Город, который нас не помнит

Глава 7. Ночные часы

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Январь 1924 года

Бар на Малберри-стрит жил собственной жизнью: густой, пряный запах жареного чеснока и табака, тусклые лампы под медными абажурами, шелест разговоров на итальянском и английском, глухой звон стаканов. Заведение, официально числившееся как «трактир с живой музыкой», на деле было куда больше — и больше, чем просто бизнес для Анжелы.

Она сидела за стойкой, подсчитывая в блокноте расходы на прошлую неделю. Почерк ее был четким, уверенным. За последнюю зиму она многое узнала о лицензиях, подкупах и ночных обысках. Она многому научилась у Данте — и, в то же время, чувствовала, что внутри нее что-то меняется. То, как она оценивает людей, риски, возможности.

Ночью, когда последний посетитель ушел, они с Данте остались вдвоем. Бар был тихим, почти домашним в этом опустевшем виде. Данте вытер руки полотенцем, сел рядом за стойку, налил им обоим по половине бокала красного.

— Ты устала, — сказал он, глядя в ее отражение в витрине над полками с бутылками.

— Не больше, чем обычно.

Он помолчал, потом выдохнул, как будто что-то решал внутри себя.

— Мы все ближе к линии, Анжела. К той, за которой уже нельзя просто отойти. Мы стали известными. Нас замечают. И не только те, кто хочет выпить.

Анжела внимательно смотрела на него. В тени он казался старше, серьезнее. Ей нравилось, как он говорил: коротко, без нажима, как человек, которому не нужно доказывать свою силу.

— Я знаю, — ответила она. — Я каждый день думаю, сколько шагов осталось до ошибки.

Он повернулся к ней.

— Ты не обязана идти дальше. Если хочешь — уезжай. Ты и девочки. Я все устрою.

— А ты?

— Я здесь, — просто сказал он. — Я уже давно здесь.

Анжела усмехнулась. Протянула руку и накрыла его ладонь своей.

— Тогда мы оба здесь.

Молчание повисло между ними — плотное, но спокойное. Не нужно было больше слов.

На следующий день все продолжилось как обычно. И все же — не совсем.

— Синьора Росса, — обратился к ней один из официантов, — этот джентльмен спрашивает, можно ли с вами поговорить. Он говорит, он из инспекции...

Анжела медленно подняла глаза. С первых недель существования бара она поняла: инспекторы, как и полицейские, бывают настоящими, а бывают «те, что пришли за своим». Она вежливо махнула незнакомцу рукой, призывая подождать пару мгновений, пока она освободится.

Данте появился, как всегда, беззвучно. В тени дверного проема он переглянулся с Анжелой. Ее лицо оставалось спокойным, почти ледяным.

— Он из настоящих? — спросил Данте, тихо, едва шевеля губами.

— Сейчас узнаем, — ответила она.

Анжела приподняла бровь, не сводя глаз с мужчины у входа. Высокий, в слишком темном пальто, с тонким кожаным портфелем. Не тот, кто обычно приходит проверить огнетушители или счетчики. Она кивнула официанту.

— Проведи его в заднюю комнату. Я сейчас подойду.

Она не спешила. Сняла передник, оглядела себя в зеркале за стойкой — собрала волосы потуже, выпрямилась. Потом шагнула за кулисы, в небольшой кабинет рядом с кухней. Там пахло бумагой, кофе и немного — напряжением последних недель.

Мужчина в пальто уже сидел, небрежно положив портфель на колени. Он встал при ее входе и протянул руку.

— Инспектор Рэндэл, — сказал он. — Пожарная служба Нью-Йорка.

Анжела даже не удосужилась ответным рукопожатием.

— Мы с вами уже встречались?

— Нет, мэм. Но у нас был сигнал, что помещение не соответствует требованиям по эвакуационным выходам.

Она едва заметно улыбнулась. Вежливо. Осторожно.

— Странно. Последнюю проверку мы прошли без замечаний. Буквально в ноябре.

— Значит, кто-то решил пересмотреть результаты, — ответил он, пожимая плечами. — Или у вас появились новые обстоятельства.

Анжела села напротив, сцепив пальцы.

— Что именно вы хотите увидеть?

— Все. Планировку, документы. И — с вашего разрешения — подвал.

Это последнее слово прозвучало как намеренно сделанное ударение. Подвал. Сердце заведения. И, если кто-то знает, что искать, — центр всех «новых обстоятельств».

Анжела не изменилась в лице. Ни дрожи, ни тени беспокойства.

— Конечно, инспектор. Но с одним условием.

Он прищурился.

— Слушаю.

— Вы покажете мне свое удостоверение. И дадите мне пять минут, чтобы я пригласила мужа. Бар — его по документам. Он должен быть здесь.

Мужчина колебался. Потом полез в карман пальто и вынул бумажник. Все было в порядке. Почти.

Анжела посмотрела внимательно. Имя. Подпись. Печать.

И все равно — что-то было не так.

— Подожду здесь, — сказал он. — Но не слишком долго, синьора Россо.

Анжела вышла в зал и молча кивнула одному из официантов, тот метнулся через заднюю дверь. Данте был где-то поблизости — всегда. Она знала, он поймет сигнал.

Бар продолжал жить своей вечерней жизнью. Смех, запах вина, разговоры. Но в центре этого — воздух начинал звенеть. Что-то надвигалось.

Вскоре дверь распахнулась, и Данте вошел — спокойно, но собранно. Он мгновенно оценил обстановку: мужчина в пальто, портфель, и Анжела, стоящая у стены, напряженная, но внешне спокойная.

— Синьор? — проговорил Данте. Его вежливый тон едва прикрывал холодную настороженность.

— Инспектор Рэндэл, — представился тот вновь, но Данте даже не взглянул на удостоверение.

— Странно, — сказал он. — Я звонил своему знакомому в инспекцию пару минут назад. Там не знают никакого инспектора Рэндэла. Да и проверок на этой неделе не планировалось.

Анжела скрестила руки на груди, чуть склонив голову набок. В ее взгляде больше не было любезности.

Мужчина понял, что его вскрыли. Он не потянулся к удостоверению, не попытался оправдаться. Просто посмотрел на них и хмыкнул.

— Быстро вы. Видимо, слухи о вашей осторожности не преувеличены.

— Кто тебя послал? — спокойно спросил Данте. Его голос стал тише. Опаснее.

— О, это неважно. Те, кто не хотят, чтобы ваша трогательная история длилась слишком долго. Слишком много внимания. Слишком много амбиций, синьор Карезе.

Анжела шагнула ближе.

— Угрозы теперь так маскируются? В портфелях и фальшивых удостоверениях?

— Не угроза. Напоминание. Нью-Йорк — город, где легко строить... и так же легко терять. Зачем вам враждовать, когда можно... уступить? Потихоньку свернуть лавочку. Уехать.

Данте подошел ближе. Его фигура заполнила собой полкомнаты. Он не кричал. Не шевелился. Но в нем было что-то от человека, способного сломать чужую судьбу без лишнего усилия.

— Передай своим хозяевам, что мы не из тех, кто уходит. Мы из тех, кто остается. Даже если улицы начнут пахнуть порохом.

— Тогда удачи вам, синьоры, — усмехнулся «инспектор», поднимаясь с кресла. — Она вам пригодится. Особенно в этом городе.

Он ушел. Почти бесшумно. Только портфель едва звякнул о дверную ручку.

Когда дверь закрылась, Анжела подошла к Данте, ее рука скользнула в его ладонь.

— Мы сами выбрали этот путь, — сказала она. — Нам некуда сворачивать.

— Именно поэтому, — ответил он тихо, — я сегодня впервые в жизни подумал, что нам стоит обзавестись охраной.

Анжела кивнула. В ее взгляде было что-то непривычное. Не страх. Гнев. Медленно разгорающийся огонь.

— Тогда начнем готовиться к войне. Но по-своему. Со стилем.

Они оставались в баре допоздна — проверяли запасы, заполняли счета, обсуждали, стоит ли добавить на витрину лимончелло ручной работы. Снаружи моросил мелкий январский дождь, унося с собой остатки снега и шума. Малберри-стрит затихла.

— Завтра напомню Альфио, чтобы поставил железные засовы на заднюю дверь, — пробормотал Данте, складывая бумаги. — А охрана должна выйти с понедельника.

Анжела кивнула, уже переодетая в пальто, волосы собраны, руки в перчатках.

— Осталось всего два дня, — сказала она и потянулась к выключателю у двери.

Но она не успела его нажать.

Стекло входной двери взорвалось с таким грохотом, будто в бар влетел поезд. Осколки посыпались дождем, ударив по стойке, по полу, по их лицам.

— Назад! — крикнул Данте, рванув Анжелу за руку к себе.

Она упала за барную стойку вместе с ним, в ушах звенело, а в грудь врезался дикий гул страха и адреналина. Через секунду — вторая вспышка. Кто-то бросил коктейль Молотова. Огонь пошел вверх, по шторе, лизнул меню, добрался до полок с ликерами.

Голоса снаружи — мужские, не менее трех. Один крикнул что-то по-итальянски. Другой засмеялся.

Данте вскочил. Кровь текла по щеке — рассек осколком. Он схватил металлический прут от запора задней двери и вытянул пистолет из ящика под кассой.

— Оставайся тут! — бросил он Анжеле.

Но она уже поднималась. Глаза у нее были дикие, но движения точные.

— Ты думаешь, я снова останусь и буду просто ждать в стороне? — прохрипела она. — Я с тобой, Данте.

Позади них едва не полыхала стойка, огонь отражался в бутылках, будто в витражах. Воздух наполнялся гарью и спиртом.

Они вышли через заднюю дверь. Нападавшие явно не ожидали, что их жертвы не сбегут, а выйдут на бой. Один из них стоял у переулка, поджигая еще одну бутылку. Увидев Данте, он не успел даже поднять руку. Данте ударил первым.

Анжела схватила железную трубу, что лежала у мусорного бака, и когда второй мужчина подбежал к ним, она ударила его по плечу, а затем — по ногам. Мужчина завопил, упал, выронив что-то похожее на кастет.

Третий сбежал. Или прятался. Было неважно.

Через несколько минут — вой механической сирены. Пожарные. Полиция.

Анжела стояла, прижавшись к Данте, пока языки пламени не схлынули и люди в касках не окружили остатки их бара. Ее пальто было в саже, а на лице капли крови — не своей.

— Нам не просто угрожали, — тихо сказала она. — Нас предупреждали, как на войне. В следующий раз они не будут бросать бутылки.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы следующего раза не было, — ответил Данте. — Никогда.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Март 1924 года

Весна в Нью-Йорке принесла не только запах мокрого асфальта и пыльной вишни на улицах, но и новое лицо для бара на Фронт-стрит. После нападения, случившегося всего за несколько дней до начала работы новой охраны, многое изменилось.

Дверь теперь открывалась только после короткого разговора с молодым крепким парнем у входа — не особо разговорчивым, но с взглядом, от которого у случайных зевак пропадало желание соваться внутрь. Внутри тоже чувствовалось: бар под присмотром. Мужчины в темных костюмах, на первый взгляд — обычные завсегдатаи, но Анжела видела, как они держатся ближе к задним выходам, и как косятся на незнакомцев.

Бар снова начал приносить прибыль. Местные снова приходили — сначала с опаской, потом с прежней уверенностью. Казалось, само нападение стало для некоторых еще одним доказательством, что заведение Данте и Анжелы — не просто точка на карте Лоуэр-Манхэттена, а место, где крутятся настоящие деньги и судьбы.

Анжела чаще оставалась допоздна, пересматривала списки поставок, приемки, выручку. У нее было ощущение, что еще одна ошибка — и кто-то воспользуется этим. То, что произошло, было предупреждением, не провалом.

— У тебя взгляд, как у бухгалтера с похмельем, — сказал Данте однажды вечером, опускаясь на табурет рядом. — Вижу — пересчитываешь все, даже шаги.

Она устало усмехнулась:

— Пересчитываю убытки от стекла, мебели и тишины после выстрелов.

— Больше не повторится. — Данте отхлебнул виски, не глядя на нее. — Мы не расслабимся больше. Ни я, ни ты.

— А ты... — она повернулась к нему. — Ты не жалеешь, что связался со мной?

Он молчал чуть дольше, чем следовало бы.

— Только об одном, — сказал он наконец. — Что не сделал этого раньше.

Они не говорили об этом нападении снова. Но с той ночи, когда кто-то пытался стереть их бизнес с лица города, между ними что-то утвердилось. Больше не было условностей. Они теперь не просто делили бар — они делили риск.

В баре пахло вином, теплым деревом и чем-то зеленым — то ли свежий базилик из кухонных ящиков, то ли просто весна просачивалась сквозь приоткрытое окно на заднем дворе. Было тихо, впервые за много недель. Охрана у входа, двери на засов, все столы пусты и вытерты досуха. Анжела стояла у стойки, в одной рубашке с закатанными рукавами, смотрела на зал и пыталась представить себе: сколько раз они могли не дожить до этой тишины?

— Ты знаешь, я ведь до сих пор боюсь, — сказала она вдруг, не поворачиваясь к нему. — Не за себя. За нас.

— Бояться — это правильно, — ответил Данте, появляясь у двери с кухни. — Только не вечно. Иначе зачем все это?

Он был без пиджака, в жилете, с расстегнутым воротом. Волосы чуть растрепаны — он мыл пол в задней комнате. Они теперь не делили работу на «женскую» и «мужскую», только на «необходимую» и «бесполезную».

Она повернулась к нему, держа в руках чашку — простую фарфоровую, с тонкой трещиной.

— Данте, — начала она, но сама не знала, что хочет сказать.

Он приблизился, медленно, будто знал, что если сделает шаг слишком быстро — она отпрянет.

— Мы справимся, — сказал он, — и не только с бизнесом.

В тот момент чашка выскользнула у нее из рук. Она не кричала, не дернулась — просто позволила ей разбиться о каменный пол. Звон был почти музыкальный — хруст короткой симфонии.

— Специально? — прищурился Данте, но в голосе была не угроза, а почти трепет.

— Конечно, — тихо сказала она. — Все, что я делаю рядом с тобой, — специально.

Он подошел ближе. И прежде чем она успела снова пошутить или отвести взгляд, ладонью коснулся ее щеки, другой рукой — чуть поддержал за талию. Приблизился, медленно, очень близко.

И поцеловал.

Не грубо, не жадно. Тихо, будто боялся расплескать то хрупкое, что уже начало зарождаться между ними.

Этот поцелуй был обещанием. Молчаливым и опасным. Она чувствовала вкус вина на его губах, чувствовала, как ее собственное сердце стучит слишком громко.

— Я тебя предупреждала, — прошептала она, когда отстранилась на полшага.

— И все равно поцеловал, — ответил он. — Все, что я делаю рядом с тобой...

—...ты делаешь специально? — подсказала она с улыбкой.

Он только кивнул.

Она не отстранилась. Не оттолкнула. Только медленно провела пальцами по его щеке, словно изучала карту местности, в которую собиралась войти без компаса.

— Что мы с тобой делаем, Данте? — прошептала она.

Он коснулся лбом ее лба.

— Открываем бар, — ответил он с улыбкой, в которой уже пряталось что-то слишком личное. — Идем ко дну. Или в новую жизнь. Я еще не решил.

— У нас может не быть этой «новой жизни», — сказала она, но голос ее дрогнул.

— Значит, будет эта ночь.

Он снова поцеловал ее — дольше, глубже. И в этом поцелуе уже не было осторожности. Была потребность. Риск. Честность, за которую, возможно, придется платить.

Они почти молча прошли в одну из подсобных комнат, туда, где Данте иногда оставался ночевать, когда засиживался в баре. Место было скромное: широкая кровать, деревянный стол, стопка газет на полу и запах сигар — в занавесках, в подушках, уже даже в ее рубашке.

Анжела сняла ту самую рубашку с себя сама, медленно. Он смотрел, не шевелясь, будто боялся, что если моргнет — это окажется сном. Потом подошел, провел пальцами по ее ключице, и она выдохнула — коротко и напряженно.

— Твоя кожа пахнет базиликом, — сказал он вдруг.

— Потому что я резала его для соуса.

— Наверное, я влюбляюсь в твой соус, — усмехнулся он.

Она тихо рассмеялась — так, как смеются только те, кто давно не позволял себе быть легкими.

Они ложились медленно, раздеваясь не ради спешки, а чтобы ощутить — каждый слой преграды исчезает. Мир за дверью, с его договорами, оружием, конкурентами, исчез. Осталась только комната, дышащая огнем двух сердец, и ночь, в которой они могли быть теми, кем не позволяли быть днем.

Она проснулась от тишины.

Не шума города за окном, не грохота ящиков внизу на кухне, а именно тишины. Удивительно плотной, как пуховое одеяло, растянутое между ними и внешним миром.

Когда она проснулась — за окном уже серело. Данте еще спал, с рукой, раскинутой за ее спиной. Анжела повернулась к нему и долго смотрела. На мужчину, которого не выбирала, но который, кажется, был единственным, кто действительно выбрал ее.

И, может быть, это была их единственная защита от гнетущего будущего.

Данте спал с чуть приоткрытым ртом, светлая прядь волос упала ему на лоб. Он казался моложе, спокойнее, будто ночью сбросил с себя часть того, что носил слишком долго.

Анжела медленно села, притянула простыню к груди и оперлась о стену. Комната заливалась бледным светом — чистым, почти холодным. Она посмотрела на его лицо — на скулу с бледным шрамом, на углы губ, где обычно жили язвительные усмешки. Сейчас они исчезли.

Он зашевелился, открыл глаза и увидел ее взгляд.

— Ты как будто уже сбежала от меня, — пробормотал он хрипло, но усмехнулся. — Хотя все еще здесь.

— Я пытаюсь запомнить это утро, — ответила она. — Оно может больше не повториться.

Он протянул руку, коснулся ее плеча.

— Тогда давай сделаем так, чтобы повторилось. Или хотя бы... чтобы оно было не последним.

Анжела качнула головой, и ее волосы упали на лицо.

— Ты сам сказал: у нас может быть только эта ночь.

Он сел, потянулся, опустил ноги на пол. Затем повернулся к ней и заговорил тише:

— Я сказал, что будет эта ночь. Но не сказал, что она всего лишь одна.

Она смотрела на него, и в груди что-то дрогнуло. Не от слов — от того, как он их произнес. Без обещаний. Без нажима. Просто так, будто между ними уже существовала правда, которую не нужно было облекать в форму.

— Знаешь, — сказала она, — ты по-прежнему опасный человек.

— А ты все еще прекрасная женщина, которая готова и открыть бар, и ударить в мое самое слабое место.

Он встал, подошел к окну и отдернул занавеску. За окном медленно просыпался город — серый, пыльный, живой. Крики торговцев, скрип дверей, утренние повозки. Их мир.

— Нам нужно спуститься, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня первый день, когда полноценно работает новая охрана. При гостях. Все будут на нервах. Нужно их проконтролировать.

— А мы?

Он помолчал и только тогда повернулся к ней.

— Мы с тобой будем притворяться, что ничего не изменилось.

— Получится?

— Нет, — просто сказал он. — Но попробуем.

И она, все еще обнаженная под простыней, позволила себе улыбнуться. Потому что в его голосе уже звучало то, чего не было раньше — не страсть, не страх, не напряжение, а... доверие.

И, может быть, это было опаснее всего.

К полудню на дверях заведения уже висела табличка «Открыто», но в зале царила та напряженная тишина, когда каждый звук кажется громче, чем нужно. Посетителей было немного — парочка постоянных, знакомых лиц, вечно молчаливый тип из порта, и молодая девушка, которая пришла, как всегда, за одним лишь кофе и газетой.

Анжела стояла за стойкой, наблюдая. Не просто как хозяйка — как стратег. Новая охрана держалась у стены — двое, крепкие, без излишней агрессии, но с взглядом, от которого у большинства отпадало желание устраивать разборки.

— Ты их сам выбирал? — спросила она у Данте, подойдя ближе.

Он кивнул, не отрываясь от считывания переписки на сложенном вчетверо листке — какое-то сообщение из доков.

— Один раньше работал на одного политика, второй — бывший боец. Оба молчаливые, зато с мозгами. Главное, чтобы не они начали искать себе врагов. Нам сейчас это не нужно.

— А что нам нужно?

Он поднял глаза и чуть склонил голову набок, как делал, когда хотел сказать что-то важное, но сомневался, стоит ли.

— Нам нужен порядок, Анжела. Он сделал паузу. — И чтобы никто не умер. Ни мы, ни они.

Она кивнула. Простая формула. Слишком простая, чтобы быть реальной.

К ним подошел молодой официант с тревогой в глазах:

— Там снаружи стоит какой-то тип, смотрит на дверь уже минут десять. В черном пальто. Явно не из района.

Анжела переглянулась с Данте. Он не выругался, не сжал кулаки — просто глубже вдохнул и медленно кивнул охране.

— Пойдите, погуляйте рядом. Посмотрите, с кем мы имеем дело. Без шума.

Охранники исчезли за дверью, а Анжела вновь ощутила тот знакомый прилив — напряженное, жгучее беспокойство, которое так похоже на азарт. И все же сегодня оно мешало дышать.

Данте встал рядом с ней. На нем был темный жилет, белая сорочка, закатанные рукава. Он не выглядел, как мафиози. Не выглядел даже как хозяин бара. Он выглядел, как человек, который готов сражаться — за что-то большее, чем просто прибыль.

— Ты все еще думаешь, что мы можем жить нормально? — спросила она тихо.

Он усмехнулся:

— А ты все еще спрашиваешь, когда уже давно сама в это веришь.

Спустя полчаса охрана вернулась. — Просто наблюдатель. Возможно, из конкурентов. Ушел, как только понял, что его заметили. Пока — без угроз.

Анжела подошла к зеркалу у входа, поправила волосы, губы, взгляд. — Ну что ж, — сказала она себе в отражение, — добро пожаловать в новый день, синьора Россо.

И пусть все вокруг казалось зыбким и тревожным — сегодня все было под контролем. Почти.

Вечер начал стягиваться в окна, как старая шаль — туго, с запахом дыма и сырого камня. Бар наполнялся звуками: гул голосов, позвякивание стаканов, глухие шаги на деревянном полу. Все шло так, как и должно. Без неожиданностей. Почти.

Данте что-то обсуждал с поставщиком вина в задней комнате, Анжела вернулась за стойку. Она уже почти позволила себе почувствовать облегчение, как в дверях показался человек, который сбил дыхание одним лишь присутствием.

Он не сделал ничего пугающего — наоборот, вошел медленно, будто впервые оказался в подобном месте. Высокий, с длинным лицом и глазами цвета ржавчины. Слишком хорош в костюме, чтобы быть случайным прохожим. Слишком спокоен, чтобы быть клиентом.

Анжела ощутила, как в ее теле все замерло. Она знала это лицо. Видела его — мельком, на одном из фото, которое как-то попало к Данте. Один из «разговаривающих», людей, которых обычно не приглашают в бары. Только если ты кому-то задолжал. Или если тебя хотят предупредить.

— Buonasera, — сказал он мягко, проходя внутрь.

Анжела кивнула, заставляя себя не показывать ни тени волнения. — Что будете заказывать?

— Ничего. Пока. Он обвел бар оценивающим взглядом, как будто проверяя прочность стен. — Я просто хотел посмотреть на то, о чем столько говорят.

Он подошел ближе, наклонился и прошептал, будто старому другу:

— Вы хорошо держитесь. Сложно, когда за спиной трупы, да?

Анжела почувствовала, как губы сами растягиваются в легкой, почти вежливой улыбке. — А вы всегда говорите комплименты таким тоном?

Он не ответил. Только сделал шаг назад и повернулся к выходу. — Передайте Данте Карезе, что на улицах снова кто-то шепчет. Кто-то, кому не понравилось, что он пережил зиму. И что его женщина слишком красиво улыбается чужим людям.

Дверь за ним закрылась беззвучно.

Когда Данте вышел из задней комнаты, Анжела стояла все там же, глядя в пустую точку в зеркале над стойкой. Он сразу понял, что-то произошло.

— Кто это был?

— Кто-то, кто помнит слишком много, — тихо ответила она. — И кому, кажется, очень не нравится, что мы все еще живы.