Пари на сводную

Глава 18. Слава

Привык по жизни покорять препятствия. Самые разные. Высотные здания, канаты, личные рекорды по качалке, трюки на байке… Много всякого бывало. Сложного в том числе.

Но за последние дни понимаю, что самая главная моя преграда из всех, что были — ледяная стена отчуждения, за которой скрывается Ксюша с момента, как узнала о пари.

Знал, что будет сложно. Да что уж — догадывался даже, что не простит. Гнал эти мысли, как невыносимые, затягивая момент признания, но ведь знал с самого начала.

И при всём этом всё равно как будто не готов оказался. Ни к тому, что Ксюша заблокирует меня везде, ни к тому, что будет выбрасывать всё, что я ей упорно покупаю. А ведь там не только плюшевые игрушки, букеты цветов или билеты на разные мероприятия, включая крутой съезд фотографов мирового уровня или Большой Театр. Я покупал так же самые новейшие примочки для фотика, некоторые её снимки оформлял как хорошие картины, тратился на аксессуары, сертификаты в магазины и тому подобное. Девчонка выбрасывала как более бюджетные приятности, так и те, на которые спускал как минимум половину зарплаты, а то и всю.

И ладно бы это — материалистом никогда не был, в целом не жалко, хоть и обидно немного. Но она даже шанса объясниться мне не даёт. Точнее, конечно, я успеваю снова и снова повторять одно и то же — что хотел ей сказать, что по глупости вляпался в спор и не знал, как выкрутиться, что полюбил… Никаких ответов мне, конечно, не было. Ксюша вообще со мной не разговаривает теперь. Как будто даже не слышит, не отвечает ничего, к себе убегает, запирается там и не реагирует ни на что от меня. А если умудряюсь подловить её где-то вне её комнаты, надевает наушники и включает музыку на такую громкость, что даже мне слышно. А ещё уходит очень быстро.

Я даже несколько раз думал снова прибегнуть к паркуру и таким образом к ней в комнату пробраться. Но вот не уверен был, что мне вообще откроют. Может, она и там в наушниках обычно сидит, чтобы не слышать, ломлюсь ли я. Виснуть над окном тоже так себе перспективка. Я, конечно, конкретно уже с катушек слетаю от всего разом, но не настолько.

Единственные моменты, где мы с Ксюшей даже перекидываемся какими-то словами, хоть и на отвлечённые темы — перемены в универе. Там я периодически вовлекаю её в общий разговор, чтобы хоть что-то от неё услышать. Хоть какой-то взгляд поймать… Чтобы хоть как-то ослабить стрёмное ощущение, что я теперь для Ксюши пустое место.

Там она хотя бы поддаётся — правда, я особо не нарываюсь и большее себе не позволяю. Почти уверен, что в противном случае Ксюша будет вести себя так же, как дома. А я буду выглядеть жалким придурком или даже посмешищем. Да и сама девчонка явно не хочет выносить происходящее между нами на публику. Иначе бы и на отвлечённые темы в разговоре сразу всех со всеми не велась бы.

Она ведь совсем чужая теперь. Как будто искренне безразличная. Я ведь и тратил иногда почти ночи, чтобы сформулировать всё, что чувствую, в письмах, раз уж в сообщении не могу. Но она их похоже, и не открывала. Рвала на мелкие кусочки и выбрасывала.

Задолбался уже обнаруживать в мусорке каждый новый раз что-либо связанное со мной. А по факту как будто меня самого.

Кто бы мог подумать, что такая добрая и мягкая искренняя девочка может быть такой непробивной и как будто даже жестокой. Не верю, что она сомневается в моём раскаянии. И в любви тоже. Тут слепой надо быть. Или она добровольно закрывает глаза?

Вывозить с каждым днём тяжелее. Но не делать это — не вариант. Уже и никак по-другому.

Я ведь и наизнанку готов вывернуться, был бы подходящий для этого случай. Но случая как не было, так и нет. Да и то… Поможет ли?

Остаётся только биться лбом об эту ледяную стену снова и снова. К чему-то это да приведёт. Хотя, скорее всего, к тому, что когда-нибудь окончательно долбанусь об неё.

**********************

Я совсем безнадёжен. Мы всего-то зависли друг напротив друга у ванной, а я уже готов сорваться и ломиться к ней в дверь, снова и снова признаваясь во всём сразу. Хотя в последнее время как раз это не делаю. Подарки дарю, записочки перестал строчить. Не вижу смысла. Жду, когда и если Ксюша будет готова внять всему, что хочу сказать.

Но сегодня как будто не готов ждать. Действовать хочется. Даже умом понимая, что смысла нет.

Хорошо хоть отец сегодня рано приходит домой. Просидев пару часов у себя в комнате, захожу на кухню, где он доедает обед, вижу его и заставляю себя сесть рядом, а не рваться к Ксюше. Она уже, наверное, настолько привыкла к моим порывам, что они у неё вполне искренне ничего не вызывают. А скоро, может, даже бесить начнут. Прям раздражать. А потом и отвращение ко мне появится.

Что уж отрицать — это более реалистичный сценарий, чем оттаивание ледяной стены.

— Как в универе? — спрашивает папа, вполне миролюбиво начав разговор.

Хотя с момента, как понял, что я не выполнил обещанное, почти не говорил со мной. Не игнорил, как Ксюша, конечно, но более формально общался, односложно. Не так участливо, как сейчас.

Впрочем, тут как раз удивляться нечему — я ведь слышал, как батя за меня вписывался. Уверен, он меня всё равно любит. А вот она…

— Да как обычно, — кладу себе картоху с мясом разогреться. — Как на работе?

Папа усмехается чему-то, причём довольно мрачно. Мгновенно напрягаюсь. Эмиль всё-таки решил продлить себе веселье?..

— Вот как раз об этом, — неловко начинает отец. — На работе нормально. А могло быть плохо, да? — он ловит мой взгляд своим, ведь я как раз сажусь рядом за стол.

Хмурюсь, не совсем улавливая суть такой формулировки:

— В смысле?

— В смысле если бы ты пошёл против Эмиля и заупрямился с отменой спора, — уверенно шарашит отец по фактам. — Ты это ради меня сделал, да?

Мгновенно напрягаюсь. Я ведь не хотел этого говорить, потому что беспокоился, что отец на принцип пойдёт ради отмены спора. И, может, даже сам нарвётся на папашу Эмиля, лишь бы не зависеть от его решения. Но теперь, когда слышу прямой вопрос, вдруг понимаю, какой я идиот.

Батя ведь не дурак рисковать не только хорошей карьерой, но и всеми нами. Бросаться против влиятельного типа… Выпендриваться можно и иначе. Как и отстаивать своё.

М-да… Почему такие простые истины лезут в башку только сейчас?

Я ведь так много думал обо всём этом. Но проблема решалась куда проще, чем накрутил себе. Я просто должен был учесть разумность отца и довериться ему, попробовать вместе решить проблему. Ксюше, кстати, тоже. Объяснил бы всё, как есть, пока не зашло слишком далеко, пока ещё только создавали доверие. А в итоге я разрушил всё это. Держал в себе грузом, который заставлял утопать всё глубже, теперь почти без шансов вынырнуть.

И то это «почти» больше потому, что не могу смириться, что его нет.

Папа выжидательно смотрит, понимающе как будто, при этом не торопя с ответом. Занятно, кстати, что несмотря на мой выбранный откровенно раздолбайский путь, батя вроде как не осуждает больше и как будто на моей стороне. Понимает. Хотя ведь я бессмысленно, получается, продолбал все шансы.

Хотя нет. Почти все. Опять же, потому что без «почти» теперь никак. Только на нём и держусь.

— Откуда ты знаешь, что это был Эмиль? — наконец обретаю дар речи. — Ксюша сказала?

Упоминание одной только такой возможности почти не вызывает ковыряющую бесполезную надежду. Ну разве что слегка. Но… Если они с папой обсуждали это всё и Ксюша упоминала Эмиля, то, получается, искала мне оправдание? Разбиралась в причинах?

Пусть даже не со мной. Пусть даже я пытался ей их выложить снова и снова, пока она упорно не хотела слушать. Всё равно, если это так….

— Не хотела говорить. Но я догадался, — вполголоса проговорил папа, с внимательной задумчивостью глядя на меня, толком ничего не съевшего. И не могу сейчас жрать, хотя отец многозначительно и на тарелку мою поглядывает. — Ведь не дурак. Вижу же, как ты её любишь.

Сжимаю челюсть. Не хотела говорить, значит… Получается, всё Ксюша понимает, пропускать через себя не хочет, вникать. Вычеркнула меня уже.

— Она не видит, — усмехаюсь мрачно.

Да, говорю, как нуждающийся и обиженный, я в курсе. Плевать. Тем более что папа, похоже, не считает, что я совсем уже расклеился, кивает с сопереживанием.

— Потому что сама слишком любит, так сильно, что боится, — при этом уверенно мягко заявляет.

И, наверное, он прав. Хочется верить. Хотя упёртость Ксюши всё сильнее давит. Никаких просветов же нет…

Не считая того, что сегодня несколько раз на меня в универе смотрела. А потом в ванной зависла, и притяжение там слишком ощутимым было… Последствия разговора с отцом?

— Надо было ей сразу сказать, — подытоживаю и без того очевидное.

— Да, — соглашается папа. Потом вздыхает ещё раз, только более протяжно и тяжело. И вдруг, прочистив горло, добавляет: — Но не кори себя, что не решился. Хотя я тебя понимаю. Сам себя корю, что тоже не решился сказать тебе про квартиру сразу, и в итоге получилось некрасиво, в твой день рождения. Ты, по сути, повторил мою ошибку, и твой близкий человек тоже пострадал. Но началось всё с меня. Мне надо было постараться решить вопрос с квартирой иначе или хотя бы сказать тебе. Уверен, твои эмоции по этому поводу и подтолкнули тебя на спор. Прости, Слава. Я смалодушничал. Но сделаю всё, чтобы исправиться.

Подвисаю с таких параллелей. А ведь и не задумывался даже. Получается, сам же был на месте Ксюши, когда счастлив до одури, всё хорошо и предвкушение дальнейшего крутого, а потом резкий облом, приземление жёсткое.

Это я сразу выплеснул, а девчонка не стала. Гордая, сдержанная. И раны у неё куда глубже получились.

От воспоминаний того, как всё было, по телу пробегают болючие мурашки. Ёжусь. Закрываю глаза, силясь замять это всё хотя бы в мыслях. Сосредотачиваюсь на словах бати.

Он ведь прощения у меня просит. А я не Ксюша, не гордый и не упрямый — готов дать. Да и раньше уже простил. Как раз с её подачи.

Кто бы мог знать, что сама девчонка будет такой несгибаемой? А меня мириться с родителями подталкивала…

Встречаю взгляд отца и выжимаю из себя примирительную улыбку. Так-то мне искренне уже нет дела до той ситуации, но улыбаться в последнее время совсем не тянет. Правда пришлось усилия приложить.

— Да не нужна мне уже квартира, — говорю зато куда более уверенно.

— Но тем не менее, она будет, а уж что с ней делать, решать тебе, — не менее твёрдо заявляет папа. — Простишь?

Пфф, в чём вопрос. Мне наоборот немного даже стрёмно, что он и моё решение про пари, получается, своеобразно на себя берёт. Конечно, так хотя бы часть груза снимает, правда приятнее думать, что так оно и было, но по факту моя ответственность. И проблемы тоже мои.

— Конечно, уже прощён, — ухмыляюсь, хоть и серьёзнею быстро. — И ты прости, часы тоже классные.

Даже показываю руку, на которой они сейчас. Да, с момента, как для Ксюши демонстративно надел, и вправду не снимаю почти. Нравятся они мне уже. Кайфовые. Я даже рад, что они, а не квартира. Не хочу переселяться. Ксюшу каждый день видеть хочу.

Отец улыбается на мой жест. В отличие от меня, не натянуто ничуть, с теплом.

— Ты уже извинялся, хотя тебе не за что, — напоминает серьёзно. — Не передо мной.

Да уж… А проще было бы перед ним.

— А она не принимает моих извинений, — снова как будто жалуюсь, но снова напевать.

Правда ведь легче хоть немного, но становится, от доверительных разговоров с папой. И почему мы раньше их особо не практиковали?

— Да, с ней сложнее… — задумчиво признаёт он, вовлекается в мою проблему сразу, явно прикидывает что-то в уме. — Я пытался поговорить. И мне даже показалось, что мне удалось достучаться, хоть немного. Думаю, дальше должно стать полегче, — подытоживает.

И вряд ли представляет, каким чуть ли не облегчением меня от этого накрывает. После всего того дерьма, в которое окунаюсь каждый день, это чуть ли не единственная ниточка, способная меня вытащить. Я ведь знаю, что отец просто так не сказал бы. Да и обдумывал явно.

— Спасибо, пап, — стараюсь говорить спокойно: разум мне ещё нужен, эмоции подождут.

— Я в вас верю, — подбадривает он, но поднимается с места. — А теперь ты меня извини, но я пойду готовиться к свиданию. Решил устроить Снежке романтику, — заговорщически делится.

Как пацан он с мамой Ксюши. Могу понять, что уж. Самого сегодня тянет на романтику, но увы.

Хотя…

— И заодно оставить меня с Ксюшей? — ухмыляюсь, хотя голос по-дурацки дрогнул, да и нервы натянулись до предела.

Папа тоже усмехается, но по-доброму. Ещё и к плечу касается поддерживающим жестом:

— Уж не подведи.

А потом уходит. Я аж зависаю над так и не тронутой тарелкой. Серьёзно что ли нас наедине оставить решил? Думает, ещё не рано?

Неожиданно для себя подрываюсь и заглядываю в мусорное ведро… Сегодняшнего букета там нет. Хотя уже больше двух часов, как Ксюша его обнаружила наверняка. Обычно сразу выбрасывала всё.

*****************

Пока я соображаю, как именно к Ксюше подступиться на этот раз, мне приходит сообщение от знакомых трейсеров. Говорят, давно не лазили. Нашли даже, куда сегодня можно. Местная высотка будет без охраны. Да и вообще уже в какой-то степени заброшка, просто иногда там патрулируют. Этим вечером не будут. Офигенная возможность.

Хотя не сказать, чтобы я ею загорелся. У меня тут совсем другая возможность на подходе: примирение с девчонкой. Как-то резко во мне батя надежду вернул. Всё сделаю, чтобы выжать из этого максимум.

И пусть да, адреналинчик для выплеска скопившейся негативной энергии мне сильно не помешает, но с этим успеется. Есть дела поважнее.

Потому трейсерам даже не отвечаю — вместо этого прикидываю, как Ксюшу удивить… Купить билет на что-то грандиозное прямо сейчас? Хотя на самые крутые движухи вечера наверняка уже всё раскуплено. Да и зачем нам широкий размах? Лучше максимально наедине побыть. Даже не в рестике — здесь. Тем более, хата свободная как раз для нас.

Можно заказать сюда доставку и устроить романтичную обстановку. Уже открываю нужное приложение, но застываю. А что если я тут всё организую, и опять насмарку? Тот факт, что папа в нас верит и что Ксюша не выбросила сегодняшний букет ещё не гарантия. Эта девчонка меня столько раз обламывала уже, что не вывезу ещё один такой. Лучше сначала приглашу её на совместный вечер у нас дома. От этого и буду отталкиваться.

К тому же, может, ей как раз в качестве первого за долгое время свидания что-то другое комфортнее будет. Вне дома.

Подхожу к её двери — закрыта. Плохой звоночек. В хорошие времена Ксюша вообще всегда с распахнутой дверью была. На всякий случай дёргаю ручку — да, пусть и обнаглел, но хочу убедиться, что хотя бы не заперта, а просто закрыта.

Увы.

Хмурюсь, стучусь. Оптимизм как-то резко затухать начинает, и это бесит. Уязвимым себя ощущаю. Да, знаю, поступил как подонок, но сколько можно? Вообще без шансов?

Повторяю стук. Усиливаю.

— Может, откроешь? — почти грубо спрашиваю, потому что выносить дурацкое волнение невмоготу.

Пусть опять грубо меня пошлёт, чем будет раздразнивать неоднозначными жестами и разговорами с батей. Может, я даже нарываюсь. Тем более что ответом на любые мои попытки во всех смыслах достучаться обычно всегда выходит игнор. А сейчас хоть что-то новое — мой резкий тон.

Может, и реакция будет хоть какая-то. Повторяю стук: сильнее, настойчивее.

И… Чёрт, у меня ведь не галлюцинации? Я и вправду слышу её шаги?

А потом и вижу — как открывается дверь, и передо мной оказывается Ксюша. Уже переодетая в домашнюю футболку и штаны, явно бывшие спортивные. Сглатываю, непроизвольно блуждая взглядом по фигуре… Как же соскучился-то, а. Хоть лифчик надела, иначе бы затискал всю такую уютно домашнюю и горячую одновременно.

Хотя и без того едва держусь. Останавливает только враждебно отчуждённый взгляд Ксюши. Возле ванной она по-другому смотрела сегодня.

— Ну и? — торопит жёстко.

И да, где-то на этом этапе я должен применять красноречие, чтобы убедить её на свидание, но вместо этого буду заражаюсь её недовольством, выплёскиваю своё, скопившееся.

— Ну надо же, прогресс, — ухмыляюсь насмешливо. — Теперь ты не делаешь вид, что не слышишь меня дома.

А у самого сердце зашкаливает по ударам. Потому что вдруг и вправду прогресс? Вдруг хоть что-то признает?

Ага, особенно, когда я такой внезапно колючий. Ксюша хмурится, впиваясь в меня взглядом, но спрашивает без лишних эмоций:

— Что тебе нужно?

— Приглашаю тебя на свидание, — легко озвучиваю: а что теперь терять? — Ты, я, романтический ужин и фильмец. Помнишь, как это было раньше? — вкрадчиво добавляю.

А даже хорошо, когда действуешь по принципу «сгорел сарай — гори и хата». Не подбираешь слова, не ищешь, чем ещё удивить и не ходишь на цыпочках. Нет — так оно в любом случае будет нет.

Ксюша даже забавно ошеломлённая от моей наглости. И… растерянная слегка. Хотя, наверное, мне только кажется. Парирует вот очень даже уверенно и язвительно:

— А ты ничего не забыл?

Конечно, это она про пари. Ну или про то, что просила с ней не разговаривать. Ну или про то, что посылает меня снова и снова. Но я не теряюсь и оборачиваю в нужный мне смысл:

— Я-то нет, — с нажимом заявляю, заглядывая в глаза и ища в них отголоски других воспоминаний.

Наших. Настоящих. Таких нужных…

Как она вообще может отрицать, что всё это ничем не было? Вижу же, что колеблется. Но опять так мимолётно, что фиг знает, показалось или нет. Боится, как сказал папа?

— Вот и я нет, — выдавливает почти презрительно. Ещё и руки на груди скрещивает.

В позу становится, или защищается?

Что бы ни было, не могу больше осторожничать. Так мы не продвинемся.

— Хорошо, тогда без фильма, — серьёзно говорю. Нам бы с ней сесть, высказаться и выслушать друг друга, разобраться во всём. Стрёмная тема, но надо. — Просто обсуждаем всё, как было и есть.

— Не буду, — тут же отрезает Ксюша.

Вздыхаю. Понимаю, конечно, про страхи, но сколько это уже длится всё? Мне в лепёшку расшибиться ради мизерного шанса? Я так-то готов, но даже в таком качестве эта девчонка ведь меня не примет.

Было бы ей просто страшно, сквозь любовь, — хотела бы поговорить. Сразу и не ждал, но сейчас-то…

— Ты не выбросила мой букет, — напоминаю то ли себе для успокоения, то ли ей, чтобы не так упрямствовала.

Но Ксюша, конечно, всё равно упрямствует. И я не успокаиваюсь.

— Просто жалко, красивый, — передёргивает плечами.

— А остальные были никакие? — ухмыляюсь недобро.

Хотя бы что-то признать бы могла. Я вот готов что угодно признать. И по прошлому нашему, и по настоящему, и по будущему. Что угодно из того, что по правде есть.

Что облажался, что люблю, не сдаюсь и буду с ней в итоге. И готов для этого на всё. Даже биться об эту ледяную стену, как бы ни выводила меня сейчас.

— Отстань от меня, — Ксюша кладёт в ту самую стену ещё одну ледышку.

— А ты поубедительнее скажи, — с вызовом подначиваю, делаю к ней шаг.

Ксюша пятится… И вот я уже в её комнате.

— Тебе нечем заняться? — пренебрежительно пытается меня осадить.

Только вот, сама того не зная, ещё одну ниточку мне бросает, за которую тут же хватаюсь. Помнится, когда я к ней в окно пролез, девчонка волновалась за меня.

— Почему же? Как раз знакомые трейсеры зовут на заброшенную высотку, — достаю телефон, нахожу нужное фото, то, с ракурса на котором здание особенно опасным выглядит. Показываю Ксюше: — Зацени. Хочешь, пойду туда сегодня? Без страховки?

Клянусь, она застывает на некоторое время. Ну же… Скажи ты хоть что-то. Признай, что не всё равно — и тогда я не только сегодня останусь, но горы сверну. Любые. А высотки все нафиг пошлю, если бояться за меня будет.

— Дурацкое развлечение, — только и выдавливает Ксюша так холодно, что скорее придурком себя чувствую, а не нужным или хоть как-то не безразличным.

— А смысл мне себя беречь? — парирую как можно более насмешливо, чтобы перебить нарастающую горькость.

Всё равно просачивается ведь, чтоб её.

— Ты теперь при любой неудаче чуть что будешь экстрим ловить? — она спрашивает так, что на этот раз чуть ли не жалким себя ощущаю.

Уже понимаю, что мне ничего тут не светит. Но всё равно пытаюсь снова, хотя уже чуть ли не враждебно:

— Даже если да, то что тебе с того?

— Ничего! — вдруг выпаливает Ксюша так зло, что аж вздрагиваю. А потом мне в лицо летят розы. — Забирай свой веник.

Ну офигеть теперь. Вообще-то больно цветами по физиономии. Подхватываю их — что ж, тоже отправятся в мусор.

А я и вправду к трейсерам. Прости, папа, подвёл. Но уговаривать больше я пас.

Не хватит меня на это. Меня не хватает даже на то, чтобы спокойно уйди — хлопаю входной дверью, закрывая на ключ.