как записи бухгалтера:

«Даниэле Ферреро. 25 лет. Пуля в грудь. Свидетелей нет».«Мария Луккези. Утонувшая. Восточный берег. Утром. Никто не искал».«Джованни Пицци. Пропал. 10 декабря. Мать говорила — что-то знал. Больше никто не говорил».

К 1928 году заметки стали совсем короткими. Почти без деталей. Все чаще — одно имя и дата. Без адресов. Без комментариев.

«Луиджи Боско. 14 марта».«Антония Летта. 2 апреля».«Николо Джанетти. 19 июня».«Франческа Риццо. 3 сентября».

Эмми остановилась.

— Это уже совсем похоже на тот дневник, который дал мне дед, — сказала Эмми тихо. — Только сухая информация. Без боли. Без объяснений. Будто...

— Будто она устала, — закончил за нее Лукас. — Или поняла, что никто не слушает.

Эмми не ответила. Она медленно провела рукой по краю страницы, словно по чему-то хрупкому. Последние записи — совсем краткие, почти шифр.

И в какой-то момент — резкий сдвиг. Последняя полная запись:

«Витторио Манфреди. 21 октября. Зарезан в переулке. Никто не вызвал врача. Полиция прибыла через два часа. Закрыли дело как пьяную драку».

После нее — несколько коротких пометок карандашом, небрежным почерком, скомканным. Словно Анжела уже не могла писать так, как прежде. Или не видела смысла.

«...слишком много…»«никто не хочет знать…»«память — это все, что у нас есть».

И наконец — пустая страница. И еще одна. В самом конце — аккуратно вложенный обрывок бумаги с надписью, почти стирающейся от времени:

«Если ты это читаешь — значит, кто-то все-таки слушает».

Эмми долго смотрела на эти слова. Потом медленно прикрыла дневник.

— Она будто все предвидела. Что когда-нибудь кто-то откроет это. — Или надеялась на это, — сказал Лукас тихо. — До самого конца.

— Думаешь, она до конца вела это сама?

Лукас пожал плечами:

— Возможно, кто-то помогал. Или просто копировал ее стиль. Но все равно — это ее голос. Даже в тишине.

Эмми посмотрела на дневник. Страшный и священный. Бесценный.

— Я теперь точно знаю, что ее голос должен быть услышан. Она этого заслуживает. Все они — заслуживают.

Эмми молчала. Сидела за столом, положив ладонь поверх закрытого дневника, будто пыталась удержать в себе все то, что вытекало наружу, стоило лишь чуть ослабить хватку: страх, растерянность, горечь.

Лукас стоял у окна, рассеянно глядя на улицу. Его силуэт отражался в стекле — такой же неясный, как и будущее, в которое они теперь шагали с этим грузом памяти.

— Знаешь, — наконец произнесла Эмми, — я думала, что когда найду что-то настоящее, важное… я буду знать, что делать. Что дальше. — А теперь не знаешь? — мягко спросил Лукас, не оборачиваясь.

— Нет, — она покачала головой. — Я даже не уверена, что имею право что-то с этим делать. — Потому что это слишком большое? — Потому что это слишком живое. Эти люди… — Эмми кивнула на дневник. — Для кого-то они просто имена на старой бумаге. А для кого-то — дед, прабабушка, потерянный брат. Жизнь. Боль. И если я сейчас начну ковыряться в этом, рассказывать, писать статьи, собирать доказательства... я разрушу чьи-то мифы. Чью-то память.

Лукас подошел ближе, присел рядом. На столе мерцала лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо.

— А если наоборот? — тихо сказал он. — Если ты не разрушишь, а восстановишь? Может, кому-то это даст ответ. Может, кто-то, как ты, наконец поймет, кто он и откуда. — А если нет? — Эмми смотрела прямо на него. — А если я просто подниму пыль? Открою раны, которые никто не просил открывать?

Повисла тишина. Только часы на стене тихо отсчитывали секунды.

— Сколько нас таких? — сказала она почти шепотом. — Таких, как я. Кто не знал, что у бабушки был другой отец. Что дед вырос под чужим именем. Что фамилии в нашей семье были не просто буквами на почтовом ящике, а щитом. Щитом от врагов. От прошлого. От правды. — Я думаю, много, — ответил Лукас. — Особенно у тех, чьи корни — из таких мест, как Литтл Италия. — И что мы с этим делаем? — Эмми подняла глаза. — Что ты бы сделал?

Он вздохнул, наклонился ближе.

— Я бы не принимал решение сразу. Просто… подышал с этим. Побыл рядом. Дал памяти зазвучать, как она хочет. И посмотрел, кто откликнется.

Эмми чуть улыбнулась. Усталой, почти невидимой улыбкой.

— Это очень по-писательски, мистер Блэквелл. — А ты теперь архивариус, мисс ДеСантис. Хранительница памяти.

Она посмотрела на дневник. И уже чуть тише, почти про себя, сказала:

— Значит, начнем с этого. С голоса. С того, что хотела рассказать Анжела. — А потом? — А потом — посмотрим, кто услышит.