Пари на сводную

Глава 16. Слава

Не мог смотреть на Ксюшу. Чёрт возьми, я вообще ничего не мог: застыл там, как идиот, глядя, как уничтожается всё самое дорогое. Её доверие, уважение… Любовь?

Не верю, что чувства девчонки ко мне вот так бесследно исчезли. Я ведь знаю, какими сильными они были. Настолько, что согревали враз после любой фигни. Восстанавливали, подпитывали, двигали вперёд.

Но тем сильнее может быть обида. Или даже ненависть? Представить себе не могу, что сейчас Ксюша чувствует. Она такая искренняя, настоящая, честная… Это же совсем нечто выбивающееся из её привычного мира, такой жестокий спор.

Тем более что я ещё и первый у девчонки был. Доверилась мне всем существом.

Бью рожу Эмилю без остановки, наплевав на любые последствия. Потому что только это сейчас не даёт сойти с ума. Хоть немного выплёскивает раздрай. Мне даже в кайф, что мой так называемый друг тоже дерётся в ответ. Пусть бьёт. И посильнее. Не столько даже в качестве наказания, чтобы хоть меньше тошно было; а сколько для того, чтобы хоть как-то затушить бурю внутри. На части она меня рвёт.

Наш мордобой прерывают работники гостиницы, в итоге «проводив» нас на улицу. Там мы уже не дерёмся, а смотрим друг на друга с каменными рожами. Уверен, что моя такая же, как сейчас у него: взлохмаченная, битая, мрачная.

— Учитывая, что когда-то считал тебя другом и, пожалуй, вправду перегнул, забуду этот эпизод, — мрачно выдавливает Эмиль, плюнув кровью. — Но если вздумаешь рыпнуться на меня ещё раз — твой папаша катится по карьерной лестнице вниз так, что в лучшем случае сможет стать дворником.

Его слова звучат максимально угрожающе, и я даже цепенею на какое-то время. Совсем про отца забыл. А ведь в итоге от моих действий пострадать могла не только Ксюша.

Впрочем, стелиться перед Эмилем я в любом случае не собираюсь. Как и благодарить его за внезапный порыв замять. Верни меня назад во времени — всё равно бросился бы на него. Не смог бы просто иначе. Я и сейчас с трудом держусь.

— Я тоже считал тебя другом, — только и бросаю в ответ.

Не пытаюсь скрыть враждебности, хоть и взял уже себя в руки. Да и в целом на хладнокровие настроен. Но говорить иначе с Эмилем теперь никак. Лучше вообще не говорить, даже не смотреть в его сторону.

— Да ну? — недобро ухмыляется он. — Круг друзей у тебя всегда другой был, я в него не вхож. Так, скорее одноклассник был, с которым можно было в разные движухи.

Неожиданная предъява. По голосу Эмиля фиг поймёшь, давно это в нём сидело или нет, но не думал, что ему виделось так. Пусть по факту оно, наверное, и вправду так было. Не задумывался раньше.

— Тебя это задевало? — зачем-то спрашиваю, будто мне не пофиг.

Я ведь даже поддеть его таким образом не пытаюсь. Вообще без понятия, к чему тогда вопрос.

Эмиль пренебрежительно фыркает.

— Да нет, — молчит немного, серьёзнеет и неохотно, хоть и уверенно, добавляет: — Советую успокоиться и купить себе хату. С девчонкой помиритесь, любит она тебя, вижу же.

Это что? Неуклюжая попытка сгладить?

— Обойдусь без твоих советов, — резко отрезаю.

«Любит»… Если даже такой камень, как Эмиль, это прочувствовал, то, может, и вправду не всё потеряно? Ведь он тоже видел её после того, как Ксюша обо всём узнала.

Боже… Как я всё-таки жалок.

— Ну как знаешь, — пренебрежительно пожимает плечами Эмиль. — Я пошёл.

Он и вправду сваливает, а я бездумно берусь за телефон. Последнее сообщение: оповещение из банка по поводу десяти миллионах на мой счёт. А ведь я и вправду хотел квартиру…

**************

Возвращаюсь домой только ближе к ночи. Благо, отец не доставал по поводу того, где я. Видимо, Ксюша дома — в противном случае, наверное, раз двести проверил бы, вместе мы или нет.

И если раньше меня бесили его попытки оградить от меня девчонку, то теперь как-то резко понимание отца пришло. Оно у меня и раньше было, но скорее на задворках подсознания, успешно вытеснялось тягой к Ксюше. Она, эта тяга, и сейчас есть, но в то же время вперемешку с чем-то вроде благодарности папе за такой подход. И её защитить хотел, и меня не сдавать, чтобы сам разобрался.

Вот только увы. Сам я ничего толком не смог — и в итоге всё покатилось к херам с такой стремительной скоростью, что попутно нас обоих раздавило, расплющило даже.

То, что Ксюша дома, было понятно ещё с поведения наших родителей. Но теперь, когда я разуваюсь и вешаю верхнюю одежду, попутно заметив и её обувь с пальто, в котором была; окутывает чуть ли не облегчением. Таким мощным, будто на полном серьёзе сомневался, что девчонка здесь.

В такое время родители обычно ко сну готовятся. А она, интересно, где? Уже поужинала? Или у себя в комнате заперлась?

Последнее, конечно, нежелательно — фиг там мне откроют. А мне хотя бы увидеть её необходимо. Ещё днём, после слов Эмиля, не мог. Не решался даже. А теперь это потребность.

Папа выходит ко мне навстречу, здоровается, говорит, что они со матерью Ксюши уже ложатся и если мне надо, чтобы сам посмотрел в холодильнике поесть. Отказываюсь и желаю спокойной ночи. А сам чуть ли не вглядываюсь в него — знает уже?

Хотя Ксюша, скорее всего, никому ничего не говорила. Я ведь знаю её…

Как же хочется быть рядом. В глаза ей посмотреть, дать понять, как жалею. Но пока передо мной отец и, судя по тому, как спокойно и чуть устало со мной говорит — ни о чём таком не думает и не подозревает. Вряд ли даже замечает, насколько я взвинчен. А это ведь так.

Еле дожидаюсь, когда он наконец к себе уходит.

Не особо размышляя над правильностью своих действий, тут же в комнату к Ксюше иду. У неё не заперто. Но и девчонки там нет. Кровать расстелена…

Прислушиваюсь к звукам квартиры и понимаю, что Ксюша в ванной сейчас. Перед сном пошла. Со стороны как будто вполне себе обычный день у неё сегодня: та же привычка идти в душ перед самым сном, уже всё тут подготовив…

Но ведь наверняка переживает. До сих пор помню, как вздрогнула у неё рука на моей груди, когда Эмиль выпалил свою правду. С тех пор и я на Ксюшу опасался смотреть, и она меня игнорировала. Даже представить себе не могу, что у неё сейчас в мыслях…

Она ведь потратила подарочные деньги, чтобы мне сюрприз устроить. Старалась, организовывала всё, даже набралась смелости с моими коллегами договориться. В любви мне призналась, отдалась так доверчиво…

Я должен был сразу ей сказать. В то же вечер, когда впервые этого захотел. На празднике в честь её дня рождения. Ладно, предположим, там был не самый подходящий момент: не хотелось омрачать ей настроение, но мог бы на следующий день, который мы тоже провели вместе. Ещё не как пара — и было бы честно выяснить всё до того, как девчонка храбро кинулась в омут новых для неё чувств.

Вспоминаются ещё и слова Ксюши, что для неё поцелуи определяются любовью. Уж об остальном и упоминать нечего…

И да, у неё со мной всё было по любви. Но вряд ли девчонка теперь верит в это. Небось ещё и использованной себя чувствует, а свои порывы — растоптанными в грязь.

Остаюсь в её комнате и жду. Вспоминаю, как здесь же ждал, как она выйдет из ванной при других обстоятельствах… Когда Ксюша по-доброму приютила меня у себя, позаботившись о моих ранах и искренне волнуясь за моё благополучие при том, что наши отношения на тот момент в лучшем случае можно было назвать натянутыми. А я тогда уже поспорил на неё. И не просто дождался её из ванной: врасплох девчонку застал, поцеловал сразу по-взрослому, игнорируя, насколько она была этим напугана и не готова ни разу.

Да я не то что рассказать ей сразу должен был — не стоило вообще на неё спорить. И вправду, что у меня в башке было? Папа прав, поступок отстой, нормальному бы и в голову не пришёл. Сдалась мне эта квартира?

Я ведь совсем легко отправил все десять лямов в проверенный благотворительный фонд. И ни разу об этом не беспокоюсь. Скорее наоборот, хотя бы немного груз с себя скинул, когда избавился от этих цифр на балансе. На квартиру потом заработаю. Спешить некуда. Скорее наоборот, пока мне лучше здесь быть — хоть так Ксюшу почаще видеть.

Аж дыхание спирает, когда вдруг слышу, как дверь в ванной отпирается. Поднимаюсь с места, ловлю себя на чём-то вроде дурацкой нерешительности. И ведь колеблюсь в какой-то момент, точно ли хорошая идея вот так резко перед Ксюшей появляться? Вряд ли она под напором воды слышала, что я уже пришёл. А даже если да — уж точно не рассчитывает, что к ней ввалился.

Но понимая это, не ухожу. Просто не могу. Так и замираю посредине её комнаты, прислушиваясь к шагам.

И вот в дверном проёме уже показывается какая-то загруженная мыслями Ксюша. Родная, милая до неприличия, такая моя. В той самой ночнушке, в которой была, когда я её в первый раз поцеловал. Уверен, что это она. На ощупь я её как раз такой помню: шёлковой, тёмно розовой с трогательным маленьким бантиком в районе ложбинки на груди.

Сглатываю, стараясь смотреть ей в лицо. И в этот же момент Ксюша замечает меня. Смотрит ошеломлённо и напряжённо, кажется, даже не моргает.

В башке целая мешанина из возможных оправданий, признаний в любви, извинений. Не знаю, за что ухватиться. В итоге вырывается сиплое:

— Я собирался тебе сказать.

Взгляд Ксюши ожесточается. Конечно, она понимает, о чём я. И, конечно, даже без этого своеобразного подтверждения слов Эмиля знает, что пари — правда. Но почему-то именно в этот грёбанный момент я максимально чувствую, что неумолимо теряю её.

Внутри всё на части рвётся. Но ведь наверняка не у меня одного.

Хотя Ксюша хорошо держит удар. Девочка хоть и мягкая, а с характером. И несмотря на обстоятельства, я даже своеобразно горжусь этим. Восхищаюсь тем, как быстро она берёт себя в руки и смотрит на меня почти невозмутимо, взгляд не отводит. Даже давит им.

— Когда ты съезжаешь? — сухо интересуется.

Так, как будто оно и не интересно ей на самом деле. Просто вопрос. Видимо, для того, чтобы напомнить мне, какое я дерьмо.

Но ведь это и неплохая возможность начать объясняться. Сказать ей наконец, что всё уже давно не так, как начиналось.

Только вот почему-то опять не получается. Все слова теряются под этим её отчуждённым взглядом. Только и выдавливаю:

— Я не съеду.

Ксюша отводит взгляд, и от этого с одной стороны и проще с мыслями собраться становится, а с другой… Хотя бы какой-то контакт лучше, чем никакой вообще. Сейчас она как будто сильнее отстраняется.

— За десять миллионов можно неплохую квартиру купить, — подмечает без эмоций.

— Я их все перевёл на благотворительность, — на этот раз мне гораздо проще говорить. Может, потому, что это единственная тема, которая по-настоящему закрыта и уже не так дерёт. А может, потому что Ксюша теперь не смотрит этим своим выворачивающим душу наизнанку взглядом. — Показать? — выпаливаю, потому что она не реагирует совсем.

И не то чтобы я делал это для показухи, но сейчас хочется, чтобы Ксюша знала. Чтобы поверила и поняла, какое у меня теперь отношение к этим деньгам. Не нужны они мне совсем. А она нужна.

Но Ксюша, похоже, даже и не улавливает, почему я избавился от всей суммы. Девчонка ничуть не меняется в лице — едва ли вообще задумывается об этом.

— Зачем? — равнодушно бросает. — Твои деньги, тебе и решать, куда их тратить.

Конечно, я знал, что этот жест ничего не изменит. И не ради обратного это проделывал. Но… Ксюша что же, мне больше не поверит?

Впрочем, я пока ей толком и не говорил ничего. Самое главное опустил. Делаю к ней шаг, пытаясь заглянуть в лицо, и отчаянно сообщаю:

— Ксюш, я правда тебя люблю, — вижу, как она вздрагивает, и у самого дыхание спирает. Аж слова теряются. Что добавить? Как доказать? — Прости, что всё так началось, — только и добавляю чуть тише.

Но неужели она не чувствовала всё это время, которое мы встречались — а это вообще-то больше месяца — что я искренним был? Да моя влюблённая рожа любому выдавала меня с потрохами. Папа вот сразу понял. Далеко не только он. Ксюша тоже во мне не сомневалась.

Неужели совсем от этого оградилась? Не смотрит на меня.

— Помнишь, ты просил меня никогда с тобой не разговаривать? — неожиданно спрашивает чуть дрогнувшим голосом.

— Просил, — с горькой усмешкой повторяю. Мягко она выразилась. Я скорее требовал, причём довольно жёстко. — Помню.

Ксюша поднимает на меня голову, заставая чуть ли не врасплох одновременно глубоким и пустым взглядом.

— Возвращаю тебе просьбу, — говорит серьёзно, без вражды, но с раздирающей отчуждённостью.

Внутри что-то щёлкает. Вроде бы понятно, к чему она спросила и логично, что к такому подвела, но… Нафиг разум, это слишком невыносимо.

В какие-то секунды преодолеваю между расстояниями и просто сгребаю Ксюшу себе. Мне необходимо её чувствовать, прижать как можно ближе, ощутить хоть какой-то отклик. Чтобы хоть немного притупить боль. И её, и мою — нашу общую, потому что чувства девчонки как будто в мои превращаются. Задыхаюсь ими даже больше, чем своими.

И потерянно шепчу куда-то ей в волосы:

— Я не могу. Я ведь говорил, что очень боюсь тебя потерять, — склоняюсь, целуя в висок будто окаменевшую Ксюшу. Может, хотя бы расплачется? Пусть выплеснет… — А ты обещала, что этого не будет, — зачем-то напоминаю, хотя ставить ей это в укор сейчас бессмысленно.

Она начинает шевелиться в моих руках, так и не подняв свои, а я с трудом ослабляю объятия, чтобы девчонка более свободно себя чувствовала. Может, поднимет на меня лицо?

— На тот момент я не знала, что ты меня обманывал, — только и говорит она почти механически, безжизненно, как будто я не чувствую, как сильно у неё бьётся сердце. — Отпусти, — чуть дёргается. — Отпусти же! — срывающимся вскриком, потому что я не пускаю.

Не могу и не буду. Вместо этого наклоняюсь, чтобы поцеловать, одной рукой зарываясь в её волосы и пытаясь удержать голову. Конечно, Ксюша сопротивляется, всячески уворачивается от поцелуя, при этом ещё и взгляд от меня прячет.

— Нет… — задыхаясь, впивается ногтями мне в запястье, пытаясь вырваться. — Нет…

Когда я поцеловал её в первый раз, Ксюша тоже начала в какой-то момент сопротивляться, но пока не долбанула меня в пах, почти не чувствовал этого. И сейчас пру напролом, опьянённый близостью и ведомый отчаянной попыткой удержать её как можно дольше. Окунуть нас обоих друг в друга, хоть что-то исправить, прочувствовать.

Ксюша откровенно лягается, но всё ещё не плачет. Мне кружит голову, пока губы сами собой тычутся куда попадут: то в щёку, то в волосы, то даже в лоб.

По крайней мере, Ксюша ещё не действует грубо. Как во время нашего первого поцелуя, когда действительно хотела оттолкнуть.

А теперь неожиданно кричит:

— Максим Леонидович! — аж цепенею от внезапности, что она отца моего зовёт. Только сейчас вспоминаю, что в этой квартире мы не одни. — Папа! — снова брыкаясь, ещё громче обращается она, видимо, специально не по имени-отчеству, чтобы скорее достучаться.

И, кажется, получается. Словно сквозь вату слышу его шаги, а руки сами собой разжимаются, когда Ксюша снова, уже более настойчиво, вырывается.

Совсем скоро перед нами появляется папа, обеспокоенно переводящий взгляд с меня на Ксюшу и наоборот:

— Что здесь происходит?

— Уберите от меня вашего сына, пожалуйста, — вроде как просит, но скорее мягко требует девчонка.

Её: «вашего сына» звучит с таким презрением, что аж пошатываюсь от неожиданности. Всё настолько хреново?

Знаю, что да. До конца осознать не получается всё равно. Принять — уж тем более.

Папа, похоже, уже понимает, в чём тут дело. Неудивительно — он вроде как быстро соображает, да и в курсе ситуации. А я наверняка на живого мертвеца сейчас похож, там одного взгляда на меня будет достаточно, чтобы понять, как влип.

А Ксюша… Напряжённая такая. Как пружина стальная.

— Пошли, Вячеслав, — чеканит отец, обдавая меня холодным суровым взглядом.

Так и вижу, как мне мысленно затрещину дают. Да, батя не торопил меня с решением ситуации, но думал, что я отменил спор. И вряд ли вообще рассчитывал, что девчонка об этом узнает. И, уж тем более, как-то пострадает.

Не знаю, понял ли папа, что у нас с ней было, несмотря на его попытки помешать. Но это и не имеет значения сейчас. Ничего не меняет. Пусть даже я стал главным разочарованием отца.

Важнее всего — она.

— Ксюш…

— Живо, — резко вмешивается отец, тут же становясь передо мной и аж напирая, почти вытесняя к двери.

Хм, понял, значит. Сжимаю челюсть, колеблюсь какое-то время — но недолго. Меня всё равно отсюда уже двое гнать будут. Сейчас ничего не добьюсь.

На будто потяжелевших взглядах шагаю на выход, смотря перед собой невидящим взглядом. И только успеваю выйти за порог комнаты Ксюши, как папа тут же захлопывает дверь.

А сам, значит, остаётся там… Поговорить?

Многое из того, что я в последнее время вытворяю, казалось бы, мне ни разу не свойственно. Но проделываю это без тени сомнений, словно даже привычно. Как, например, сейчас, когда прислоняюсь к двери, чтобы подслушивать их разговор.

Ксюша никак не показала мне своих эмоций. Даже не обвиняла, не говорила, как ненавидит и какой урод. Может, хотя бы с моим отцом она будет пооткровеннее? Ведь он явно собирается об этом с ней говорить.

Даже не знаю, хочу или боюсь услышать её эмоции.

— Ксюш, мы ведь были на «ты», помнишь? — слышу мягкий голос отца.

И да, ему действительно важно сближаться с ней — чувствовал это не раз. Могу понять. Он ведь искренне любит её мать. Ну вот — я тоже вижу, когда кто-то кого-то любит. Это же сразу видно…

Ей же тоже наверняка. Хоть и неопытная.

— Прости, я постараюсь перестроиться, — судя по голосу, девчонка улыбается.

Хотя и вымучено наверняка. Но так же мягко, как обычно — словно воочию вижу, и сердце пропускает удар.

Чуть ли не срастаюсь с дверью. Хотя пока разговор и не обо мне. Но какие-то эмоции Ксюши уже слышны.

— Очень на это рассчитываю, — впервые слышу, чтобы отец говорил с таким робким теплом. — Первое твоё «папа» я уже услышал.

Может, я зря тут уши грею? Он будет делать вид, что не понимает происходящего? Я, наверное, скорее стану свидетелем душещипательных попыток бати стать для Ксюши вторым отцом, чем узнаю хоть что-то о себе. Вернее, о её отношении ко мне. Её любовь окончательно превратилась в ненависть?

Хмурюсь машинально пришедшей в голову поправке самому себе, что тогда уж в безразличие. Судя по поведению Ксюши. Совсем уж оно отстранённое…

И, чёрт возьми, это хуже всего. Уж лучше ненависть, это тоже своеобразное проявление любви, в её случае уж точно была бы обратной стороной той же медали. Но безразличие… Если оно искреннее, то это уже всё. Это смерть любви, и как будто моя тоже. Как бы пафосно это ни звучало, но правда такое ощущение, что живьём режут.

— Ты знал, да? — вдруг слышу тихий вопрос Ксюши.

Фиг пойми каким образом всё же слышу. Девчонка совсем негромко спрашивает, надрывно как-то. Вроде как не обвиняя, но представляю, каково там отцу перед ней.

И это всё моя вина.

— Да, — вздыхает папа. — Он всё-таки не отменил, но тебе рассказал?

Усмехаюсь. А батя-то действительно ждал, что я отменю спор. Верил в меня.

Хотя я и разорвал бы, конечно, если бы не влиятельность семейки Эмиля. Я без понятия, станет ли его отец потакать прихотям сыночка и губить моего, но так рисковать не мог. И, возможно, не зря, учитывая последнюю угрозу мажора, когда-то считавшегося моим другом.

По крайней мере, именно этим я оправдываю себя, чтобы было хотя бы менее фигово. Не то чтобы получается… Но хоть что-то, чтобы оставаться на плаву.

А Ксюша молчит. Возможно, кивает или мотает головой, но и папа заговаривает не сразу, да ещё и слегка неловко, явно слова подбирая:

— Мой сын, конечно, поступил, как идиот, но правда тебя любит. Не будь это так, я не давал бы ему шанса исправить всё самому.

Застываю. Приятно, конечно, что батя за меня заступился, но гораздо важнее сейчас реакция Ксюши. И в ожидании этой самой реакции я аж не дышу, ещё сильнее жмусь к двери.

Не то чтобы верю в чудеса, но блин…

— Спокойной ночи, — только и слышу её почти холодное.

Явно так обозначает папе, что не стоит тему развивать. А он, конечно, понятливый.

— Спокойной ночи, — мягко отвечает и, судя по всему, вот-вот выйдет.

Быстро отлепляюсь от двери. Так и остаюсь ни с чем.