Пари на сводную

Глава 17. Ксения

До сих пор в голове не укладывается. Слава… Я верила ему, как никому. В некоторых моментах даже больше, чем самой себе. Думала, мы знаем друг друга, чувствуем, любим.

Боже, я представить себя не могла, что это всё было ради спора. Не думала, что Слава способен на такие поступки. Ему настолько хотелось квартиру, что был готов разбить мне сердце ради неё. И нет, я всё ещё не считаю, что для него это норма. Не вижу этого в нём. Но от того ещё больнее.

Скорее всего, Слава не только хотел квартиру, но и разозлился на меня за то, что вместо подарка ему Максим Леонидович оплатил мне учёбу. Возможно, сводный даже ненавидел меня. Потому и пошёл на такое. Ведь вспомнить только, как разговаривал со мной в первые дни…

Я даже чётко помню момент, с которого Слава стал вести себя иначе, пытаться со мной сблизиться, смотреть как на девушку… И по этому же дню вдруг определяю, когда сводный на меня поспорил. Уверена, что это было в столовой после того, как я проигнорировала его вопрос по поводу меню. Он ведь тогда с Эмилем как раз стоял… И смотрели на меня оба потом, я ведь чувствовала.

Чёрт… Как же невыносимо думать об этом. Мерзко и больно. Я ведь была готова стоять за нашу со Славой любовь хоть против всего мира, даже против его отца — который, как оказалось, всё знал.

Сложно винить Максима Леонидовича. Он, видимо, верит в своего сына, раз предоставил ему разбираться самому. Только вот Слава, похоже, куда больше хотел выиграть, чем смягчить мне удар. Ничего не рассказал, не отменил спор… Видимо, и не собирался — отцу только пустые обещания давал.

Интересно, кстати, как вообще Максим Леонидович обо всём узнал?..

Ну вот опять. Опять я цепляюсь к любой мелочи, пытаясь хоть немного оправдать Славу в своей голове. Непонятно даже, зачем. Как будто это что-то даст. Как будто станет меньше ныть внутри…

Да, возможно, сводный и не так уж легко шёл до конца, потому и поделился с отцом. Возможно даже обещания были не такими уж пустыми — но какая разница, когда в нужный момент Слава сделал очень даже определённый выбор?

Он расставил приоритеты. Теперь моя очередь. И я должна думать только о себе: о том, как мне выйти из разрушающей тоски, не сломаться и не очерстветь. И это всё при том, чтобы выносить каждодневное присутствие Славы со мной в одном доме.

Днём я вроде бы справляюсь. Срастаюсь с маской безразличия, с которой реагирую на все знаки внимания Славы. В соцсетях и по номеру я его заблокировала, когда приближается — надеваю наушники и врубаю музыку, из комнаты почти не выхожу, дома бываю всё реже. Отвлекаюсь то на тусовки с однокурсниками, для которых всё больше своей становлюсь, то на новую подработку: исключительно для себя. И даже на пользу учёбе: становлюсь лаборанткой на кафедре в универе. Работа непыльная, в основном поручения выполнять, но зато с преподавателями своеобразно сближаюсь, у них на виду, лояльнее ко мне уже относятся. Да и от Славы эта работа отвлекает.

Его подарки я выбрасываю в наш же мусорный пакет; а записки, которые подсовывает мне под дверь; сначала рву, потом туда же. Чтобы не было соблазна позже, как дура, оттуда вытаскивать и читать. После того, как однажды ночью чуть не докатилась до этого, стала рвать на как можно более мелкие части.

И да, ночи всё ещё мне не подвластны. Мало того, что даже после изнурительного дня не могу сразу заснуть, так ещё и мысли о Славе в голову лезут постоянно. И слёзы сами собой из глаз льются. Мысленно прокручиваю воспоминания: его старания на день рождения, наши свидания, поцелуи, мой сюрприз в гостиничном номере… С последующем сюрпризом от Славы, не менее впечатляющим причём.

**************************

Максим Леонидович больше не предпринимает попыток оградить меня от Славы, с этим справляюсь я сама. Но в какой-то степени даже интересно, отчим и вправду верит в искренность своего сына? Хоть и сочувствует мне, но ведь на его стороне, я это чувствую. Иногда даже ловлю его напряжённые взгляды в момент, когда выбрасываю очередной жест внимания от Славы.

Как, например, сейчас. Выбрасывать бесконечно милого плюшевого мишку с сердечком, конечно, тяжело, а потому я просто пакую его к остальным подобным вещам — отдам в детский дом. А Максим Леонидович безотрывно смотрит.

— Он сам мне рассказал, — неожиданно говорит. Вроде бы осторожно, но в то же время с нажимом каким-то настойчивым.

Пожимаю плечами, даже не разворачиваюсь. Хотя, конечно, прекрасно понимаю, о чём речь.

— На Славе лица не было. Не поверить в раскаяние было невозможно, а потому когда он сказал, что отменит спор, у меня никаких сомнений в этом не было.

Прикусываю губу до боли, чувствуя, как в глазах снова щиплет. Боже… И сколько же слёз способно у меня вырабатываться? И так почти каждую ночь подушка мокрая. Даже не думала, что могу быть такой беспомощной.

— Я много раздумывал, почему он это не сделал… Спрашивал его, не говорит. Но уверен, причина там весомая. С кем он спорил, не знаешь?

Нет. Я не хочу обсуждать эту тему с Максимом Леонидовичем, давая ему возможности оправдать сына. Не хочу вникать в это, прокручивать в голове, цепляться за слова отчима. Вспоминать, что на кону там были огромные деньги, которые для нашей семьи объективно неподъёмны. Ну и пускай Слава по глупости и на эмоциях вляпался в спор, но мог бы рассказать мне потом, если так жалел.

Этот разговор бесполезен. От него только хуже, а и без того дерёт.

— Ксюш? — мягко торопит Максим Леонидович.

— Какая разница, — выдавливаю чуть сорванным голосом.

— Посмотри на меня, — настаивает отчим. — Повернись и посмотри.

В груди надрывно тянет от этой просьбы, которую можно и приказом назвать. По крайней мере, ослушаться не получается. И хочу — не показывать же отчиму, что еле держусь, и не могу в то же время. Слишком уж требовательно он говорит. Как о чём-то невероятно важном.

Делаю глубокий вдох, усиленно цепляю на себя маску непроницаемости и разворачиваюсь. Внимательный взгляд отчима тут же впивается мне в лицо, а я упрямо не смотрю в глаза в ответ.

Впрочем, судя по всему, меня это мало спасает. Потому что Максим Леонидович вдруг заявляет с тёплой уверенностью:

— Ты ведь тоже его любишь.

— Нет, — настойчиво отрицаю.

Больше даже с собственным по-дурацки щемящим от «тоже» сердцем спорю, чем с Максимом Леонидовичем. Но, кажется, неубедительно и для одного, и для другого. Ничуть не становится легче от собственного выпада, скорее наоборот, чуть ли не неловко. Словно разоблачаю себя сама.

— Ты мне сама говорила, помнишь? — как-то ласково возражает Максим Леонидович. — И была гораздо более убедительна, чем сейчас. Я даже обрадовался за сына, что такая девушка за него горы готова свернуть. Редкость такая любовь.

Ещё некоторое время назад я испытывала бы даже что-то типа гордости за то, что у нас со Славой так. Я и правда готова была чуть ли не рвать за него, до конца стоять. Но сейчас думать об этом даже как-то унизительно. Чувствую себя наивной идиоткой, растоптанной в грязь. И каждое слово Максима Леонидовича скорее бьёт, чем убеждает.

— Хватит, — почти раздражённо то ли прошу, то ли требую.

Он тяжело вздыхает.

— Я не желаю тебе зла. Разве ты мне не веришь? — в его голосе и взгляде столько тепла, что мне приходится приложить огромное количество усилий, чтобы не заплакать. — Ксюш, я уже успел тебя полюбить по-отечески. Да и как иначе? Ты просто чудо, да ещё и дочь моей любимой Снежки. Я бы не стал тебя мучить этой темой. Но чувствую потребность вмешаться.

Конечно, я верю Максиму Леонидовичу. У меня не от оснований сомневаться в нём, хотя вот в Славе тоже не было… И всё же с его отцом иначе всё. Он не стал бы просто так подыгрывать сыну.

Но как я могу просто отбросить всё, что было? Мне просто-напросто страшно. Я верила Славе без оглядки. Больше на такое ни за что не пойду — падать вниз с такой высоты было чертовски больно. Кажется, я даже не выжила.

— Не стоит, — хоть и мягко, но предостерегаю Максима Леонидовича.

Но тот, конечно, такой же упёртый, как его сын. Смотрит так, будто понимает, но при этом продолжает:

— С кем он спорил? Скажи, пожалуйста. Это важно.

От напряжения сердце совсем уж гулко бьётся в груди. Боже… Я ведь только недавно перестала ночью размышлять о самых разных нюансах, ища оправдания Славе. Злилась на себя за это, пыталась отучиться, переключаться, но толком не получалось. Лишь в последнее время вроде бы отступило.

Но явно временно — теперь, когда эти оправдания ищет другой человек, причём вроде как объективный, меня чуть ли не на части рвёт от противоречий, страха и обиды. А ещё идиотской и совершенно непростительной надежды, перед которой я беспомощна.

Я ведь знаю, что будет, если я озвучу имя Максиму Леонидовичу. Примерно представляю, что он скажет дальше. То же, что я сама себе мысленно шептала не раз.

— С другом, — бурчу.

Я, конечно, не рассчитываю, что Максим Леонидович удовлетворится таким обтекаемым ответом. Но не попытаться не могла. Потому что чёртово подсознание уже подсказывает, почему Слава на самом деле не отменил спор. Его отец вот явно уверен… И только увереннее становится от моего ответа и наверняка недовольного взгляда.

— Я ведь вижу, что ты понимаешь, к чему я веду. Эмиль, да?

Сердце пропускает удар. Хм, а я не думала, что Максим Леонидович в курсе всего окружения Славы. Мне всегда казалось, что отец с сыном не так уж близки. Без вражды или напряжённости — просто как бы сами по себе.

Но что уж, уже по одному только заступничеству Максима Леонидовича понятно, что это не так. Он явно через себя всё случившееся пропускает.

— Ну понятно, — не дождавшись моего ответа, кивает, похоже, только убеждаясь. — Значит, на кону стояло слишком многое. Слава испугался, что отец Эмиля уничтожит меня. А он может, — задумчиво рассуждает.

Меня эти его выводы даже врасплох застают. Оправдывая Славу в своих мыслях, всё равно не думала о том, что не из-за себя мог решить спор выиграть.

Мне и в голову не приходило, что у Эмиля не только денег дофига, но и возможностей. Всё за десять миллионов и их неподъёмность цеплялась… А ведь и вправду, вся наша семья ещё серьёзнее пострадать могла, если что не так пошло бы.

К тому же, не сказать, чтобы для меня новость, что Максим Леонидович своеобразно зависит от отца Эмиля. Мне ведь и Слава об этом говорил: скорее мимолётным упоминанием, когда я догадалась, что спонтанная путёвка у наших родителей не просто так возникла.

Впрочем, всё это было именно ради спора, а не ради обеспечения родителям отдыха. И даже не ради искреннего желания побыть со мной.

Эта простая мысль действует отрезвляюще. Хмурюсь:

— Это не оправдание.

— Безусловно, это не оправдание самому спору, но действия понять можно, — Максим Леонидович всё ещё задумчив. — Слава ведь сам тебе всё рассказал?

Горько ухмыляюсь. Если бы да, причём с самого начала — может, я бы даже подыграла ему, раз такие проблемы были. И никто бы в итоге не пострадал. Я бы так и считала Славу просто сводным, а он потом и съехал бы.

Сам же довёл до краха всего.

«Я собирался тебе рассказать», — в противовес моим мыслям вспоминается.

Как горько Слава это сказал, отчаянно и одновременно с мольбой…

— Нет, — как можно жёстче обрываю и ход своих мыслей, и надежду Максима Леонидовича.

Он уже спрашивал меня это, тогда я проигнорировала. Просто не могла об этом говорить — вообще. Сейчас хотя бы способна. И буду отстаивать конец всего, что было у нас со Славой. Так же горячо, как когда-то отстаивала нашу якобы любовь.

— Наверняка собирался, — уверенно выдаёт Максим Леонидович. — Решиться просто не мог.

Поджимаю губы и снова разворачиваюсь к упакованным игрушкам.

— Этот разговор заходит в тупик, — бросаю, больше не глядя на отчима. — Понятно, что ты всегда будешь на стороне сына.

— Разве? — с мягкой иронией возражает Максим Леонидович. — С вопросом квартиры я выбрал тебя.

Да, и в итоге отчасти это привело Славу к жестокому пари… Вздыхаю. Уж винить в этом отчима — слишком. Мне пора перестать постоянно крутиться в мыслях, что было бы, и просто принять реальность.

— Я выбираю сторону не по тому, кто мне роднее, — помедлив, миролюбиво подытоживает Максим Леонидович. — И тебя тоже считаю родной. Я говорю как есть, Ксюш. И желаю счастья вам обоим. А оно у вас обоих друг на друге повязано. Подумай над этим, пожалуйста, — приблизившись, он слегка треплет мне волосы, прежде чем выйти и оставить одну.

************************

Не сказать, чтобы Слава досаждает меня в универе. Нет, толком не пользуется тем, что вокруг нас кто-то есть. Лишь мимолётно — например, вовлекая меня в разговор, когда он у нас с группой как бы общий бывает. Сводный будто специально периодически обращается ко мне при всех, чтобы ответила. Как знает, что я не хочу выносить на всеобщее обозрение наше отчуждение. Разговоры эти отвлечённые и в целом не напрягают. Хотя первое время было не по себе, с трудом отвечала вообще.

Не знаю, кто что в группе думает про нас со Славой. Раньше мы не скрывали чувства, и наверняка нас уже считали парочкой. Но теперь довольно очевидно, что мы не вместе, ведём себя, как чужие. При этом не ссоримся, да и не ненавидим друг друга, что тоже видно. Поэтому, наверное, о нас как таковых разговоров нет. Эмиль тоже не распространяется. Наверное, все думают, что мы со Славой попробовали встречаться после совместной работы и моего дня рождения, убедились, что не получится — и дружелюбно замяли.

Впрочем, мне как будто даже всё равно, кто что думает. Хотя сводный, похоже, так не думает. Все эти его подарки, записки, попытки поговорить о нас и просить прощения происходят исключительно вне универа. Слава как будто знает, что я не смогу отреагировать на них иначе, чем делаю это дома — и тогда уж точно пойдут разговоры.

Поэтому здесь мы скорее однокурсники. Я отстранённо подмечаю, что все эти дни сводный не общается с Эмилем, сидит теперь с другим парнем — но всё это не имеет значения. Слава быстро вливается в любой коллектив, потому ничего удивительного. А после той их драки с Эмилем помириться снова, наверное, сложно.

Их единственный разговор, который я слышала — да и вся группа — был довольно неопределённый для, наверное, почти любого другого, но не для меня. Эмиль выпалил что-то типа: «Десять лямов на благотворительность, ну ты и псих». А Слава спросил, откуда тот знает. На что получил ответ, что Эмиль об этом догадывался, поэтому посмотрел на самом известном проверенном благотворительном сайте. Там прозрачная отчётность, видно, кто что отправлял и сколько на что пошло.

Я зачем-то тогда запомнила название и позже посмотрела сама, убедилась. Не знаю толком, что тогда испытала. В груди надрыв какой-то появился. Слава снова остался без квартиры… На этот раз добровольно. Но опять из-за меня.

К счастью, я не так уж долго грузилась этим. Но сегодня, после разговора с Максимом Леонидовичем, воспоминание о том, как Слава распорядился с деньгами, тоже настойчиво лезет в голову. Вместе с другими противоречивыми моментами… Как он смотрел на меня, как трогал, на какие поступки шёл, как боялся потерять…

Ещё и отчим ведь сказал, что Слава довёл спор до конца только потому, что отец Эмиля объективно мог потопить нашу семью. Да, сводный мог бы и рассказать мне сразу. Мог бы вообще не влезать в этот спор. Но разве я не верю, что он об этом искренне жалеет?

Тут даже «верю» не самое подходящее слово. На самом деле я знаю, если уж быть честной с собой.

Не в силах справляться с бурей раздирающихся эмоций и воспоминаний, едва дожидаюсь перемены. Тут же вылетаю из аудитории, слоняясь по коридору, а потом забегая в туалет. Потому что не хочется никого смущать своими наверняка горящими щеками и непонятно взбудораженным видом.

Запираюсь в кабинке, медленно приходя в себя и пытаясь осмыслить, что дальше. Ну вот я знаю, и? Приравнять раскаяние Славы к его любви? Довериться вновь?..

Одна мысль об этом ускоряет сердцебиение. Не сразу даже улавливаю, что за стенкой какие-то звуки. Там мужской туалет.

А стены тут довольно тонкие. Слышимость хорошая. Там кто-то из кабинки уже вышел и руки моет.

А потом заговаривает знакомым голосом, отчего я вздрагиваю, будто застигнутая врасплох:

— Вообще-то это мужской туалет.

Конечно, Слава не видит меня и обращается не ко мне, но отчего-то после всех моих размышлений слышать его чуть ли не волнительно.

— Мне всё равно, — в ответ раздаётся мелодичный женский голос. Кажется, эта наша «мисс университет». Недавно конкурс проходил, и я её запомнила по вокалу. — Слав… Тебя трудно застать одного.

Теперь её приятный голос как будто режет, а не ведёт за собой, как во время песни. Слишком уж много в нём чувств… Причём направленных на Славу.

Застываю. Вроде бы, отпустив его, должна была подготовиться к тому, что однажды увижу его с другой. Но одна такая возможность вдруг выбивает. Вытесняет сразу всё.

— Потому ты решила сделать это в самый неподходящий момент? — слышу беззлобно насмешливый голос Славы.

— Ты всё равно уже сделал все свои дела, — не теряется красотка, по которой наверняка страдает значительная часть нашего универа. — Неужели ты не замечал, что нравишься мне?

Сердце пропускает удар. Появляется порыв закрыть уши руками, чтобы не слышать, что дальше. Но так и не могу пошевелиться.

— Не замечал.

— Но это так, — даже я слышу, как порывисто обращается девушка. Наверняка не просто говорит, а к нему приближается, возможно, даже трогает… — И давно. С самого твоего поступления в универ.

Я зачем-то цепляюсь за его равнодушное: «Не замечал», пытаясь хоть как-то успокоить себя, прежде чем услышу что-то более определённое. Слава ведь вот-вот это скажет… И, скорее всего то, что окончательно перечеркнёт нас. Кто в здравом уме откажется от такой талантливой и яркой девушки, которая ещё и сама навстречу идёт, а не отталкивает, как я? С этой красавицей не понадобится подпитывать вину и чувствовать себя отверженным.

Но когда я уже не дышу, не зная, уйти или остаться, Слава вдруг твёрдо говорит:

— Прости, Дана, но я люблю другую.

Замершее во время его слов сердце тут же ускоряет удары. Слава ведь не видит меня сейчас… И всё равно утверждает то же, что так настойчиво пытается донести до меня все эти дни.

— Но ты же свободен, — слышу чуть дрогнувший, но всё равно уверенный голос девушки.

Которую, значит, Даной зовут. А Слава знает… Хоть они и не на одном курсе, она на третьем вообще. И всё равно влюбилась в моего сводного — значит, общаться успевали всё это время.

Неудивительно, Слава везде очень свободно ориентируется. И в любую компанию влиться может, легко находить друзей, девушек…

И всё же твёрдо отказывает одной из самых ярких во всём универе:

— Нет. Я люблю, и это не изменится. Я больше никогда не буду свободен.

Сердце предательски сжимается: Слава сказал про то, что никогда не будет свободен чуть ли не с гордостью и тихой радостью, а не обречённо или недовольно. Хотя я вроде как отталкиваю его. Не доверяю.

Или… Что если он не обо мне говорит?

Боже, да что же я никак успокоиться не могу. Швыряет с одной эмоции на другую, то внимаю словам Славы и чуть ли не смакую их, то как будто даже боюсь. Может, было бы лучше, если бы закрыл для себя эту страницу? Так бы и я забыла быстрее.

— И что же, будешь один, если она не ответит взаимностью? — вдруг озвучивает Дана один из вопросов, рвущихся у меня из подсознания.

Ответ, конечно, очевиден. Не может человек постоянно быть один. Тем более, такой горячий темпераментный парень, как Слава.

При этой мысли я полыхаю щеками, в который раз утешаясь тем, что меня тут никто не видит. Но всё равно, вспоминать сейчас нашу близость — плохая идея.

— А ты бы предпочла, чтобы я воспользовался твоими чувствами, чтобы отвлечься? Ничего из этого не вышло бы. Ни нашего будущего, ни моего отвлечения. Всё серьёзно, Дан.

Боже… Как же Слава об этом особенно говорит. Словно уже всё для себя решил.

— Это Ксюша, да? — вздрагиваю, услышав своё имя голосом Даны. Даже не думала, что она вообще меня знает. — Твоя однокурсница.

Кажется, я снова не дышу. Хоть и знаю наверняка, чувствую — конечно, речь шла обо мне, даже подтверждение ни к чему. Но секунды, во время которых Слава вроде бы колеблется с ответом, вечностью кажутся.

— Да, если тебе это интересно, — он выдавливает скорее неохотно, хоть и серьёзно. И тут же становится понятно, почему: — Но не вздумай делать глупости.

Слава что, предполагает, что Дана может мне мстить за его любовь? Странно, но эта идея нисколько не пугает. Мне как будто всё равно на любую возможную опасность.

Проклятие… Что-то такое я чувствовала, когда против нас со Славой выступал Максим Леонидович. Мне было всё равно, чем это грозит мне, лишь бы оставаться с парнем вместе. Но сейчас-то как я могу испытывать такое!

— Да за кого ты меня держишь, — насмешливо-снисходительно фыркает Дана. И добавляет уже серьёзнее, вздохнув: — Ладно, удачи. Запомню тебя как единственного парня, который отказался от меня. Остальные наоборот, добиваются.

— Присмотрись к ним, — по-дружески советует Слава. — Уверен, там есть стоящие парни.

— Смотри, как бы потом локти кусать не пришлось, — ехидно парирует Дана.

Но Слава, судя по всему, толком и не реагирует:

— Я пойду?

— Да проходи уж, — пренебрежительно и с уловимой обидой говорит она.

Больше я их не слышу. Слава, судя по всему выходит уже, а Дана… Судя по всему, заходит в женский туалет.

Застываю в кабинке, как дура, прислушиваюсь к звукам. Даже не знаю, что было бы, если бы мы пересеклись? Вряд ли Дана побежала бы к Славе говорить, что я всё слышала. И вообще тот факт, что она знает обо мне по имени, не значит, что и внешне тоже различает.

Но при всём этом продолжаю оцепенело торчать в кабинке, пока не слышу, что Дана всё-таки уходит. И даже тогда пережидаю, прежде чем пойти на пару. При этом слегка опоздав, конечно же.

А ещё первым, на кого бросаю взгляд, заходя в аудиторию, становится не преподаватель, перед которым извиняюсь за опоздание, а именно Слава. Хорошо хоть он в этот момент что-то у себя в конспекте смотрит. Но вдруг поднимает голову, и я тут же вспыхиваю и отвожу взгляд.

Иду к своей парте, умоляя себя нормально продержаться до конца хотя бы учебного дня. Ничего ведь такого не случилось?

***********************

Да что ж за день сегодня такой.

Мало того, что в универе еле одёргивала себя от внезапного желания смотреть на Славу, так ещё и никак выбросить из головы не могла ни выводы Максима Леонидовича, ни подслушанный разговор. Но и это ещё не всё — даже дома никак не успокаиваюсь. В мыслях витаю, заторможено себя веду. Иначе как объяснить, что даже упускаю момент, когда Слава возвращается из универа? Позже, чем я…. Ненадолго, но да, а ведь он на байке, а я ещё и работала на кафедре немного. Так что явно куда-то заходил.

Мне, конечно, должно быть всё равно. Но почему-то это не так. Мне не всё равно даже на то, что мы со Славой своеобразно сталкиваемся в дверях ванной, куда он идёт мыть руки, что я сделала только что.

Похожая ситуация была у нас в самый первый день… Когда только познакомились.

Тогда он смотрел нагло, с любопытством и одновременно скукой. Испытывал взглядом, присутствием, насмехался как будто. Зато сейчас удивительно серьёзен. Глаза потемневшие… Завораживают задумчивой нежностью. А ведь не в первый раз Слава так на меня смотрит…

Но в первый раз за долгое время — за весь тот период, что я знаю о споре, — мне не хочется отводить взгляд. Точнее, я как будто даже не могу. Застываю, тоже смотря на сводного.

И чётко понимаю, что мы ведь не чужие друг другу. Уже будто под кожу глубоко зарылись, слишком близки были и как будто остаёмся. Такое невозможно забыть.

Тем более что мы как будто и не пытаемся… У меня ведь руки аж колют от внезапного желания коснуться к сводному, снова прочувствовать тот отклик, что всегда и во мне, и в нём бурей возникает, стоит только соприкоснуться.

Поджимаю губы, злясь на саму себя. И в то же время не понимая до конца, а ради чего упрямиться. Слишком страшно довериться вновь? А у меня есть выбор? Пора признать, что Максим Леонидович был прав — я до сих пор люблю. Это чувство бурлит во мне, и словно только разрастается, как лава проснувшегося вулкана. Вот-вот взорвётся. И в ошмётки меня разнесёт, если сейчас же не успокою этот самый вулкан. А как это сделать, если только не…

Слава неожиданно делает движение ко мне, наклоняется слегка, и я тут же вздрагиваю всем телом, непроизвольно попятившись. Но зря — мягко усмехнувшись, сводный наоборот отстраняется, пропуская меня. Давая уйти.

Тут же выдёргиваю себя из оцепенения и так и делаю — ухожу. Хотя такое ощущение, что скорее избегаю. Ещё и взгляд себе вслед чувствую, мешающий успокоиться.

Мелко дрожа, на эмоциях сильно закрываю дверь в своей комнате. Почти захлопываю, что наверняка слышно и в ванной. А сердце продолжает сходить с ума по ударам. Отчаянно колотится, будто хочет пробить в груди дыру и выскочить наружу. Как будто это избавит от всех тревог, вынести которые оно больше не в состоянии…

Силясь успокоиться, не сразу понимаю, что у меня в комнате что-то новенькое. Роскошный букет моих любимых белых роз. И явно ведь не от мамы…

А ещё цветы украшены сердечками. На них ничего не написано, но я словно слышу снова и снова голосом Славы. Это слова любви — и не Дане, услышанные мной случайно, а те самые, именно мне, почти сокровенные, сказанные в номере…

Конечно, мне бы выбросить этот букет как и всё, от чего я избавлялась раньше. Но почему-то даже не пытаюсь. Да и понимаю ведь твёрдо — не смогу. Больше не получится ничего выбрасывать.

Но это ведь ничего не значит?