Город, который нас не помнит

Глава 11. Сказка, что почти стала былью

Ферма вдовы Карезе, округ Уэстчестер, север штата Нью-Йорк. Начало августа 1924 года

Дом был прохладным и тихим — таким, какими бывают дома, в которых привыкли рано вставать. Пахло деревом, мукой и старым железом. Анжела шла по коридору, неся Лоретту и держа Вивиан за руку. За их спинами мужчины перенесли Данте в одну из комнат — просторную, но почти пустую, с широкой кроватью у окна и большим медным умывальником в углу.

— Сюда, — коротко сказал один из сопровождающих и тут же исчез за дверью.

Анжела осталась стоять, не двигаясь, пока не услышала голос женщины.

— Пусть девочки поспят у меня. Ты — с ним. Я разберусь, если понадобится помощь.

Она повернулась. Женщина, что открыла дверь, теперь была одета в темное платье и накинутую на плечи кофту. Темные волосы — собраны в узел. Лицо — усталое, с резкими чертами, знакомыми до странного, будто вырезанными из прошлого Данте. Она казалась смутно знакомой, но Анжела никак не могла понять, где она ее видела.

— Анжела, ты не одна — сказала женщина тихо. — Мы справимся.

Анжела не сразу поняла, кто именно стоит перед ней. Лаура?

— Ты… ты его сестра?

Лаура кивнула. Сказала просто, почти буднично:

— Я не знала, жив ли он вообще. Пока не увидела его в такой вот компании. Последнее время он был не слишком общителен.

Анжела хотела сказать что-то — извиниться, объяснить, поблагодарить. Но голос застрял в горле. Вместо этого она просто передала Лауре обеих девочек. Лаура уверенно прижала одну к себе, вторую повела за руку наверх.

А Анжела осталась — у кровати.

Он был без сознания почти до рассвета. Дышал тяжело, кожей как будто уходил в землю — бледнел и становился липким, горячим от лихорадки. Рана на боку была перевязана, но кровь снова проступила сквозь бинты. Анжела зажимала ткань, молилась, вспоминала, как погиб Альдо. Только не сейчас. Только не он.

Она не спала. Просто сидела рядом. Иногда клала ладонь ему на грудь, чтобы почувствовать, как она поднимается. Снова. И снова.

На следующее утро, когда солнце стало заливать окна, дверь открылась. Вошла Лаура — с чашкой в одной руке и миской в другой.

— Ты даже не переоделась, — сказала она негромко.

— Я не могла… оставить его, — хрипло ответила Анжела.

Лаура поставила все на прикроватный столик. Наклонилась, глядя на брата.

— Он упрямый. Всегда был. Даже умирать не станет просто так, — слабо усмехнулась она.

Анжела попыталась улыбнуться, но губы не слушались. У нее тряслись пальцы. Лаура села рядом. Несколько секунд — молчание.

— Мне казалось, что я его уже потеряла, — прошептала Анжела. — А потом — снова нашла. И теперь... снова теряю.

— Ты не теряешь, — тихо сказала Лаура. — Вы просто идете рядом через самую трудную часть пути.

Анжела сжала его руку.

— Спасибо, — наконец сказала она. — За то, что впустила. За то, что... не отвернулась.

Лаура кивнула.

— Он мой брат. Даже если он стал не тем человеком, каким я его помнила. Даже если стал чужим. Я вижу, что он все еще живой. А ты… ты — единственная, кто вернул ему лицо. Не просто имя.

Они снова замолчали. Где-то наверху рассмеялась Вивиан — звонко, детски. Потом — топот босых ног по деревянному полу. Звуки жизни в доме, полном призраков.

Лаура встала, посмотрела на Анжелу чуть мягче:

— Я покажу тебе ферму, когда он проснется. Нам надо будет все обсудить. Здесь безопасно, но это не навсегда. Ты понимаешь?

Анжела кивнула. Да, она понимала.

Но пока — они остались здесь.

Он очнулся не сразу.

Анжела заметила это не по движению — по дыханию. Оно стало глубже, чуть реже. Затем он слабо пошевелил пальцами. Веки дернулись.

— Данте… — позвала она почти беззвучно, наклоняясь ближе.

Глаза открылись медленно. Сперва без фокуса. Он щурился от света, будто и вовсе не верил, что способен снова его видеть.

— Энджи?.. — голос хриплый, еле различимый.

Она сразу взяла его за руку. Сильнее, чем собиралась.

— Я здесь. Все хорошо. Мы в безопасности.

Он моргнул. Попытался посмотреть по сторонам, но не смог повернуть голову. Брови чуть сошлись, на лице появилась гримаса боли.

— Не двигайся. Лежи, слышишь? Ты потерял много крови.

— Где… мы?

— Ферма. За городом. Тут безопасно. С тобой все будет хорошо. Обещаю.

Он прикрыл глаза, но не заснул. Несколько секунд просто молчал. Потом:

— Девочки?..

— Наверху. Спят. Лаура с ними.

Пауза. Его губы чуть дрогнули.

— Лаура…

— Да, — прошептала она. — Твоя сестра. Она здесь. Она приютила нас.

Снова молчание. Долгое. Тяжелое. Словно между прошлым и настоящим натянулась нить — тонкая, но способная выдержать вес памяти.

— Прости, — наконец выдохнул он. — Я должен был увести вас раньше.

Анжела покачала головой. Наклонилась, прижалась лбом к его руке.

— Нет. Ты сделал все, что мог. Все, Данте. Ты спас нас. Спас.

Он слабо сжал ее пальцы. Взгляд снова стал яснее, живее. Немного.

— Это был… конец?

— Почти, — сказала она. — Но потом начался новый день.

Он чуть усмехнулся. Губами, не глазами.

— Значит, мы еще живы.

Она посмотрела на него. На его изможденное лицо, на то, как он все еще держит ее руку — слабо, но с верой. И выдохнула:

— Да. И пока мы живы… все еще может быть.

Он не ответил. Только закрыл глаза. Но в этом жесте не было боли или слабости — только облегчение.

Они пережили ночь. А значит, могли жить и дальше.

Лаура зашла на кухню, когда часы только что пробили полдень. В руках у нее была корзина с зеленью и молоко в стеклянной бутылке. Она ловко расправилась с фартуком, отряхнула подол и кивком указала Анжеле на стул.

— Садись. Ты с утра толком не ела.

— Я не голодна, — отозвалась та, но села.

Лаура расставила все по местам. Сама тоже села, сложив руки перед собой. Она не выглядела уставшей, но в ее лице чувствовалась та внутренняя усталость, что приходит не от работы, а от множества прожитых выборов.

— Данте спит?

— Да. Его лихорадило ночью, но к утру температура спала.

— Хорошо. Он сильный. Если выкарабкался из того, что мне описал Томазо — выкарабкается и дальше.

Анжела кивнула. Помолчала. Потом спросила:

— Скажи… о нас кто-нибудь знает? Что мы здесь?

— Нет. Томазо привез вас окольными путями. Никто не видел. Ферма далеко от дороги, соседи нас не беспокоят. Местные и так считают меня чудачкой — вдова, одна, с лошадьми и курами, сама себе на уме.

Она усмехнулась.

— Это мне на руку.

Анжела улыбнулась в ответ, но быстро снова стала серьезной:

— А в городе? Что говорят?

Лаура перестала смотреть в окно. Посмотрела прямо на нее:

— Имя Данте больше не звучит. Как будто его и не было. Все внимание теперь на Грациано, он спешит забрать то, что осталось. Бар твой уже не ваш. Людей Альдо и Джино — почти никого. Кто-то перебежал, кто-то исчез. А кто не исчез — те либо мертвы, либо… лучше бы исчезли. Как твой муж…

Анжела побледнела.

— Его убили, Лаура. Просто так. Как будто он был пылью.

— Он был не просто так, — тихо сказала Лаура. — Но ты же знаешь, в какой игре он играл. Там не бывает простых смертей. Или честных.

— А Данте? Он тоже играл в это?

Лаура покачала головой. Ее голос был твердым:

— Данте играл, чтобы выжить. Сначала — мы все. Потом — вы. Вы были его последним шансом выбраться. И он выбрал вас.

Они снова замолчали. Только где-то в доме скрипнула половица — старый дом дышал, будто тоже слышал этот разговор.

Анжела чуть подалась вперед:

— Сколько у нас времени?

Лаура ответила не сразу. Сняла со стола чайник, наполнила две кружки. Одна с простым травяным настоем, пахнущим мятой и сушеными яблоками.

— Пока Данте не встанет на ноги — вы здесь. Потом решим. Тут тихо. Но тихо не вечно. Люди приезжают, спрашивают. Не прямо — косвенно. Ты знаешь, как это бывает.

Анжела кивнула. Она знала.

Лаура посмотрела на нее чуть мягче:

— Но пока вы под моей крышей — никто вас не тронет. Обещаю.

И это была не просто вежливость. Это было обещание — фермерское, упрямое, тяжелое, как сама земля, на которой стоял этот дом.

Пахло яблоками. Свежими — с дерева — и сушеными, разложенными на решетке у окна. Комната была полутемной: шторы прикрывали солнечный свет, не давая жаре проникнуть внутрь. За открытым окном лениво тянулся ветер, колыхая белую занавеску и донося с собой звуки — ржание лошади, щелканье досок, редкие шаги по гравию.

Анжела сидела на краю кровати, держа в руках миску с водой и сложенное полотенце. Данте, сжавшись под одеялом, спал неровно, его лицо еще оставалось бледным, а щетина подчеркивала тень на впалых щеках. Но дышал он глубже. И уже пару раз открывал глаза.

Она заменила компресс и мягко коснулась его лба.

— Ты дома, — шепнула. — Все хорошо. Мы живы.

Он не ответил, но пальцы слегка шевельнулись под одеялом — будто услышал.

Позже, когда солнце перевалило за полдень, Анжела услышала голос Лауры. Та разговаривала с кем-то у двери — быстро, коротко. Потом послышались шаги на лестнице, и женщина вошла в комнату с чашкой бульона.

— Ему нужно поесть. Хоть пару ложек.

Анжела взяла чашку. Лаура поставила руку ей на плечо.

— Он крепкий. Но не железный. Не гони. Пусть сам вернется.

И ушла, оставив их вдвоем.

Первое, что услышала Анжела — был сиплый голос:

— Ты все еще здесь?

Она вздрогнула. Данте лежал, приоткрыв глаза, смотрел на нее мутным, но теперь уже осознанным взглядом. Их предыдущий разговор явно стерся из его памяти.

— А ты, — ответила она, — все еще жив. Чудо.

Он попытался улыбнуться, получилось криво.

— Где мы?

— У твоей сестры.

Он моргнул. Долго.

— Лаура…

— Она тебе не сказала «я же говорила» — но было близко.

Он усмехнулся, но тут же закашлялся. Анжела подняла его и поднесла ложку с бульоном к губам.

— Пей. Не геройствуй.

Он повиновался, отпив немного. Потом прошептал:

— Девочки?

— Спят. В соседней комнате. Лаура устроила их рядом со своей спальней. Вивиан не отпускает медвежонка ни на минуту.

— Спасибо, что не бросила, — хрипло сказал он.

Она смотрела на него внимательно:

— Я думала, ты умер у меня на руках. Я ехала в этой машине и не знала, дышишь ли ты.

Он закрыл глаза, в его лице отразилась боль, не физическая — та, что копится внутри, когда слишком многое случилось, и нет слов, чтобы все объяснить.

— Я не могу вернуть тебе Альдо, — прошептал он. — Не могу вернуть вам то, что было. Все, что могу — это…

— Жить, — перебила она. — Быть. Не исчезать, как остальные.

Он открыл глаза. Глубокий, уставший взгляд, но живой.

— Я не исчезну.

Она взяла его руку — костлявую, но все еще сильную — и впервые за много дней почувствовала, что, возможно, действительно есть еще что-то впереди.

— Тогда давай начнем с малого, — сказала она. — Поправляйся. И расскажи мне, наконец, все.

Он кивнул. И, может, впервые за все время — по-настоящему — уснул.

Воздух был густым и прохладным — один из тех августовских вечеров, когда жара наконец отпускает, уступая место прохладным росам и запахам земли. Легкий ветер колыхал траву на склоне, где за домом начинались яблоневые деревья. Фонарь над крыльцом светил тускло, словно устал за день, но его хватало, чтобы видеть — ступеньки, старый качающийся стул, тонкую фигуру Лауры в вязаной кофте.

Данте вышел осторожно, держась за перила. Двигался он медленно, но уже без посторонней помощи. Белая рубашка висела на нем свободно — Лаура дала одежду умершего мужа, потому что одежда брата была изрезана и в крови. Волосы отросли, щеки все еще впалые, но глаза снова были его — внимательные, цепкие, думающие.

— Смотри, кто у нас воскрес, — произнесла Лаура без приветствия.

Он усмехнулся, чуть хрипло, и сел рядом на ступени. Некоторое время они молчали — слушали звуки деревни: сверчков, хруст веток под чьими-то лапами в темноте, тихий скрип ветра в чердачных ставнях.

— Спасибо, что приютила, — сказал он, глядя вперед.

— Не приютила бы я — Анжела меня сожгла бы взглядом, — ответила она спокойно. — Да и ты бы все равно сюда приехал. Мы оба знали.

Он чуть покачал головой:

— Я не знал, что ты осталась здесь. Думал, ты уехала обратно. В Сиракузы.

— Уехала. А потом вернулась. После смерти отца. Дом был в запустении, но земля — хорошая. Работы много. Молчания еще больше.

Она сделала паузу, потом повернула к нему голову.

— Я думала, ты погиб, Данте. Тогда, год назад.

— Почти.

— Я получила письмо от кого-то из ваших. Сказали, ты исчез. Без следа. Что тебя, может, нашли федералы, а может — свои же.

Он ничего не ответил. Только взглянул на небо — в тугую чернильную пустоту, где звезды прятались за облаками.

— Я молилась, чтобы ты был жив, — сказала она тише. — Но потом начала молиться, чтобы ты не вернулся.

Он посмотрел на нее. Лаура говорила спокойно, как будто констатировала погоду.

— Потому что знала: если ты вернешься — это значит, что все стало совсем плохо.

— Все стало плохо, — согласился он. — Но не так, как ты думаешь.

Она фыркнула:

— Уверена, ты расскажешь. Рано или поздно. Хотя я не уверена, что хочу знать.

Данте помолчал. Потом спросил:

— Ты видела детей?

— Лоретта уже обошла кур. Вивиан — та еще командир. Они в порядке. Но... они ведь думают, что ты их дядя? Не новый муж мамы?

Он кивнул.

— Лучше так. До поры.

— До какой поры?

— Когда они смогут вынести правду. Или когда нам уже будет нечего терять.

Лаура прикрыла глаза. Поджав губы, она медленно выдохнула:

— Я тебя не сужу, брат. Но ты притащил к себе на голову бурю. Ты и сам знаешь.

Он не стал спорить. Только тихо произнес:

— Я не мог оставить их. Ни ее, ни детей.

— Я знаю. Потому и впустила. Но не забывай — здесь, на ферме, у нас мир. Пока что. А ты пришел с огнем.

Он кивнул, и в его лице промелькнула тень, не страх — скорее, память.

— Поэтому я остался жив.

— Чтобы принести еще больше огня?

Он посмотрел на нее.

— Чтобы однажды этот огонь стал светом.

Они замолчали. Над головой прошумела сова, унесшись в темноту. Где-то далеко залаяла собака.

Лаура встала первая.

— Не знаю, брат, станет ли он светом. Но у тебя есть шанс. И, может быть, именно Анжела — твой единственный путь не стать таким, как все мы думали.

Она ушла в дом, оставив его одного. Данте остался сидеть на крыльце. И, может быть, впервые за долгие годы не думал ни о мести, ни о планах. Только о том, как пахнут яблоки, когда ты жив.

День был тихим — ленивое солнце просачивалось сквозь занавески в доме, пахло хлебом, который Лаура пекла с утра, и высохшими яблоками на чердаке. За окнами слышался шелест травы и шелест детских голосов.

Данте нашел их под раскидистой сливой — Лоретта сидела, скрестив ноги, и что-то рисовала на земле палочкой. Вивиан копалась в траве, будто искала клады. Обе были босые, в простых платьицах, которые Анжела за ночь подшила из старых наволочек. На щеках — пыль, в глазах — любопытство.

Он подошел медленно, все еще прихрамывая. Девочки подняли головы.

— Привет, — сказал он.

Вивиан вспыхнула улыбкой и кинулась к нему:

— Дядя Данте!

Он подхватил ее на руки — легко, как раньше, и почти сразу почувствовал, как больно отозвалось в боку. Но виду не подал.

— Осторожно, — тихо выдохнул.

— Ты снова болеешь? — нахмурилась она, заглянув ему в лицо.

— Уже лучше, малышка. Я почти как новый.

Лоретта тем временем молча поднялась. Подошла ближе, внимательно смотрела на него. Ее взгляд был серьезнее, чем у матери.

— Мама сказала, ты теперь с нами останешься, — произнесла она спокойно.

Он кивнул.

— Если вы не против.

— Мы не против, — сказала Вивиан, уткнувшись носом ему в шею. — Ты пахнешь как папа.

Эти слова словно прошли сквозь него. Он медленно опустил девочку на землю и опустился на корточки перед ними.

— Послушайте, — начал он, глядя сначала на Лоретту, потом на Вивиан. — Я не знаю, насколько вы понимаете, что происходит. И, может, пока вам не нужно знать все. Но одно я должен вам сказать точно.

Обе смотрели на него, затаив дыхание.

— Я не просто пришел на пару дней. Не просто в гости. Я здесь, потому что хочу быть с вами. Помогать вам. Защищать. Быть рядом. Всегда. Насколько это возможно.

Лоретта прищурилась:

— А мама не против?

— Мама знает. И я с ней говорил. Мы многое пережили. И теперь... мы вместе. Как семья.

Вивиан подалась вперед:

— А ты умеешь доить коров?

Он усмехнулся:

— Научусь.

— А стрелять умеешь?

— Умею.

— А лошадь? — спросила Лоретта. — Ты умеешь ездить верхом?

— Лучше, чем спать, — ответил он с легкой улыбкой.

Девочки переглянулись. Потом Лоретта вдруг сказала:

— Тогда ты можешь остаться.

Он засмеялся — по-настоящему, впервые за много месяцев. Звук прозвенел среди деревьев как звон колокольчика.

Вивиан снова прыгнула к нему и обняла за шею:

— Только не уезжай, ладно?

— Не уеду, — пообещал он. И на этот раз — не лгал.

Анжела стояла, опершись ладонями о деревянный перила, и смотрела на то, что происходило у старой сливы. Данте сидел в траве, окруженный дочерьми, и что-то рассказывал им, сдерживая улыбку. Вивиан обнимала его за шею, Лоретта — наблюдала с обычным для нее упрямо-серьезным видом. Он отвечал им мягко, неторопливо, как будто все в этом мире — вся война, вся кровь, вся боль — остались по ту сторону шоссе.

Анжела не слышала слов, но видела жесты. Слышала, как девочки смеются. И как он смеется — не так, как раньше, в баре, с другими мужчинами, не иронично, не затаенно. А легко. Тихо. Почти юношески.

Где-то позади скрипнула дверь. Шаги. Запах пыли, хлеба и ромашкового мыла.

— Они будто знали его всегда, — сказала Лаура, подойдя к ней. В руках у нее был поднос с двумя чашками — пар поднимался от свежезаваренного чая. Она поставила поднос на перила и замерла рядом. — А он — будто всю жизнь мечтал вот так сидеть с ними под деревом.

Анжела молчала. Слов не было. Только это странное чувство внутри — и тепло, и страх одновременно. Как если бы кто-то снял с нее броню, а под ней оказалась живая, дрожащая кожа.

— Прости, но я должна спросить, — вдруг тихо сказала Лаура. — Ты его правда любишь?

Анжела напряглась. Сердце будто споткнулось.

— Я… — она запнулась. — Все случилось так быстро. Мы встретились всего год назад.

— Быстро — не значит неправда, — заметила Лаура. — Но ты ведь только похоронила мужа. У тебя — дети. Он — Данте. Не самый простой человек.

— Я знаю.

— И ты все равно… здесь.

Анжела медленно выдохнула. Подняла глаза.

— Я не искала этого, Лаура. И сначала боролась. Себя ненавидела. Но Данте… он был рядом, когда все остальные отвернулись. Он не спрашивал, не осуждал. Он знал, что я сломана, и все равно остался.

Лаура кивнула. Молча. Долго смотрела на деревья за оградой.

— Я не против вас, — сказала она наконец. — Но мне страшно за него. Он раньше не позволял себе слабостей. Ты — его слабость. И сила тоже, наверное. Но он из тех, кто ради любимых — пойдет до конца. Даже если этот конец его сожжет.

Анжела ответила не сразу.

— Тогда я постараюсь быть тем, ради чего стоит остаться живым.

Лаура чуть улыбнулась — не мягко, но по-своему тепло — и протянула ей чашку чая.

— У нас тут не сказка. Но если вы оба решили остаться — ферма выдержит. Она многое уже видела.

Анжела приняла чашку. От горячего фарфора стало чуть легче.

А в саду, под сливой, Данте вновь засмеялся — будто вспоминая, как это делается.

К вечеру дом затих. Лишь ветер шуршал в кронах, да где-то за конюшней кряхтел старый петух, которого, по словам Лауры, никто не мог заставить замолчать. Вивиан заснула у Анжелы на руках, Лоретта — рядом, с рукой, уткнувшейся в ее локоть. Сначала она не хотела отпускать мать, цеплялась пальчиками за подол, но потом Данте, появившись в дверях, просто сказал: «Я подожду ее снаружи» — и Лоретта кивнула, будто поняла что-то важное.

Теперь они сидели на ступенях крыльца. Старая плетеная корзина с подсушенным мятным сеном, два одеяла, по чашке травяного отвара. Анжела не спешила говорить. Данте тоже молчал. Слышно было, как по доскам ползет прохлада, как старый дом дышит своим ночным дыханием.

— Я боялся, что не доеду, — сказал он наконец. — Когда в машине… Все плыло. Только ты и девочки — как будто светились, держали меня. Даже когда глаза закрыл, все равно знал: ты рядом.

— Я была, — тихо ответила она. — И буду.

Он кивнул. Медленно.

— Я так много не сказал тебе… — Он провел рукой по лицу, будто хотел стереть с себя усталость. — Про Италию. Про отца. Про людей, которых убил. Про тех, кто умер рядом со мной. Я хотел, чтобы ты знала только хорошее. Хотел быть мужчиной, которому можно доверить жизнь. А стал тем, от кого приходится прятаться.

Анжела положила ладонь на его руку.

— Ты — тот, кто вытащил меня из ада. Не надо делать вид, будто это ничего не значит.

Он посмотрел на нее — как будто впервые за долгое время по-настоящему.

— Я не святой. Я был в грязи по горло. Иногда — и по шею. Но когда увидел тебя в том баре… Я почувствовал, что все может быть иначе. Что я могу быть другим.

— А хочешь быть другим?

Он замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Ради тебя. Ради Лоретты, Вивиан. Ради себя, наверное, тоже. Только, может, поздно уже?

— Нет. Пока ты жив — не поздно.

Ветер качнул занавеску у приоткрытого окна, и по дереву рядом с домом пробежала тень. Данте взял ее за руку, медленно, будто не был уверен, позволено ли.

— Что будет дальше, Анжела?

— Я не знаю, — ответила она честно. — Мы на ферме, временно. Нас ищут. Но впервые за все это время мне не страшно. Потому что ты здесь.

Он опустил взгляд. Его пальцы — натруженные, с тонкими шрамами — переплелись с ее.

— Ты спасла меня. Хотя никто не просил тебя.

— Потому что я люблю тебя, — просто сказала она. — Не за прошлое. Не за обещания. За то, кто ты со мной. С нашими девочками.

Он тихо выдохнул — будто отпустил что-то, что давно держал внутри. Потом прижался лбом к ее плечу и замер.

— Тогда я буду жить. Ради тебя. Ради них. Даже если придется каждый день начинать заново.

Анжела закрыла глаза. Сдавленный ком подступил к горлу, но она не позволила слезам выйти. Только сжала его пальцы крепче.

Впереди было все — неизвестность, страх, борьба. Но в эту ночь, среди полей и запаха мяты, они были вдвоем. И этого было достаточно, чтобы выжить.

Где-то вдалеке над сараем кричала сова, а в окошке сеновала медленно гас свет керосиновой лампы. Лаура оставила ее на ночь — «чтобы девочки не пугались, если проснутся», сказала она.

Анжела долго сидела рядом с Данте, прижавшись плечом к его боку. Он был укутан в одеяло, а в руках держал холодную пустую чашку. Иногда он покашливал — тихо, сдержанно, будто не хотел пугать ее. Рана еще болела.

Она долго молчала, прежде чем решилась.

— Данте… Он повернулся к ней. — Спроси. — Кто убил Альдо? — Она не смотрела ему в глаза. — Я знаю, ты тогда сказал, что не ты… но если не ты… то кто?

Он помолчал. Долго. Настолько, что она почти решила, что ответа не будет. Но потом услышала:

— Я не убивал его. Это правда. Но я знал, что он задолжал. Слишком многим. Слишком много. Он влез в долги, думая, что его семья — его защита. Что имя Россо все еще значит что-то в Нижнем Манхэттене. Он тяжело вздохнул. — Он начал пить. Играть. Обещал вернуть — всем и каждому. Но в мафии слово ничего не стоит, если ты не платишь. Особенно таким, как он.

— Кто? — тихо повторила она.

— Карелло. И еще один человек из Чикаго. Имя тебе ничего не скажет, но… они действовали быстро. Он исчез вечером. Его тело нашли утром. Это была демонстрация. Для других. Не для тебя. Не для девочек. И уж точно не для меня.

Анжела сжала зубы. Горечь вновь подступила к горлу, но уже без прежнего гнева. Страх, боль, растерянность — все смешалось. Только тишина рядом с ним держала ее на плаву.

— Почему ты мне тогда не сказал?

— Потому что боялся потерять тебя. А потом — потому что уже любил.

Она повернулась к нему, и в ее взгляде было все: боль, смятение, благодарность. А потом — покой. И он понял: сейчас или никогда.

Данте глубоко вдохнул, морщась — рана давала о себе знать. Но он не отвел взгляда.

— Я больше не хочу жить между. Между вчера и завтра. Между кровью и обещаниями. Между страхом и желанием. Он достал из кармана куртки маленькую коробочку. Простую, деревянную. Видно, что хранил давно.

Анжела замерла.

Он открыл ее. Внутри — кольцо. Неброское, старинное, с выцветшим камнем, но в нем было что-то живое. Как память.

— Это было мамы, — сказал он. — Она носила его до самой смерти. Потом — Лаура, когда выходила замуж. Он протянул кольцо к ней. — А теперь — если ты согласна — ты.

Анжела закрыла глаза. Ее дыхание стало прерывистым, сердце билось, как у девчонки.

Она кивнула. Сначала едва заметно. Потом — тверже. — Да, Данте. Да. И кинулась в его объятия.

Он чуть вскрикнул — от боли, не удержал стон. — Прости! — испуганно выдохнула она, но он уже улыбался, стиснув зубы, но искренне.

— Если из-за тебя я снова порву швы, я не против, — прошептал он. — Ну тогда держись.

Она накрыла его губы поцелуем. Долгим, теплым, полным всего: страха, боли, любви, новой надежды. Он был слаб, ранен, уставший. Но в этот момент — живой. Настоящий. И принадлежал только ей.