Пари на сводную

Глава 13. Ксения

Мне больно за Славу. Не знаю точно, что там у них за разговор был с отцом, но насколько я поняла, мой парень дал ему понять, что мы теперь вместе. И Максим Леонидович резко отреагировал.

Более того, он прямо-таки бдит теперь, чтобы мы лишний раз с его сыном наедине не оставались. Ещё и маму мою подключил: она теперь дома сидит. А в универе нам со Славой постоянно кто-то мешает — не намеренно, просто там слишком много людей. Хотя мы и находим моменты для уединений, конечно же, но их становится чертовски мало. Сразу после занятий отец звонит сыну и то загружает его какими-то делами, то просто разговаривает с ним: но в основном, чтобы убедиться, что Славе на работу пора. А потом звонит и туда, контролирует, чтобы пришёл. Даже не сознаёт, что этим своеобразно позорит его, создавая имидж не способного самого контролировать свой график папенькиного сынка.

Мне невыносимо это всё наблюдать. Не зря я замечала, что Славу будто всё время что-то гложет где-то глубоко внутри, куда он предпочитает не заглядывать. Теперь понятно, что. С таким отношением отца к сыну неудивительно. Я бы тоже переживала, будь у меня так.

В общем, в таких условиях мне лишь мельком удаётся разузнать у парня, почему его отец так себя ведёт. Отвечает Слава неохотно и без подробностей. Говорит, что да, Максим Леонидович теперь в курсе наших отношений и против них.

— Боится, что я на тебя плохо повлияю, — с кривой и невесёлой усмешкой выдавливает Слава, а потом, на мои дальнейшие расспросы и заверения, что его отец несправедлив, неохотно поддерживает разговор односложными фразами, очень быстро переведя тему.

Я, конечно, не настаиваю на этой. Хотя внутри уже разрывает от горечи за Славу и возмущения одновременно. Всё-таки его отец и вправду несправедлив к сыну. Как вообще так можно! Ладно с квартирой предпочёл меня (а как ещё назвать тот финт с тратой всех накопленных денег на моё обучение?), но считать, что Слава меня может испортить или вообще недостоин… Это уже слишком.

В тот же вечер я не выдерживаю и прямо заявляю Максиму Леонидовичу, что люблю Славу и считаю его самым лучшим. И что если его отец не способен понять, какой чудесный у него сын, то это проблемы исключительно родителя. И нас они никак задевать не должны.

Я даже сама удивляюсь, как меня распирает и как легко с губ срываются слова любви. Да-да, не о влюблённости, симпатии, а именно любви. Хотя самому Славе об этом пока не говорила. А потому аж замираю, застигнутая врасплох собственными словами. Но на Максима Леонидовича при этом смотрю серьёзно, всем своим видом давая понять, что не намерена это всё терпеть.

Но он только ухмыляется как-то добродушно и словно бы грустно, головой слегка качает.

— Хорошая ты девочка, — мягко сообщает. — А сын мой, раз такой чудесный, пусть сначала докажет, что тоже тебя любит. Тогда не буду против.

Слегка теряюсь: была настроена на конфронтацию, а не на такой тёплый голос, дающий понять, что не так уж Максим Леонидович враждебен. Он говорит так, будто ему просто важно убедиться, что у Славы серьёзные намерения. И это было бы даже мило, если бы не оставалось несправедливым. Мы вообще-то с парнем уже больше месяца встречаемся, пусть и украдкой, и за всё это время он обходится со мной исключительно бережно. Дарит мне вкусняшки, цветы, устраивает приятные сюрпризы, делает всё, чтобы я улыбалась. При этом мы только целуемся: Слава не предпринимал ни единой попытки затащить меня в постель. А при желании ведь такое было возможно. Хотя бы на той же перемене, раз уж за нашими посещениями строго следили. Или хотя бы лапать он мог бы откровеннее. Ведь хочет меня, причём сильно — чувствую всякий раз, иногда даже без поцелуев или объятий.

— Он уже доказал, — наконец беру себя в руки и твёрдо возражаю. Даже жёстко, несмотря на тон Максима Леонидовича. Это со мной он мягкий, а к Славе несправедлив и строг. — Я в этом не сомневаюсь.

— Мне нет.

Фыркнув с такого спокойного и уверенного заявления, скрещиваю руки на груди. А с какой стати Слава должен душу обнажать и что-то там доказывать ему? Это наши с ним отношения, и никого третьего не касаются. Даже если этот третий — родитель. Решение всё равно принимать лишь нам двоим: мне и Славе.

— А вас это и не касается, — мой голос чуть звенит от эмоций: не привыкла вообще вот так спорить, тем более, со старшим и всё ещё уважаемым мной человеком. — Простите, но это так, — неловко добавляю, отведя взгляд.

— Давно пора на «ты», — не теряется Максим Леонидович, будто и не замечает моей враждебности. — В общем, ты тоже меня прости, Ксюш, но я своего решения не меняю. Славе тоже можешь так и сказать, он поймёт.

Слава даже не знает об этом разговоре. Или Максим Леонидович думает, что это я с подачи его сына тему завела? Если так, то отец Славы совсем его не знает. И это прискорбно.

— Ты несправедлив к нему, — с болью заявляю, всё-таки перейдя на «ты».

И в самом деле, больше месяца он мне уже вроде как тоже второй отец. Пусть и погибшего папу не заменит никогда, но тоже не чужой.

Максим Леонидович как будто смущённо улыбается и вздыхает.

— Все свои ошибки я исправлю, — не отрицает, что мои слова не беспочвенны. — А он свои сможет?

Хмурюсь: неожиданный вопрос. И даже не понимаю, о чём. Про выходку с часами? Грубость за праздничным столом? Ну так за это Слава извинялся уже, и понять его было можно.

— Не припомню у него никаких ошибок, — с вызовом возражаю.

Но на это Максим Леонидович только ухмыляется, глядя на меня чуть ли не с умилением. Впрочем, быстро серьёзнеет. Взгляд становится задумчивым, отрешённым.

— Пустишь меня первого в ванную? — после паузы мягко просит отец Славы, зевнув. — Спать уже охота.

Красноречивое завершение диалога, ничего не скажешь. И хотя мне не хочется уходить ни с чем, что я ещё могу тут поделать?

— Хорошо.

*********************

Папа Славы контролирует только сына, а меня нет. А потому я решаю, что теперь моя очередь устраивать нам с парнем свидание. Да-да, при том, что оставаться наедине нам мешают.

Но я больше уже не выдержу: тем более, после разговора с Максимом Леонидовичем. Его предвзятость к Славе заряжает меня решимостью сделать всё, чтобы парень чувствовал себя важным и нужным хотя бы мне. Хочется окружить его заботой и дать понять, что я буду бороться за нас при необходимости.

А ведь возможности у меня есть. Помимо тех десяти тысяч, что подарили мне на день рождения, остались ещё самые разные мелкие накопления от в том числе и подарков приглашённых на праздник ребят (многие дарили конверты, не зная моих предпочтений), а ещё с работы выплатили за те немногие смены, что у меня были. В общем, можно использовать все эти деньги: тем более, есть мысль как. Я и без того собиралась на Славу их тратить, когда мысли про квартиру были, а так на нас двоих получится. На незабываемый вечер…

Особенный во всех смыслах. Сегодня я признаюсь в любви самому Славе, а не скажу это его отцу. А ещё… Ещё я готова сделать наши отношения более близкими. Даже хочу этого, и как раз невозможность долго оставаться наедине дала мне это понять особенно остро.

Для выполнения плана мне приходится уйти с пар, чтобы успеть и договориться с коллегами Славы, и подготовить номер, который снимаю для нас в центре Москвы. Можно было попроще, конечно, но мне совсем не жаль накопленных денег и хочется, чтобы было круто во всём. В номере я прошу накрыть на двоих романтический ужин, а сама занимаюсь внешним видом: выбираю платье, покупаю новое довольно эротичное бельё, иду в салон на эпиляцию.

Всё это удаётся довольно быстро, хоть и периодически отвлекают то сообщения Славы, который думает, что я ушла пораньше из-за разболевшегося живота и с трудом отпустил одну; то его коллег, которые соглашаются подыграть и направить его в гостиницу встречаться с важным заказчиком. Понятливые оказались ребята, хотя до сих пор не верю, что у меня хватило смелости к ним обратиться. Несговорчивость Максима Леонидовича чуть ли не другим человеком меня делает. Или это потребность быть со Славой?

Неважно. Главное — мне удаётся быть готовой уже даже к концу пар, а ведь есть ещё время, за которое он на работу пойдёт и получит «заказ».

И это время я трачу на создание отмазки перед родителями. Вряд ли им придёт в голову всё, что я задумала, да и о том, что Слава на работе, знают уже. Но лучше перестрахуюсь, чтобы наверняка.

Тем более что долго мне придумывать причину задержки и не надо: у нас ребята собирались после пар вместе сходить в клуб, понравилось им отрываться одной компанией. Пишу об этом маме, предупреждаю, что не получается домой зайти, обещаю, что обязательно поем. Если она и Максим Леонидович и удивятся моему желанию потусоваться с однокурсниками, то возражать точно не будут. Ведь думают, что Слава на работе…

А он и есть на работе. И вот-вот придёт сюда по поводу «особенного заказа».

Вроде бы уже как только ни настраиваюсь на это, как ни готовлюсь — а всё равно в момент, когда это случается, аж сердце подскакивает в волнении. И мысли сразу мечутся от одного к другому. Начинаю думать, что преждевременно я всё это… Возможно, Слава не поймёт. Смотрит на меня с таким удивлением, что, кажется, не только не шевелится, но и не дышит, не моргает.

Вспоминается, как я к нему в комнату влетела в день возвращения родителей с отдыха. Тогда он тоже не ожидал… Но ведь был рад.

Облизываю пересохшие губы и делаю к нему шаг. Я всё это затеяла — мне и начинать.

— Заказчиков тут никаких нет, — мой голос крепнет с каждым словом, и я набираюсь уверенности. — Это мой сюрприз тебе. Ну и… Повод остаться наедине.

Сглатываю — на последних словах мой голос чуть дрожит. Ведь очевидно, что я имею в виду. И потемневшие глаза Славы обжигают, жадно проводят по фигуре, а потом бросают взгляд на кровать сзади меня.

— Ксюша… — только и выдавливает он сипло.

От звука его голоса у меня ноги чуть ли не подкашиваются. Даже не думала, что моё имя может звучать так чувственно.

— Как ты понимаешь, живот у меня не болит, — ухмыляюсь чуть нервно. — Прости, что я соврала.

— Ты ещё извиняешься, — ласково укоряет Слава. — Серьёзно, блин? Как ты вообще всё это организовала?

Неловко пожимаю плечами. Я могу много деталей рассказать — но зачем тратить время на них? Не хочется обсуждать, что там было и как. Хочется наслаждаться результатом. Остальное потом.

— Вчера я сказала твоему отцу, что люблю тебя, — только и говорю на удивление легко, решив объяснить лишь причину, по которой решила взять инициативу в свои руки.

Сердце ускоряет темп — хоть и сейчас моё «люблю тебя» не было прямым, а лишь в упоминании, всё-таки вполне себе признание… Ему… Первое.

Но Слава ощутимо напрягается. И как будто даже мрачнеет.

— Моему отцу?

Да что ж у них за отношения такие, если одно только упоминание Максима Леонидовича заметно портит Славе настроение? А ведь таким воодушевлённым был и сияющим. А теперь даже «люблю тебя» пропускает, за другое цепляется.

— Ну да, — осторожно подтверждаю. — Я хотела узнать у него, почему он так против нас.

Слава хмурится, усмехается странно.

— Узнала? — спрашивает без эмоций, но смотрит пристально, чуть ли не въедливо.

Пожимаю плечами. Не хочу говорить Славе, что его отец сомневается в любви своего сына. Никаких причин для таких сомнений нет. Максим Леонидович просто строг к Славе, вот и всё. И несправедлив в этом.

— Ничего определённого, — как о ничего не значащем пустяке бросаю и шагаю к Славе. — Да это и неважно. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты это знал. Этот номер наш, до конца твоей смены. Я договорилась с твоими коллегами.

Слова льются легко: слишком уж хочется убедить Славу, что он важен и нужен. Смотрю ему в глаза, всё ближе становлюсь с каждым сказанным утверждением, и вот уже ласково глажу его по плечам, обвиваю за шею, становлюсь на цыпочки, прижимаюсь.

И с удовлетворением подмечаю, как Слава крепко обнимает в ответ.

— Я тоже тебя люблю, — говорит он порывисто. — Ксюш…

На этот раз моё имя звучит чуть ли не надрывно, заставляет сердце сжаться. Слава любит, окутывает меня объятиями, со мной во всех смыслах и счастлив явно, но во всём этом какая-то горечь чувствуется. Или это просто волнение?

Моё или его?..

— Очень люблю, — Слава целует меня куда-то в висок и вдруг глухо добавляет, как вымученное признание: — И так боюсь потерять…

Замираю от неожиданности. Поверить не могу, что Слава всерьёз это говорит. Это из-за постоянных попыток Максима Леонидовича нас разлучить? Я всегда думала, что мой сводный, а теперь и просто любимый достаточно самоуверен, может, даже слишком.

Но ведь слышу, что он искренне говорит. Как будто даже болью делится.

Чуть приподнимаюсь на цыпочках, чтобы смотреть ему в лицо:

— Ты меня уж точно не потеряешь.

Слава удивляет меня снова, внимательно вглядываясь в мои глаза, с надеждой какой-то и будто ища что-то в них:

— Правда? — его голос слегка дрожит.

Похоже, я недостаточно серьёзно поговорила с Максимом Леонидовичем. Эти сомнения Славы нужно срочно искоренять. Они неправильные и несправедливые. А источник их, скорее всего, именно один, тот самый.

— Конечно, — шепчу, поднимаясь так, чтобы поймать его выдох губами. — И я тебя ведь нет?

В этом вопросе нет нужды — в отличие от Славы, я знаю наверняка. Уверена в этом, как ещё ни в чём в своей жизни. Мы не просто так, мы всерьёз и по-настоящему.

— Я твой, — подтверждает Слава почти с облегчением.

И тут же целует меня: отчаянно, сразу глубоко, несдержанно. В этом поцелуе больше, чем нежность или желание, больше чем предвкушение, обещание или потребность. Там самая настоящая любовь. Она окутывает, стирает любую робость и напрочь сметает сомнения. Улыбаюсь сквозь поцелуй, чувствуя, что не только мои.

Слава явно распаляется и вряд ли вообще уже помнит, что боялся меня потерять. Нескромные касания его языка разливают тепло по телу, сосредоточивая его внизу живота. Погружаюсь в это чувство, внимая тому, как сильные руки жадно движутся мне по телу.

Обратного пути нет. Да и зачем он вообще нужен, когда Слава так горячо целует? Дразнит, распаляет, уже платье мне чуть задирает. Нагло, уверенно, но следя за моей реакцией.

Примерно так он смотрел, когда раздевался в моей комнате, а я смущалась. Ласково, чуть забавляясь и в то же время внимательно. Но тогда я будто совсем другой была. Со Славой перестраиваюсь так легко, что уже даже не удивляюсь этому.

Ухмыляюсь, не собираясь уступать ему в прыти. В конце концов, это всё здесь моя инициатива. Расстёгиваю ему рубашку, на что Слава издаёт какой-то глухой удовлетворённый звук.

А потом мы раздеваем друг друга. Почти одновременно, но я справляюсь раньше, чем он и ещё некоторое время смело разглядываю его, пока он лишает меня остатков одежды. Охватывает предвкушением, что это офигительное тело Славы теперь полностью в моём распоряжении. А ещё уносит от того, что, судя по его взгляду, он думает примерно так же про моё.

А потом с особенным рвением возвращается к моим губам, на этот раз целуя требовательно, будто собираясь урвать сразу всё и даже больше. Атакует языком мой, одновременно ведя меня к постели. Чуть не падаю на неё в итоге, лишь в последний момент меня подхватывают.

— Прости, — сбито и мне в губы шепчет Слава, но при этом не снижает пыл: всё ещё развязно руками по моему уже голому телу водит. — Как дорвался…

Это его признание и явная неспособность остановиться действуют на меня мгновенно: веду рукой по его телу, опуская вниз. Даю понять, что церемонии и извинения ни к чему.

Впрочем, их больше нет: вместо этого Слава заставляет всё-таки смущаться, настойчиво укладывая на постель, раздвигая мне ноги пробуя меня везде, даже там… Распаляет всё более смелыми ласками. Схожу с ума, вцепляясь то в простыню, то в его волосы. Потом просто не выдерживаю острейшего удовольствия и тяну его на себя.

Доверяюсь, ведь толком не знаю, что меня ждёт. Знаю только, что готова. Как и он. Мы даже про защиту не забываем: об этом я тоже позаботилась.

Поначалу его слишком много, Слава заполняет почти до дискомфорта. Непривычно, больно. Но всё будто отступает, когда он наклоняется вперёд, тихо прося:

— Расслабься, сейчас пройдёт…

Ведь, кажется, он не только ко мне обращается. К нам обоим. Чувствую, что для него это не меньшее испытание, чем для меня — пока целует в шею, шепча что-то ласковое. А я толком и не слышу этих признаний, полностью в ощущения окунаюсь, к себе прислушиваюсь.

Как он то чуть двигается, то замирает. И думает обо мне в момент, когда явно хочет продолжить. Сдавленно и тихо шипит, явно прилагая усилия, чтобы сдержаться. Но ведь с такой мимолётной болью можно легко смириться. Она ведь самая настоящая мелочь по сравнению с тем, что мы вместе, так рядом, так любим — одно целое.

Осмелев, чуть поддаюсь бёдрами навстречу и шепчу почти пьяно:

— Прошло… Продолжай.

Наша близость сильнее любого дискомфорта. Он уже отступает с каждым новым движением. А дикое стремление друг к другу глушит жжение и распаляет удовольствие.

Слава ускоряется под мои короткие стоны, а я сбиваюсь то в них, то в полубезумных словах любви. Мы ближе, глубже, жарче.

Горю от поцелуев, ощущения его веса на себе, дыхания на моей шее. От нашей совместной лёгкой дрожи. От всё более интенсивных движений. От беспрерывно быстрого биения наших сердец. А потом и от сокращений внутри, уносящих куда-то ввысь.

Слава не сразу поднимается с меня, мягко целуя и гладя по щекам. Ещё некоторое время мы лежим в обнимку, успокаивая дыхания и сердца.