Отец парня. Ты моя страсть

Глава 75

Роман

Повязки тянут кожу, как чужая ладонь – холодная и упрямая. Я пытаюсь пошевелить щекой и понимаю: щека не моя. Или моя, но с другими правилами.

Запах здесь стерильный до тошноты. Хлор. Пластик. Лекарства. Никаких гор. Никакой пыли. Никакой крови на камнях – только белые стены и тишина, которая иногда громче крика.

Я лежу и считаю секунды по каплям. Кап. Кап. Кап. Как будто время можно убедить идти быстрее, если смотреть на него достаточно пристально.

Дверь открывается тихо. Не врач – он. Степан.

Я узнаю шаги раньше, чем слышу голос. Он старается входить так, будто не тревожит. Как будто я хрупкий.

Смешно.

– Как самочувствие? – спрашивает он, и в этом «самочувствии» слишком много смыслов.

Я не отвечаю сразу. Поворачиваю голову – медленно, потому что любое движение отзывается внутри тупой болью, будто кто-то под кожей оставил камень.

– Не нравится мне это слово, – говорю наконец. Голос хрипит. Сухой. Не мой. – «Самочувствие». Как у бабки на лавке.

Он делает вид, что не замечает. Садится на стул, кладет на колени папку. Папки у него всегда как оружие: закрытые, тяжелые, в них то, что может убить.

– Врач доволен. Давление ровное. Температура нормальная. – пауза. – Повязки пока не трогают. Снимают через пару дней.

Через пару дней.

Я смотрю в потолок, будто там написано, кто я теперь.

– Ты за этим пришел? – спрашиваю.

Он молчит секунду. Слишком длинную.

Я уже знаю, что он пришёл не за этим.

– Ром… – начинает он осторожно.

Я улыбаюсь одним уголком губ. Тем, который еще слушается.

– С каких пор ты стал таким вежливым, Стёпа?

Он не улыбается в ответ.

– С тех пор, как каждый неверный шаг может угробить сразу несколько жизней, – говорит спокойно.

Вот оно.

Я поворачиваю взгляд на него. Глаза у него, как всегда, ровные. Но в них напряжение. – Говори.

Он вздыхает, достает телефон. Не показывает сразу, как будто дает мне шанс отказаться.

– В сеть попало, – произносит. – Про Аню. Про беременность. Журналисты. Толпа у подъезда. Сергей увёз её к себе, чтобы спрятать.

Я лежу. Слушаю. И чувствую, как где-то внутри, под бинтами и таблетками, поднимается не боль – ярость. Тихая. Чистая. Очень холодная.

– Попало, – повторяю. – И ты… узнал об этом когда?

Степан смотрит прямо.

– Вчера.

– Вчера, – киваю медленно. – А мне ты говоришь… сейчас.

Он не оправдывается. Он всегда так. На него можно злиться – он выдержит. Даже если это несправедливо.

– Я не хотел, чтобы ты увидел это в таком состоянии, – говорит он. – После операции.

Слово «операции» ударяет отдельно. Будто напоминает: ты ещё даже не видел, что они с тобой сделали.

Я резко выдыхаю. В груди тянет.

– А ты думал, я не увижу? – спрашиваю тихо. – Ты думал, я останусь удобным «мертвым» еще месяц? Еще два? Пока вы там… живёте?

Впервые за разговор у него дергается скула.

– Я думал, ты должен встать, – говорит он так же ровно, но голос становится жестче. – Ноги, голова, сердце. Чтобы ты не сорвался и не умер на первой же эмоции.

– На первой эмоции? – я почти смеюсь. Получается мерзко. – Степа, у меня эмоции уже кончились. Осталось только решение.

Он молчит.

Я тяну руку к телефону. Пальцы дрожат, но не от слабости, от желания добраться до правды, как до горла.

– Не надо, – говорит он, и это впервые звучит как просьба.

– Не надо – что? – спрашиваю. – Видеть, как мой сын женится? Или видеть, как мою женщину возят по городу под охраной, потому что кто-то решил сделать из неё новость?

Он сжимает челюсть.

– Сергей не делает из неё новость. Он её спасает.

– Спасает, – повторяю. – А от чего?

Я смотрю на него в упор. И понимаю: он знает. Он давно знает. Просто не может сказать вслух.

– От мира, – отвечает он, как будто это объяснение.

Я тяну телефон к себе и включаю экран.

Новости подгружаются быстро. Слишком быстро.

Чужие заголовки, чужие слова, чужие «источники». Фотографии, сделанные украдкой. Машина. Пальто. Чёрная фигура Сергея. И где-то рядом – она. Моя Аня. С капюшоном и таким лицом, будто ей хочется исчезнуть.

Я не читаю всё. Мне хватает одного:

«Савин-младший готовится к свадьбе?»

Слово «свадьба» врезается в виски.

Я слышу, как кровь шумит в ушах. Слышно даже сквозь бинты.

– Это… – начинаю и не заканчиваю.

Степан тянется, будто хочет забрать телефон, но не решается.

– Пока только слухи, – говорит он быстро. – Но… да. Он сделал ей предложение. Она тянет, но сейчас, после этой истории… –

– После этой истории, – перебиваю. Голос у меня низкий, опасный. – После того, как ты «не хотел, чтобы я видел». После того, как вы решили за неё.

Я смотрю на Степана. И понимаю: ему страшно не за себя. За Сергея. За неё. За то, что я сейчас сломаю не мебель – судьбы.

Я делаю вдох. Медленный. Глубокий.

– Почему ты мне не сказал сразу? – спрашиваю тихо.

– Потому что ты бы потребовал ехать, – отвечает он честно. – И поехал бы. И я бы тебя не удержал.

– А надо было удерживать? – спрашиваю. – От чего, Стёпа? От моей жизни?

Он не отвечает. Потому что ответа нет.

Я закрываю глаза на секунду. Внутри темнота, но в темноте – ясность.

– Слушай внимательно, – говорю. – Я не поеду к ним сейчас.

Степан напрягается, будто не верит.

– Не потому что я согласен, – добавляю. – А потому что я хочу вернуться так, чтобы у меня были руки. Ноги. Лицо – какое бы оно ни было. И голова, которая не развалится от первого зеркала.

Я открываю глаза.

– И потому что сперва я закончу с Баратовым.

Слово произношу спокойно, как диагноз.

Степан смотрит внимательно, будто проверяет: это угроза или план.

– Я работаю, – говорит он тихо. – Но давить нужно аккуратно.

– Аккуратно, – повторяю и впервые чувствую улыбку настоящую – без радости. – Мы и будем аккуратно. Мы будем давить так, чтобы он сам попросил воздуха.

Я делаю паузу.

– А потом, – добавляю, – мы поговорим о свадьбе.

Степан молчит.

Я вижу: он понял, что это не «поговорим». Это будет война. Только не на улицах и не в газетах.

– И еще, – произношу. – Ты больше не решаешь за меня, что мне можно знать.

Он выдерживает взгляд.

– Хорошо, – отвечает. – Но и ты не решаешь за себя, что ты железный. Ты ещё слаб.

– Я не железный, – говорю. – Я злой.

В палате снова становится тихо. Кап. Кап. Кап.

Степан встаёт, подходит к двери, но на пороге оборачивается:

– Если Сергей спросит напрямую… что мне говорить?

Я смотрю в потолок.

Пальцы сжимаются на простыне.

– Пока – туман, – отвечаю его же словами. – Скажи ему: туман.

Он кивает и выходит.

А я остаюсь.

С телефоном в руке.

С чужим лицом под бинтами.

И с одной мыслью, которая бьётся ровно, как капля в системе:

они там уже строят новую жизнь.

Значит, у меня осталось меньше времени, чем я думал.