(Не)рождественское Чудо Адской Гончей

Глава 6. Шина

— Ты хочешь убить его? — Шина внезапно очень обрадовалась, что они решили поужинать в отеле. Слова вырвались гораздо громче, чем она планировала, а такое в ресторане говорить не стоит. — Это… мрачновато. И незаконно. Эм, очень незаконно.

Я звучу как испуганная подружка в каком-то второсортном боевике, мелькнуло у нее в голове, едва слова сорвались с языка. Сердце бешено колотилось. Ей хотелось убедить себя, что она ослышалась, что это какая-то ошибка, но выражение лица Флинса не оставляло места для самообмана.

— Я не хочу этого делать. Но я не вижу другого выхода. — Флинс уставился на озеро. Солнце село, и огни города лишь слегка касались пара, поднимающегося над водой, создавая впечатление, будто что-то там, снаружи, окутывает город. Выражение его лица стало скрытным. — Когда Кейн сменил Паркера, я подумал — все, конец. Новый альфа, чистый лист. Но моя адская гончая не успокоится, пока я с ним что-нибудь не сделаю.

— Сделать что-нибудь — не обязательно должно означать убийство, хотя, — сказала Шина, и Флинс вздрогнул.

— Я должен быть уверен, что он не вернется и никому не навредит. Ты сама видела, что он сделал с твоими тетками. И… если я не остановлю его, боюсь, я не смогу удержать свою гончую от того, чтобы она стала опасной для всех вокруг.

Сердце Шины упало, пока Флинс рассказывал, как вела себя его адская гончая последние несколько месяцев. Как она бросалась на тени, неадекватно реагировала на малейшие проступки.

— Все прекратилось, как только я сложил пазл. Паркер был причиной, по которой моя гончая буйствовала. Она не могла добраться до него, поэтому переносила свою потребность восстановить справедливость на любого, до кого могла дотянуться. — Его губы сжались в мрачную линию. — Мне не нравился тот, кем я был под контролем Паркера, и не нравился тот, кем я становился, когда гончая хотела загнать каждого бедолагу, который случайно кого-то толкнул или, черт возьми, дернул собаку за хвост. Любую мелочь. Мне тоже не нравится мысль о… о том, что я должен сделать. Но я знаю, что это мой долг. Паркер позаботился об этом, когда сделал меня тем, кто я есть. Может, когда я покончу с этим… я обрету покой. — В его голосе звучала горечь.

Шина придвинула стул ближе к нему, морщась от внезапной судороги в ноге. Он замер, когда она прильнула к нему, а затем резко, будто боясь, что она отстранится, обнял ее.

Он уткнулся лицом в ее волосы и глубоко вдохнул.

— И я буду защищать и тебя тоже. Это правильно. Знание, что ты в безопасности, принесет мне покой.

— Должен быть другой путь. — В животе у нее завязался холодный узел. Ее пара, предназначенная судьбой, не может быть убийцей. Неважно, как загнан в угол чувствовал себя Флинс или как мучился из-за того, что с ним сделал Паркер — а это была отдельная, зловонная куча дерьма, по которой Шина едва сдерживалась, чтобы не ударить кулаком, — альтернатива должна была найтись.

Но это не просто потому, что я была в тепличных условиях, да? В конце концов, ей никогда не приходилось иметь дело ни с чем подобным тому, через что прошел Флинс. Она была овечьим оборотнем из огромной, сверхопекающей семьи, которая справилась с худшим, что жизнь могла ей подкинуть, прежде чем она научилась ходить.

До сих пор.

Я думала, найти свою пару должно было все упростить, ввнезапно подумала она, и стыдливый жар залил ее глаза. Она вслепую, отчаянно попыталась нащупать внутри свою овцу. Несмотря на ее обычную пугливость, она всегда была рядом, когда Шине было тяжело, а сейчас ей как никогда нужны были ее успокаивающее, шерстистое присутствие.

Но ее не было.

— С моей овцой что-то не так, — вырвалось у нее.

Руки Флинса напряглись вокруг нее. Боже, это было последнее, что ему нужно было — он только что выложил душу, а она все переводит на себя.

Не стоило ничего говорить. Чертова драматическая королева, слишком остро на все реагирует.

*Что ты имеешь в виду под «что-то не так»?* Голос Флинса был напряженным, и связь пары скрутилась в груди у Шины.

*Это ничего. Мне не следовало…* Мышцы ее бедра свело судорогой.

— Ай!

Она вскрикнула от боли и вцепилась в бедро. Раньше, когда нога болела, ей удавалось удержаться от прикосновения, но теперь она впилась пальцами в край повязки, словно пытаясь сорвать ее. Сорвать повязку, а вместе с ней — эту обжигающую боль и… и…

Холодную, пустую тишину внутри нее, где всегда была ее овца, с тех пор как она себя помнила.

Страх пополз вверх по ее позвоночнику. Она чувствовала, как он ползет по связи пары, холодный и истощающий, но не могла его остановить.

— Я знаю, говорила раньше, что все в порядке, но это… не так. Я не знаю, почему моя овца не испугалась, когда Паркер загонял меня в огненную ловушку, но она реально запаниковала, как только он укусил меня, а сейчас она… со мной вообще не гово ит. А моя овца никогда не бывает такой тихой. Так что что бы сейчас ни происходило… я боюсь. Очень боюсь и… и теперь я чертовски разболталась, и это не поможет, да, и… и часть меня спрашивает, зачем я вообще рассказываю тебе все это, потому что я бы никому дома не сказала, если бы боялась, или была слабой, но… ты моя пара. Я должна рассказывать тебе такое. Да?

— Да. — Голос Флинса звучал так, будто его горло было полно камней. — И ты не слабая. Никто не может так думать.

— Я чувствую себя слабой. — Ей казалось, будто тело сжимается, становится хрупким и ломким под удушающим белым халатом. Она намеренно не стала как следует одеваться, потому что думала, что знает, куда заведет этот вечер. Какая же это была шука… — И я ненавижу это. — Она сглотнула, ее губы плотно и несчастно сжались. — Ненавижу чувствовать себя такой же слабой и бесполезной, какой меня все считаю.

Флинс осторожно положил руку на ее ногу, где перевязанный укус был прикрыт ее халатом.

*Шина…* Флинс приподнял ее голову, чтобы она посмотрела ему в глаза. Они были серо-голубыми, без следа огня адской гончей. *Ты не слабая. С тобой происходит то, что ни один оборотень, ни один человек не должен переживать. На тебя напала адская гончая. Разве ты сама не говорила о том, что нужно быть снисходительнее к себе, когда переживаешь плохое?*

Она сглотнула, ее горло внезапно пересохло. *Это был совет для тебя, а не для меня. Я…*

Нога пульсирующе заныла, и сознание заполнили образы. Стремительный бросок гниющей черной шерсти. Тяжелый, сладковатый смрад, будто от неделями разлагавшейся твари, перевернутой в кипящей серной воде. Ее овца, пытающаяся бежать. Когти, скребущие землю. Зубы. Зубы, казавшиеся слишком большими для впалой пасти твари, сверкнувшие вблизи, челюсти, разверзшиеся, как вход в туннель…

— К черту все это, — пробормотала она и приподняла халат, чтобы добраться до повязки. Она сорвала ее. — Меня уже кусали раньше. Ни один укус не болел так долго. Что-то не так.

— Нет, не может быть…

Они оба замолчали.

Рана была чистой. Она начала покрываться корочкой, что объясняло часть этой скребущей, зудящей боли, но что-то явно было не в порядке.

Темные линии расходились в стороны от трех четких отметин на ее ноге.

— Нет, — прошептал Флинс, его голос охрип.

— Похоже на инфекцию. — Голос Шины звенел в ее ушах, напряженный и гнусавый. — Но она не могла так быстро стать такой плохой, да? Она… горячая…

Она замолчала. Лицо Флинса стало пепельно-серым. Он провел тыльной стороной ладони по глазам, словно пытаясь стереть увиденное.

— Она выглядела точно так же, как моя, — сказал он. Его голос был таким же пепельным, как его лицо, он поднял одну руку, чтобы дрожащей пройтись по ряду шрамов на шее и плече. Шина замечала их раньше, но теперь она догадалась, без его слов, что это такое. Следы укуса. — Я думал, что умираю. В глуши, атакованный диким зверем. Я ничего не знал о регенерации оборотней. Не знал об оборотнях вообще. Я думал, что истеку кровью, и, кажется, серьезность раны ускорила превращение, потому что Риза укусили только за руку, и его адская гончая проявилась лишь через недели… Тебе не нужно это слушать, — резко свернул он с темы. Он с силой прижал основание ладони ко лбу и простонал. Его голос сорвался на мучительную хрипоту. — Мне следовало увести нас обоих оттуда в тот момент, когда появился Паркер. Если бы я действовал быстрее, я мог бы уберечь тебя. Я потратил время на драку, когда должен был — мне так жаль, Шина. Я не спас тебя.

Он убрал руку, лежавшую на ее ноге. Золотой шнур в ее груди натянулся, будто физический контакт питал его, а теперь он из последних сил пытался преодолеть разделяющее их пространство.

Шина схватила его руку и переплела с ним пальцы.

— Но ты сказал, что это невозможно. Я уже оборотень, — сказала она, и слова отозвались эхом в ее ушах.

Глаза Флинса выглядели преследуемыми.

— Ты можешь найти свою овцу?

Она попыталась. Боже, как она пыталась. Но внутри нее не было ничего, кроме пустоты… и запаха дыма.

Ее плечи напряглись.

— Как это вообще возможно? Моя овца это как… — Она размахивала руками, будто буквально пыталась подобрать нужные слова. — Боже, я не знаю. Моя кузина Ароха как раз увлекается всей этой духовной ерундой. Она отражение моей души и часть ее… Как можно получить новую часть души? Или, если это отражение, оно меняет тебя полностью?

Она остановилась. Флинс стал серым, его лицо выглядело как череп в свете, просачивающемся через окно. Она сглотнула.

— Я не имела в виду — очевидно, ты не изменил, кто ты есть, когда стал оборотнем-адской гончей…

— Я не знаю, права ты или нет. — Его лицо все еще было застывшей маской из резких черт, но голос звучал странно мягко. Шина притянула его ближе, и он двинулся неохотно, будто его мышцы были так же парализованы, как лицо. — Мне было восемнадцать, когда Паркер превратил меня. Я только что потерял родителей, дом, в котором вырос… Я не знаю, тот ли я человек, что и тогда. Иногда он кажется другим человеком.

Шина обвила его руками.

— Не говори так. Я несу чушь, не обращай на меня внимания.

Он вздрогнул в ее объятиях, один раз, затем обмяк и повернулся к ней. Он положил голову ей на плечо и прошептал так, что его дыхание зашелестело в ее волосах:

— Возможно, ты права.

— Я никогда ни в чем не права, — быстро сказала она.

— Но если ты права, это первый раз, когда я по-настоящему рад, что Паркер превратил меня. — Он поднял голову, и она посмотрела вверх и увидела, что он смотрит на нее, странный, беспомощный взгляд в его глазах. — Потому что то, кем я являюсь сейчас, — твоя пара.

Кожа вокруг его глаз собралась в лучики, когда он смотрел на нее. Мягкие, нежные морщинки, которые стерли более жесткие линии. Затем он улыбнулся — кривая, неуверенная улыбка счастья, заставшая Шину врасплох.

Она коснулась его щеки, где глубокая линия с одной стороны рта превратилась в ямочку.

— Если я твоя пара из-за того, что случилось, тогда все это того стоило, — сказал он, его голос дрожал. — Стать адской гончей. Быть под контролем Паркера. Если бы он никогда не превратил меня, меня бы здесь не было. Я бы никогда не встретил тебя. Я предпочел бы быть этим и твоим, чем чем-либо еще.

— Ты только что встретил меня, — возразила она. Слабо. Ее сердце билось слишком сильно, чтобы полностью отбросить его слова.

— И я уже знаю, что ты храбрая, и что ты бросишься в горящее здание, чтобы спасти свою семью, и что… что ты обдумываешь вещи больше, чем думаешь. — Он смахнул прядь волос с ее лица, и его пальцы задержались на линии ее челюсти. — Связь пары — это магия. Это невероятно. Но лучшая ее часть — то, что она означает, что я смогу узнать тебя лучше.

Шина никогда не хотела сбежать больше.

Это было слишком. Она хотела бежать, куда глаза глядят, найти куст, чтобы спрятаться за ним, или яму, чтобы провалиться в нее, и оставаться в укрытии, пока не сможет разобраться со всеми своими чувствами. Флинс хочет узнать ее лучше? Он считает ее храброй?

Всю жизнь с ней обращались как с маленькой и ненадежной. Беспомощным людям вроде нее не нужно быть храбрыми — им нужно убраться с дороги и позволить кому-то другому о них позаботиться.

Она так долго хотела доказать, что все, кто считал ее маленькой и слабой, ошибались, но она не ожидала, что это сработает. Она не ожидала, что кто-то посмотрит на нее и увидит, что она больше, чем все говорили.

Даже ее пара.

К своему ужасу, она почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Не плачь, — сказал Флинс, его собственный голос дрогнул. — Мысль о том, что я буду рядом, не так уж плоха, правда?

Золотая нить, которую Шина все еще крепко держала в сердце, дрогнула. Она поняла: он так же напуган всем этим, как и она. Большой страшный волк так же тревожно хочет все сделать правильно.

Боже, она так не хотела сказать что-то не то и заставить его передумать.

Шина прижалась к нему еще ближе и поцеловала его ключицу. Его объятия стали крепче.

— По крайней мере, мы знаем, где мы стоим. Вместе.

Он поднял одну из ее рук, и его губы коснулись ее костяшек. Теплая волна разлилась от этого прикосновения по всему ее телу — долгое, медленное распрямление, настолько отличное от того, что она ощущала раньше при возбуждении, что ей потребовалась секунда, чтобы опознать это чувство. И когда она опознала, это было похоже на распахивание штор в полном свете дня. Никаких нервов, никакой тревоги, что она поступает неправильно или вот-вот опозорится, — только желание и яркая, золотистая уверенность внутри, что это желание взаимно. Единственной фальшивой нотой был комок пустоты глубоко в ней.

— Вместе, — сказала она, вдыхая его мужской запах. — Что, черт возьми, играла вселенная, поселив нас на противоположных концах света?

— К черту вселенную, — зарычал Флинс. — Я нашел тебя. Ты моя.

Пока я не превращусь.

Холод затопи жилы Шины. Она, должно быть, напряглась, Флинс замер, его взгляд приковался к ней. Она облизала пересохшие губы и прошептала слова, вонзившиеся в ее сознание, словно ледяные копья:

— Это правда, да? Мы просто ждем, пока это не возьмет верх. И тогда он сможет контролировать меня, как контролировал тебя. Н-не говори мне, что этого не случится, — выжала она, когда он открыл рот. — Я чувствую это. Там, где раньше была моя овца. Есть эта… часть меня внутри, в которую я не могу заглянуть. Ее границы болят. Они горят. Как порез, в который попала инфекция. — Она облизнула губы. — Что это и есть, да? Инфекция.

Вирус, захватывающий ее душу и превращающий ее в нечто иное. Отбирающий часть ее самой, которую она наполовину терпела, наполовину ненавидела так долго, что лишь сейчас поняла: все, что она к ней чувствовала, — это любовь.

Флинс выглядел так, будто изо всех сил пытался сохранять спокойствие. Он провел рукой по лицу. Огонь вспыхнул в его глазах, всего на секунду, и он зажмурился.

— Я знаю! — пробормотал он мучительным голосом, и Шина поняла, что он обращается не к ней. У нее сжалось сердце. Она только что фактически сказала его адской гончей, что это — недуг, которого никто не хочет… что было неправдой, ведь это часть Флинса, а Флинс — все, чего она хочет. Но если она сама изменится, то изменится и то, чего она хочет…

— Мне следовало знать, что лучше не идти против него. — Голос Флинса был пуст от всех эмоций. — Я никогда не сбегал. Не по-настоящему. И теперь он поймал и тебя.

Он встал и сделал глубокий, дрожащий вдох.

— Ты права. Это инфекция. Мы должны лечить ее как инфекцию. Если есть хоть какая-то надежда, что ты сможешь поправиться… — Он оборвал и покачал головой, коротким, резким движением, которое дернуло за сердце Шины. Она знала, что это значит. Стоп. Даже не думай об этом, чтобы не искушать судьбу. — Он вцепился мне в шею, и я быстро превратился, но твоя рана… она такая маленькая. Может, вы с овцой сможете ее победить. Покой и обильное питье. Вот что нужно. Будем ждать

— Нет. — Сердце Шины подкатило к самому горлу. Паника, охватившая ее в первую секунду осознания, исчезла, сменившись свирепостью, которую она в себе не узнавала.

Она подошла к Флинсу и взяла его лицо в свои ладони. Его кожа была теплой, а щетина, колючая как наждачная бумага, — шершавой под ее пальцами. Он был уставшим, потрясенным и так же близок к краю, как и она.

И он был ее.

Внутренний свет вспыхнул в ней так ярко, что на мгновение она перестала чувствовать онемевшую пустоту глубоко в груди. Она сосредоточилась на связи пары, вливая в нее всю свою новообретенную ярость и все остальное, что чувствовала. Радость от первой встречи с ним, восхитительную растерянность, то, как ее даже не смутило, что они бросились в объятия друг другу посреди чертового пожара, — да, как же это было нелепо. Насколько же большего она хочет и как боится потерять все эти едва наметившиеся мечты.

Флинс простонал и прижался лбом к ее лбу. Их дыхание смешалось, в то время как свет излился из золотого шнура, связывающего их, переполненный ее чувствами.

— Ты мой, — сказала она, ее голос дрожал. — И я твоя. Сейчас, прямо сейчас, я только твоя. Я не собираюсь проспать то, что может быть единственным временем, которое у нас есть вместе.

— Но Паркер…

— Если я изменюсь, то он все равно настигнет нас, что бы мы ни делали, да? А если нет, нам все равно придется столкнуться с ним, чтобы остановить его от причинения вреда другим.

Флинс неохотно кивнул.

— Я не хочу тратить время на бегство. Или отдых. Если это наш единственный шанс… — Она поцеловала его, и неторопливая, томная жажда, пробудившаяся в ней от первого прикосновения, вспыхнула с новой силой. Срочность заструилась по ее жилам, и когда Флинс заколебался, она едва не застонала вслух. Может, в других обстоятельствах это и смутило бы ее, но сейчас, здесь, у нее не было времени об этом думать. Она не хотела терять ни секунды.

Она снова поцеловала его, а его пальцы впились в ее талию. Он ответил на поцелуй, но опять чего-то не хватало. Он сдерживался.

*Разве это не должно помочь сформировать связь пары? Сделать ее сильнее?* Она была уверена, что слышала это где-то. Или слышала слухи об этом, по крайней мере. Это, вероятно, было так же реально, как и все остальное, что люди говорили о том, как работают оборотни. Как то, что…

Она по привычке потянулась мыслями к своей овце, чтобы разделить с ней воспоминание. Ее сознание ударилось в пустоту, и она отпрянула.

Флинс замешкался. *Я тоже хочу тебя.* Его телепатический голос был скован заботой, осторожностью и… о боже, да… тем же отчаянным желанием, что чувствовала она. *Но я не знаю, хорошая ли это идея.*

*У меня никогда в жизни не было хорошей идеи. Раньше это меня никогда не останавливало,* пошутила Шина. Ее мысленный голос звучал срывающеся. Она хотела его так сильно, что было больно.

Она положила ладони ему на грудь. Тонкая ткань пахла стиральным порошком, а под ней он пах чистотой, мужественностью и чем-то хорошим. Ее не волновало, что он говорил о своих неудачах — он потерял так много из своей жизни из-за жестокости своего дяди-изверга, и если она не могла убедить его, что самобичевание из-за того, что он не оправился сразу после освобождения, не делает его плохим, то хотя бы могла показать ему, что это не меняет ее мнения о нем.

Легкий, едва уловимый запах гари коснулся ее ноздрей, когда она притянула его ближе, но это напоминание о пережитом лишь усиливало ее желание. Судя по выражению его глаз, он чувствовал то же самое.

Он положил свои руки поверх ее. *Я не знаю, сколько у нас времени,* признался он. Его стыд из-за того, что он недостаточно знал о процессе превращения, чтобы успокоить ее, был очевиден. *Я тоже не хочу тратить его впустую. Но я не хочу потерять тебя из-за своих собственных эгоистичных желаний. То, чего я хочу здесь, не должно иметь значения. Ты заслуживаешь лучшего, чем…*

— Эй. — Она опустила голову, пока ее губы не оказались так близко к его, что она почти могла почувствовать его вкус. *Что мне нужно сделать, чтобы было очевиднее, что я тоже этого хочу?*

Он поцеловал ее, как утопающий, хватающий глоток воздуха.

Ее руки все еще лежали на его груди — в идеальном положении, чтобы толкнуть его на диван, но она так потерялась в головокружительном поцелуе, что он успел перехватить инициативу. Он подхватил ее, одной рукой обхватив за корпус, а другой крепко держа за бедро, и отнес к кровати.

Он уложил ее, целуя до тех пор, пока уже ей самой не потребовалось глотнуть воздуха. Он потянул за подол ее футболки, и она пробормотала протест.

— Это нечестно, — выдохнула она и почувствовала, как его вопрос коснулся ее сознания. — Ты же не снимал одежду, когда превращался в прошлый раз. А у меня даже шанса не было полюбоваться.

Флинс фыркнул от удивления. Он уткнулся лицом в ее плечо и поцеловал ее в затылок, но оставил ее рубашку в покое.

Шина провела пальцами по его воротнику. Она расстегивала пуговицы одну за другой, сдерживая порыв поцеловать его грудь. Она хотела видеть его. Всего. Если это их единственный раз вместе, она хотела запомнить как можно больше.

Под рубашкой он был поджар, мышцы упругие и твердые под ее кончиками пальцев. Его сердце билось, отдаваясь в ее прикосновении. Старые шрамы пересекали его ребра. Шина замерла, пальцы скользнули по их краям. Оборотни могли заживать со шрамами, но для этого требовалось куда более серьезное повреждение, чем для людей. Чтобы у Флинса было столько шрамов…

— Не надо, — мягко сказал он. Она посмотрела на него, и он пояснил: — Я чувствовал, как ты размышляешь. Я не хочу, чтобы ты о них беспокоилась.

— От этого не становится лучше, — проворчала она. Возможно, он не хочет, чтобы она беспокоилась о Паркере, но она могла соединить точки и понять, чего он не говорит. Даже туповатая¹⁷…

Холод омыл ее. Была ли она все еще туповатой овцой-оборотнем? Эти вспышки гнева, странная пустота внутри — что, если ее овца уже ушла, навсегда, а она просто не заметила?

Флинс одной рукой поймал ее лицо и повернул к себе. *Ты все еще ты,* послал он ей, и связь пары загудела от заботы. *Пока у нас есть это.*

Конечно. Она, должно быть, все еще туповатая, раз забыла об этом. Холод отступил, когда он снова поцеловал ее, и на этот раз, пока она пыталась справиться с его джинсами, она уже не могла оторваться. Пуговица туго поддавалась, и она чуть не зарычала прямо в его губы, пытаясь расстегнуть ее. Как только она поддалась, Флинс стянул джинсы и сбросил их с кровати. Его руки не теряли времени, скользя по ее бедрам и подбираясь опасно близко к тому, чтобы полностью отключить Шине все чувства.

Она провела пальцами под резинкой его боксеров, и он застонал. Он прижался к ней, бедрами совершая порывистые движения, срывая под нос тихую брань, но не говорил ей ни «быстрее», ни «медленнее» — ни одного из тех импульсов, что она чувствовала на краю их связи. Твердый изгиб его возбуждения давил на нее. Она отлично представляла его размер, но все равно глаза ее округлились, когда она стянула с него трусы.

Что бы Флинс ни уловил через связь пары, заставило его зарычать и притянуть ее ближе.

— Связь пары или нет, — зарычал он. — Ты моя. Я никому не позволю забрать тебя у меня.

Его дыхание было горячим на ее шее. Когда он целовал ее, все ее тело трепетало. Она хотела замедлиться, она хотела ускориться — она хотела всего и сразу.

— Ох… — Она провела одним пальцем по его груди — от ключицы до глубокого изгиба бедра — и остановилась на, как она надеялась, безумно коротком расстоянии от его члена. Он застонал, прижимаясь к ней, и она сжалилась, обхватив пальцами его толстую длину. Жар пульсировал у нее между ног.

Она запрокинула его голову, один палец под подбородком.

— Твоя очередь.

Его глаза потемнели от желания.

— Значит ли это, что ты закончила разглядывать?

Шина прикусила губу.

— Да?

Он потянул за ее халат, расстегнул пояс, снимая пушистую ткань дюйм за дюймом.

— Тогда моя очередь.

Обычно в такой момент ее охватывало бы ужасное чувство неуверенности в себе. Время и обстановка располагали — она должна была бы корчиться от стыда, что не оправдает его ожиданий насчет грациозной женственности. Но она чувствовала странную, невероятную уверенность. Даже легкого предчувствия, будто она ждет, когда грянет гром, не было.

Она сказала себе, что это потому, что Флинс уже видел ее голой, но дело было не в этом. Тогда в этом не было ничего сексуального.

Может, причина была в выражении предельной сосредоточенности на лице Флинса. Он заставлял ее чувствовать себя настолько особенной, что разочаровать его было невозможно. Или…

*Шина.* Голос Флинса коснулся ее сознания, как особенно насмешливый ветерок. *О чем бы ты ни думала, перестань.*

— Что?

Он коснулся места между ее бровей, и она осознала, что хмурилась. Она расслабилась и… о боже, наконец-то что-то нормальное… покраснела.

— Ладно, — сказала она, слегка запнувшись на словах, — тогда я перестану думать о том, как ты потрясающий.

— Это о чем ты думала, прежде чем отвлеклась?

Она сильнее покраснела.

— Откуда ты знаешь, что я отвлеклась?

Он не ответил вслух, но связь пары завибрировала, будто по ней дернули за струну.

Ох, черт. Вот оно. Гром грянул. Она так была занята самовосхвалением за то, что не ведет себя как полная идиотка, что угодила прямиком в ловушку собственного мозга.

Она приподнялась, чтобы он мог снять халат с ее плеч, теперь она опустилась, так же быстро, как и ее желудок.

— Мне правда жаль, — сказала она, — и… я не шутила, потому что не отношусь к этому серьезно, я…

Она надеялась, что он почувствует правду через связь пары. Ох, черт побери. Что еще он может через нее чувствовать? Если он узнает, какая она на самом деле неудачница…

— Перестань, — сказал он снова и поцеловал ее. Это, наконец, сошло с рельсов ее мозг. Как бы то ни было кратко, подумала она, и Флинс издал звук, который мог быть сдавленным смехом. — Вижу, мне придется лучше постараться, чтобы занять тебя, — сказал он. Его голос был низким рыком, полным обещаний.

— Что ты…

Он прижал ее запястья к матрасу. Возбуждение пронзило основание ее позвоночника. Она уже чувствовала всплеск его голода раньше, но это…

Он сдерживался. Ради нее, потому что она просила не торопиться. И теперь она поняла, что вовсе не этого хотела.

Она отпустила все. Все, что сдерживала, все стены, что выстраивала вокруг себя. Если это их единственный шанс быть парами друг для друга, то она хотела всего его.

Зрачки Флинса расширились, пока вокруг краев его глаз не осталось лишь намека на небесно-голубой. Их темнота притягивала Шину, черный огонь, грозивший поглотить ее. Который она хотела, чтобы поглотил ее.

Он приподнял ее и поцеловал так страстно, что она потеряла всякое ощущение того, где находится. У нее еще кружилась голова, когда он двинулся вниз, жадно оставляя поцелуи на ее шее и груди. Он слегка прикусил один сосок, и она ахнула. Было больно, но… приятно.

— Все в порядке? — спросил ее Флинс, и она, черт возьми, надеялась, что он увидел ее кивок или почувствовал ее абсолютное да телепатически, потому что сейчас она не была способна говорить. Должно быть, так и было, потому что следующим, что она почувствовала, был его голос, рычащий *Хорошо* в ее сознании, и его руки на ее бедрах.

Огрубевшие подушечки пальцев скользнули по нежной коже ее бедер и ягодиц, лаская ее. Она застонала, когда он провел одним пальцем между ее ног и обнаружил, что она уже мокрая. Он дразнил ее, добавив еще палец, целуя ее плечо. Легкий укус, ожог зубов на коже заставил ее содрогнуться.

Шина готова была закатить глаза и отдаться чувствам, но, черт возьми, ей нужно было приложить усилия.

Она хотела, чтобы этот момент запомнился Флинсу так же ярко, как и ей.

Она мягко перевернула его на спину. Он позволил, хотя теперь, после того как она ощутила его голод, каждое его движение казалось сжатой пружиной едва сдерживаемой силы. У нее перехватило дыхание, когда она оседлала его, почувствовав под собой его сильное, твердое тело.

Его член уперся ей во внутреннюю поверхность бедра, она потерелась о него, опускаясь ниже, и Флинс зарычал, послав по связи пары волну острой нужды. Когда она обхватила его рукой, прилив его желания был так силен, что ее собственное тело ответно сжалось.

Он был… большим. На этом она остановилась. Измерения не могли передать тяжелую, плотную полноту его члена в ее ладони, то, как его пальцы впивались в простыню, пока она ласкала его. Или как ее сердце екнуло, наполовину в трепете, наполовину в возбуждении, при мысли о том, чтобы принять его внутрь.

В сознании тут же замаячил тревожный вопрос: Он не будет слишком большим, да? Да ладно. Вселенная создала нас друг для друга, наверняка она позаботилась, чтобы мы подходили друг другу…

Она резко обрубила эту мысль, не дав ей развиться — серьезно, ее мозгу иногда нужен был поводок — и подняла взгляд на Флинса.

Если раньше видеть голод в его глазах было для нее почти невыносимо, то теперь его выражение почти сломало ее иначе. Его дикая, собственническая страсть никуда не делась, но смешалась с той уязвимостью, которую, как ей казалось, она мельком увидела, когда отстранилась от него в доме своих тетушек.

Тогда она не вообразила это. Несмотря на его силу и мощь, и лицо мужчины действия, которым он прикрывался, под этим он был таким же человеком, как и она. Или… как бы то ни было.

Звуки, которые издавал Флинс — полузадушенные вздохи, глубокие стоны в горле, — когда она взяла его член в рот, отдавались эхом вдоль ее позвоночника. Она работала языком и руками, пока его бедра не оторвались от кровати в судорожном толчке.

Она бы продолжила, но его пальцы коснулись ее плеча, и одного взгляда в его глаза было достаточно, чтобы понять — он долго не продержится.

Она выпрямилась и поцеловала его, прижимаясь всем телом. Он двигался навстречу, словно уже знал каждую пядь ее тела, где касаться, где сжимать и держать. Они лежали бок о бок, лицом к лицу. Ее дыхание сперло, когда она закинула ногу ему на бедро.

Слова были не нужны. И это было кстати. У нее их не осталось. Только нужда, и желание, и свет связи пары, струящийся между ними, как река из звезд.

После, вся изломанная, измученная и одновременно более умиротворенно-счастливая, чем когда-либо прежде, Шина с трудом добралась до душа и залезла под струи. Через неопределенное время она встряхнулась, сгоняя дремоту, и кое-как выбралась обратно.

Полотенца в отеле были огромными и пушистыми. Она завернулась в одно и вернулась в спальню.

— Ты идешь в постель? — спросил Флинс из клубка одеял, в котором она его оставила. — Или я могу уйти на диван…

Икота смеха удивила ее.

— Думаю, уже немного поздно для этого.

Ее смех перетек в медленную улыбку, которую Флинс тут же отразил. Тепло разлилось по ее телу, как рассвет, — и так же быстро растаяло.

Она не хотела идти в кровать. Она не хотела спать. Внутри была пустота, одиночество, какого она, без своей овцы, и представить не могла. Ее мир рушился, и Флинс был единственной надежной опорой, за которую она могла ухватиться. Он появился из ниоткуда, волшебный оборотень, какого она отродясь не видывала, и спас ее жизнь.

Но дело было не только в этом. Да, связь пары ударила ее, как молот, и секс тако́го калибра ей еще не доводилось испытывать. Но под всей этой магией, судьбой и сопутствующей ерундой Флинс был человеком. Человеком, который ей нравился. Его улыбка, его доброта, то, как он слушал ее, даже узнав, что она — всего лишь крошечная овца. Проблески мягкости под суровой внешностью. Ей хотелось узнать его лучше, понять его привычки, что он любит, а что нет, каков он по утрам. Храпит ли он. Стесняется ли храпа, если храпит. Нравится ли ему, когда чешут за ухом в облике адской гончей.

И она бы узнала, если бы не угодила прямо в ловушку Ангуса Паркера.

Она не знала, сколько времени у нее осталось, но если она ляжет сейчас, все — конец. Часы, растраченные на сон. Ее тело не заботило ее желание бодрствовать. Истощение уже тянуло ее вниз, и даже держать глаза открытыми было почти непосильным усилием.

Рана на ноге болезненно ныла под тяжестью тела. Почему сейчас она болела сильнее, чем раньше? Флинс говорил, что останется шрам, и внезапно она была этому рада. Даже если этот укус — причина всех ее бед, он будет напоминать о нем. О том, как бережно, с какой нежностью он ее обрабатывал и перевязывал. О прикосновении его пальцев к ее коже. О том, как их взгляды встретились, и она поняла, и увидела то же самое чудесное, внезапное осознание в его глазах. Не могло быть, чтобы они не были предназначены друг для друга — как иначе объяснить, что они тут же набросились друг на друга с поцелуями, даже не подумав, что они, вообще-то, посреди пожара, и, возможно, сейчас не лучшее время вести себя как школьники за спортзалом. Он, может, и великолепный огнедышащий зверь, но где-то в глубине души он такой же идиот, как и она.

Может быть, если бы они не были так идеальны друг для друга, она бы не оказалась в таком положении.

Должно быть, она напряглась или послала по связи пары дрожь той боли, что была в сердце, потому что Флинс мгновенно насторожился. Он приподнялся на локте, его глаза светились, как тлеющие угли.

*Что случилось?*

Шина подошла и мягко толкнула его обратно, а затем нашла место, чтобы свернуться калачиком у его бока. Он был теплым и твердым, и она собиралась быть, черт возьми, взрослой по этому поводу, сказала она себе, и не плакать.

— Мне страшно, — призналась она.

Его рука скользнула вверх по ее боку и остановилась на ее плече.

— Я с тобой, Шина. Что бы ни случилось. — Его дыхание прервалось, затем он добавил: — Я был один, когда впервые превратился. Ты — не будешь. Обещаю. Случись это завтра или через несколько дней, я буду рядом.

Ее глаза закрылись. Ошибка. Она все еще искала правильные слова, когда сон наконец одолел ее. Последней мыслью в ее сознании было: Если я проснусь завтра и буду частью стаи Паркера…

Она поставила стену вокруг этой мысли, и сон утащил ее вниз.

Ее разбудили не слова, а чувство. Как будто огонь разжигался внутри нее.

Она дернулась и проснулась.

Флинс все еще крепко спал, его черты были расслаблены, и Шина вдруг поняла, как глубокие морщины на лбу и вокруг рта старили его. Она замерла, отчасти чтобы не потревожить его, отчасти чтобы сосредоточиться на странном потрескивании под собственной кожей.

О, нет. О, нет, нет, нет.

Жар бушевал внутри. Тот внутренний загон, где раньше обитала ее овца, вздыбился, клокоча и извиваясь, словно котел, готовый выплеснуться через край.

— О, Боже, — ахнула Шина, когда она исчезла в облаке сернистого желтого дыма. — Нет!