Подарок для Императора

Глава 10: Смех, сосулька и стратегия

Сознание возвращалось обрывками, медленно и неохотно, как сквозь толщу тёплой, вязкой воды, в которой так легко утонуть навсегда. Сначала — звук. Не тишина, а её полная, звенящая противоположность: ровное, глубокое, мерное дыхание за спиной. Настолько близкое, что каждый выдох, влажный и тёплый, шевелил распущенные волосы у меня на затылке. Потом — ощущение. Не холодный, безжалостный камень пещеры под боками, а предательски-мягкий, убаюкивающий пух перины и шелковистая, скользящая прохлада простыней высочайшего, убийственно дорогого качества. И тепло. Тяжёлое, расслабленное тепло всей плоскостью спины, прижатой к чему-то твёрдому и живому.

Где…

Память накрыла внезапной, сокрушительной волной, смывая остатки сна: ослепительная ледяная струя под босыми ногами, его железные руки, впивающиеся в тело, хрустальный грот, сияющий как украденное небо, вода, обжигающая и леденящая одновременно, всепоглощающий жар, головокружительное падение в бездну собственной потери контроля… и тишина. Не та, гулкая и влажная, что была в пещере, а другая — внутренняя, опустошённая, наступившая после. И его голос, хриплый от напряжения: «Только ты и я». Не предложение. Не просьба. Констатация нового, неоспоримого закона вселенной.

Я лежала неподвижно, волевым усилием заставляя лёгкие работать в такт его спокойному дыханию. Моё тело, закалённое рингом и последними безумными днями, с невероятной, почти болезненной чёткостью чувствовало теперь каждую мышцу, каждую ссадину, каждый благоприобретённый затек и синяк, но не как боль, а как детальную карту только что завоёванной, абсолютно неизвестной и оттого пугающей территории. Территории под сухим, ничего не объясняющим названием после.

Вот это «после» меня и напрягало. Я ведь не Золушка. И туфельки у меня не хрустальные, а боксёрские, тыква — это я сама, а принц… Принц вместо того, чтобы прислать позолоченную карету, прислал ледяную горку прямо в объятия, с последующим купанием в гроте. Романтика, ящетаю. Хотя… черт. Если подумать без пафоса — было дико, страшно, чертовски красиво, и хорошо, да было очень хорошо.

Его рука лежала у меня на талии, ладонь разжата, пальцы слегка согнуты. Не властный захват собственника, а просто… лежала. Как будто даже в глубоком сне какая-то часть его сознания продолжала проверять: на месте ли его диковинная, непокорная, жизненно важная добыча.

Именно это и было самым странным, самым головокружительным. Не сам факт совместной постели, с этим-то как раз всё было ясно и по-солдатски просто. А то, что это не быловторжением. Это было молчаливой, неловкой, но абсолютно добровольной договорённостью. Он принёс меня сюда, в свои личные покои, и я… позволила. Потому что когда он поднял меня на руках из остывающей воды, а я, прижавшись лицом к его мокрой рубахе, уловила запах кожи, льда и чистого, животного утомления, протестовать не пришло даже в голову. Было только одно ясное, усталое знание: проснусь не на камне.

Так и вышло.

Я медленно, чтобы не скрипеть мыслями, приоткрыла один глаз, потом второй. Над головой не сияющие сталактиты, а тёмный, тяжёлый бархат балдахина, расшитый россыпью серебряными звёздами. Чужие созвездия, нарисованные по чужому небу. Но почему-то уже не вызывавшие острой, режущей тоски. Они просто были. Как и он. Как и я здесь.

Я лежала спиной к нему, и там, где его голое предплечье касалось моей лопатки, исходил тот самый, едва уловимый холодок. Не дискомфортный, а знакомый, призрачное дыхание его дара, его сути, проступавшее даже сквозь сон. Это напоминало: рядом не просто мужчина. Рядом сила, способная построить лестницу из ничего и раздавить горло одним взглядом.И этот холодок на моей раскалённой после сна коже был одновременно угрозой и обещанием. Ты в логове. Ты в безопасности. Ты в опасности.Два чувства сплелись в один тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами.

Мужское дыхание у моего уха сбилось с ритма, стало чуть глубже, осознанней. Он проснулся. Я почувствовала это не только по едва уловимому напряжению мощных мышц, прижатых к моей спине, но и по тому, как изменилась сама атмосфера вокруг. Воздух стал плотнее, заряженным вниманием. Его пальцы на моём боку чуть шевельнулись, не сжимая, а скорее... ощупывая реальность.

Я затаилась, мысленно приготовившись к броску, словесному или физическому. Ждала, что он скажет что-нибудь колкое, разольёт ледяную воду своего сарказма. Насмешливый комментарий о «дикарке на императорскую постель». Или короткий, глухой приказ, возвращающий всё на круги своя.

Но он молчал. Молчание тянулось, густело, пока в нём не начали звенеть собственные мысли. И что теперь? Доброе утро, дорогой? Или «кошечка, принеси тапки»?Где та грань, где кончается союзник по постели и начинается пленница-телохранитель? Я не знала правил этой игры. А Юля Ковалёва всегда ненавидела играть по незнакомым правилам.

А потом… его пальцы, длинные, от природы прохладные, но сейчас тёплые от совместного сна, медленно, почти неуверенно, провели бесконечно долгую линию вдоль моего позвоночника. От самого основания шеи, где пульсировала кровь, вниз, позвонок за позвонком, через дрожь, которую я не могла подавить, до того места, где заканчивалась спина и начинался пояс скомканной простыни.

Это был не жест страсти, не начало новой схватки. Это было что-то другое. Вопрошающее. Как если бы он, великий картограф, нащупывал береговую линию нового, неожиданного континента. И признавал его существование.

Всё моё тело, привыкшее ко всему, к ударам, к падениям, к его ледяным тискам, отозвалось на это прикосновение тихим, предательским трепетом где-то глубоко под рёбрами. Глупее всего было то, что мне это понравилось. Эта тишина. Эта странная, неоговоренная близость.

Рука остановилась у основания позвоночника. Дыхание за спиной замерло. И вдруг я почувствовалаего взгляд, тяжелый и пристальный, на своей спине, будто он видел сквозь ткань и кожу каждую мысль, пронесшуюся у меня в голове. Я медленно, преодолевая внезапную слабость, повернулась на спину. Простыня зашуршала, мир наклонялся.

В тот же миг он двинулся следом, его тело, большое и тёплое, накрыло моё, опершись на локти по бокам от моей головы. Я оказалась в ловушке, зажатая между ним и матрасом. И встретилась с его глазами, теперь смотрящими на меня сверху вниз.

В них не было насмешки. Не было привычной ледяной брони или хищного огня. Была усталость. Та самая, что я видела на шпиле после краха Виктора. И что-то ещё. Тихое, Неприкрытое. Нежное. Его рука, лежавшая теперь на моем животе, не двигалась. Он просто ждал. Ждал моего первого слова, первого движения в этой новой, хрупкой реальности после.

Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и гулко. Я подняла руку, движение далось с неожиданным трудом, и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была гладкой, прохладной, с легкой щетиной. Аррион прикрыл глаза на миг, будто этот простой жест был сильнее любого магического удара.

— Доброе утро, Ваше Ледяное Высочество, — выпалила я голосом, сиплым от сна, — Не желаете чаю? Или чтобы вашу фамильную драгоценность в виде меня сдали обратно в сейф?

Уголок его губ дрогнул. Потом дрогнул ещё раз, и на его лице, впервые без намёка на скрытность, иронию или расчёт, расцвела настоящая, медленная, немного сонная улыбка. Не привычный холодный изгиб, а что-то тёплое и беззащитное, от чего у меня внутри все перевернулось. Он даже тихо фыркнул, и его грудь, прижатая к моей, вздрогнула от этого почти неслышного смеха.

— Желаю, — проговорил он низко, его голос был хриплым от сна, — Только не чаю.

Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. Мой выдох — тёплый, сонный, встретился с его вдохом, прохладным. Получилась странная, новая смесь: половина — я, половина — он, и это было уже наше общее, влажное, тёплое пространство, в котором исчезали понятия «ты» и «я». В этом пространстве пахло кожей, сном, чем-то металлическим от его дара и простой человеческой усталостью. Я задержала дыхание на миг, чувствуя, как этот общий воздух входит в мои лёгкие, обжигает их изнутри и кружит голову, не от нехватки кислорода, а от простой, невозможной близости.

Его губы, уже коснувшиеся моих, оторвались на сантиметр. В синеве его глаз, в которую я сейчас могла бы провалиться, не было ни игры, ни иронии. Только абсолютная, пугающая ясность.

— Тебя.

И затем его губы снова коснулись моих. Мягко. Влажно. Нежно. Они были прохладными, но мгновенно согрелись от прикосновения. Он не впивался в поцелуй, а исследовал. Лёгкое движение, пауза, ещё одно, будто прислушиваясь к тому, как отзывается моя кожа, как вздрагивают ресницы. Его язык осторожно коснулся линии моих губ, не прося, а вопрошая, и я почувствовала солоноватый привкус его кожи.

Его большой палец коснулся моей щеки, медленно провёл по скуле к виску, и под этим прикосновением по коже пробежали мурашки, предательские, живые, против которых не было защиты.

И чёрт возьми, это было в тысячу раз опаснее любой его магии. Потому что от этого не хотелось уворачиваться. Хотелось приоткрыть губы, впустить этот медленный, исследующий жар глубже. Хотелось, чтобы этот палец не останавливался. Хотелось его.

И я ответила. Сначала лишь лёгким движением губ. Потом чуть сильнее, позволив своему языку коснуться его. Он почувствовал это, его дыхание, до этого ровное и сдержанное, оборвалось, стало глубже, горячее. Поцелуй изменился: стал увереннее, плотнее, но всё ещё сдержанным, как будто мы оба балансировали на острой грани, за которой уже не остановиться.

Когда мы разомкнулись, дыхание спуталось в один тёплый, влажный клубок между нашими лицами. Наши лбы соприкоснулись. Он смотрел на меня так близко, что я видела, как сузились его зрачки в синеве глаз, и в их глубине появилась та самая знакомая хитрая искорка.

— Знаешь, — прошептал Аррион, — Есть придворная легенда, что тот, кто разделит с императором первую ночь после великой победы… становится его талисманом. Навеки.

Я прищурилась, чувствуя, как предательская улыбка ползет вверх. Вот он, мой индюк. Не может просто помолчать в минуту нежности. Обязано ввернёт что-нибудь эдакое.

— Талисманом? — я изобразила глубокомысленную задумчивость, проводя пальцем по его скуле. — Это как? Меня надо будет носить на шее в виде кулона? Или поставить в тронном зале в позе «воинствующей победы»? Потому что я, предупреждаю, в позах стоять не люблю. Затекаю.

Уголок его рта дёрнулся.

— Я думал о чём-то более… функциональном. Например, личный оберег от скучных советов. Приманивает удачу и разбивает носы заговорщикам.

— Ага, понятно, — кивнула я с деланной серьёзностью. — Значит, я теперь живая помесь подковы на удачу, дробовика для вальяжного разбора полётов с заговорщиками.... и, что там ещё бывает у талисманов? Ах да, пугала для ворон? Или, — я прищурилась, — Тебе нужно что-то, что ещё и греть умеет? Потому что с твоей-то вечной мерзлотой, царь-птица, без обогревателя никак.

Он фыркнул, и его грудь, прижатая к моему боку, вздрогнула.

— Греть ты умеешь прекрасно, — пробормотал он, и его пальцы слегка впились мне в бедро. — До тлеющих угольков. И выше. А насчёт этого твоего... дробного разбора... — губы его тронула хитрая усмешка, — ...Ты уже провела несколько мастер-классов. И весьма убедительно. А вот насчёт пугала... — он наклонился, губы коснулись моей шеи, — ...Сомневаюсь. От тебя, кошечка, вороны разлетаются. А вот императоры наоборот.

С моих губ сорвался короткий, приглушённый смех.

— Мастер-класс? — переспросила я, приподнимая бровь. — Это я тебе, что ли, проводила? У нас был вводный курс. А следующий модуль, между прочим, называется «Стратегическое отступление с элементами акробатики». Очень рекомендую. Особенно с ледяными горками.

Его ответом был низкий, сдавленный смешок, и его зубы слегка задели кожу на моём плече, уже не нежно, а с обещанием.

— Записываюсь, — пробормотал он. — На все модули. Только учти: я прилежный ученик. Но очень… требовательный к практике.

Его рука скользнула с моего бедра вверх, к талии, властно прижимая меня к себе, а пальцы другой руки начали выводить на моей коже те самые «сложные, отвлекающие узоры», от которых мурашки бежали строем.

— Практика, говоришь? — я постаралась, чтобы голос звучал насмешливо, но он предательски дрогнул, когда его большой палец провёл по нижнему ребру. — Ну, смотря какая… Если с ледяными горками, то это у тебя уже зачёт. А если… — я прикусила губу, чтобы не выдать вздох, — …Другая, то мне сначала надо увидеть учебный план. В письменном виде. С печатью.

Уголок его рта задёргался, а затем растянулся в ту самую, узкую, хищную ухмылку, которая всегда предвещала, что он собирается что-то сделать. Что-то, отчего у меня перехватывало дыхание.

— Устные договорённости не признаёшь? — его губы скользнули от ключицы вверх, по шее, к самому чувствительному месту под ухом. Он не целовал. Он произносил слова прямо на кожу, и каждое из них было горячим, влажным и невероятно отвлекающим. — Императорское слово тебе не указ?

— Указ указом, — выдохнула я, и мой голос наконец сорвался на низкую, хриплую ноту, когда его зубы нашли новую точку на шее. — Но я человек простой. Люблю всё чётко. Так что давай определимся… Я что, по твоим бумагам прохожу как «талисман, одна штука, боевой»? Или… — я резко вдохнула, — … «расходный материал для укрощения придворных идиотов»?

Его зубы разжались. На миг воцарилась тишина, нарушаемая только его горячим дыханием на моей коже. А потом его рука властно скользнула мне в волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад, чтобы наши взгляды снова встретились. Его глаза, тёмные и абсолютно серьёзные, впились в мои.

— Официально, ты мой главный стратегический кошмар, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Но да.

Он замолчал. На долю секунды, будто и сам испугался этого слова. А потом выдохнул его уже совсем тихо, прямо в губы:

— Мой.

И в тот миг, когда слово «мой» прозвучало не приказом, а тихим, почти нерешительным признанием...., в дверь врезался тройной, отрывистый, как выстрел, стук. Не робкий стук Лиры. А тяжёлый, металлический удар кулака в латной перчатке.

Голос за дверью был чужим, напряжённым до хрипоты:

— Ваше Величество! Чрезвычайное происшествие в Башне Молчания. Командор Виктор убит. На стене… знак Зарека.

Воздух в спальне не просто сгустился. Он схватился льдом. Только что теплый, густой от запаха кожи, спутанных простынь и общего дыхания, он вмиг стал колким, звонким, будто комната мгновенно заполнилась невидимой ледяной крошкой.

Там, где его тело, секунду назад тяжелое и сонное, прижималось к моей спине, теперь легла пустота, обтянутая не панцирем, а самой концентрацией, плотной и недоброй. Ладонь, только что лежавшая в моих волосах, исчезла. А взгляд… взгляд, еще миг назад теплый, нерешительный, человеческий, стал синим, абсолютным и безжалостным. Он уже не смотрел на меня. Он сканировал комнату, дверь, просчитывая угрозу, осмелившуюся вломиться сюда.

Во мне же всё оборвалось и рухнуло в одну точку — тупую, тяжёлую, бессмысленную. Виктор. Мёртв. Нить к Зареку. Моя нить домой. Перерезана. Аккуратно. И со знаком.

Аррион сорвался с кровати. Никакой суеты. Ни секунды на раскачку. Чистая мышечная память. Я увидела его спину — знакомые шрамы, игра напряженных мышц под кожей, и поняла: Император вернулся. Надел корону из ледяных шипов. А где император, там и его телохранитель. Не талисман. Не кошмар. Специалист. Чей объект под угрозой.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я качнулась на край, ступни коснулись холодного пола. Адреналин, только-только усмиренный теплом и усталостью, снова ударил в виски, выжигая остатки сонной неги дотла. Все личное, все хрупкое и неоговоренное было грубо вытолкнуто в дальний угол сознания и накрыто тяжелой, стальной крышкой с выцарапанной корявым почерком пометкой «Разберусь с тобой ПОЗЖЕ. Если выживу». Вопрос родился раньше, чем я успела встать, вырвавшись хриплым, но чётким голосом, перекрывая тяжёлое дыхание капитана за дверью:

— Убит как? — бросила я в пространство спальни. — И где именно «знак»?

За дверью на секунду замерли, явно не ожидая женского голоса в императорских покоях на рассвете, да ещё такого тона. Затем прозвучал вымученно-чёткий ответ:

— Горло перерезано. Быстро, аккуратно, одним движением. Знак… выжжен на камне над телом. Три сплетённые тени.

Тишина, что повисла после, не была паузой. Это было приготовление. Аррион не двинулся, но я кожей ощутила, как воздух в комнате натянулся, как тетива перед выстрелом. Его рука, уже на полпути к рубахе, на миг замерла. Пальцы не дрогнули, но в них появилась та же стальная упругость, что и во взгляде. Затем движение возобновилось, он натянул рубаху одним резким рывком. Небрежно, через голову, не поправляя спутавшихся прядей волос. Этот мелкий беспорядок был единственным признаком того, что новость достигла цели. Воздух у моего лица на миг стал обжигающе холодным, невысказанная ярость вырвалась наружу тончайшей, режущей кожу изморозью. Но голос после прозвучал ровно, властно:

— В кабинете через пять минут. Принеси отчёт. И чтобы ни у кого язык не развязался.

— Так точно, ваше величество!

Слышно было, как сапоги отдаляются. Аррион повернулся. На нём были только простые штаны, застёгнутые наспех. Его глаза, скользнув по мне, были быстрым, безжалостным сканированием: оценка уязвимости, поиск слабого звена в цепи. Не в моем теле — в ситуации. Я стала переменной в смертельном уравнении. И вместо того чтобы шагнуть к двери, он двинулся ко мне.

Его рука потянулась к спинке кресла, где был накинут халат из плотного, тяжёлого шёлка цвета воронова крыла, расшитый такими же тёмными нитями — узор напоминал иней на стекле. Он сдернул его одним движением и, вернувшись, накинул мне на плечи. Ткань пахла им.

— Юля, — голос прозвучал низко, прямо у виска. Большой палец мимолетно провёл по моей ключице,— Пока у меня на столе не будет полного отчёта, — он выпрямился, и его тень накрыла меня целиком, — У нас есть время. Час, не больше. Чтобы решить, будем мы охотиться или уже обороняться.

Я хмыкнула, резко затягивая пояс на его халате, последний штрих в новой, импровизированной униформе. Глупый жест. Но в нём была своя логика: затянуть потуже, собраться, превратиться из того, кем была минуту назад, в то, что нужно сейчас.

— Охотиться, — выдохнула я, — Обороняться поздно. Он уже здесь. И убил нашу нить. Значит, выкуриваем. Лично.

Его губы, сурово сжатые в тонкую линию, дрогнули, выдавая не улыбку, а скорее, признание. Почти гордость. Та самая смесь восхищения и ужаса, с которым он смотрел на меня с первого дня.

— Мне уже начинать жалеть Зарека? — спросил Аррион, в его низком голосе звенела та же сталь, что и в моём.

Я прищурилась, чувствуя, как ярость внутри кристаллизуется в нечто острое, точное и почти весёлое.

— О да, — протянула я, и мои губы растянулись в оскал, который наверняка был уродлив и прекрасен одновременно. — От моего плана у него не только штаны спадут. Я лично позабочусь, чтобы зубы выпали. Все. Чтобы не мог больше шептать свои пакости в чужие уши.

Аррион фыркнул. Коротко, хрипло, почти против воли. Звук был похож на треск льда под тяжестью.

— Жестоко. Эффективно. Моя стратег, — кивнул он, и в его синих глазах мелькнуло то самое холодное восхищение, которое заменяло ему аплодисменты. — Тогда нам пора. Обсудим детали… лишения зубов.

Он развернулся, его пальцы сомкнулись на моём запястье уже не как на хватке, а как на союзническом рукопожатии перед боем, и потянул за собой, не к выходу, а вглубь апартаментов, через потайную дверь, что вела прямо в его кабинет.

— Иди. Прими душ, переоденься, — голос звучал уже откуда-то впереди, — Лира уже ждёт в твоих покоях. Позавтракай. Ровно через час — здесь. Когда будут факты, будем строить стратегию.

Дверь распахнулась, и нас обоих накрыло другим воздухом. Резким. Чистым. Неумолимым, как сам его хозяин. Его мир. Мир расчёта. Кабинет. Огромный, погружённый в полумрак, с громадным столом-цитаделью, заваленным картами и свитками, и высоким окном, в которое лился бледный, безжалостный свет утра, словно выискивая слабину в обороне.

Не останавливаясь, он провел меня через кабинет. Босые ноги ступали по ледяному паркету, по шкурам невиданных зверей, чья смерть теперь казалась незначительным эпизодом.Резкий поворот, рывок к другой двери, удар плечом, и створка отъехала, подставив нас под круглые глаза Лиры с подносом.

— Час, — сказал он, отступая в сумрак кабинета.

Дверь закрылась. Я осталась на пороге своих покоев под убийственно-красноречивым взглядом Лиры, в котором читался полный спектр человеческих эмоций от паники до бездонного любопытства. Её круглые глаза кричали без слов: «Боги! Она в его халате! Она ЖИВАЯ! И она… она вышла из ЕГО покоев на рассвете! Он её не ЗАМОРОЗИЛ?!»

Мысленно фыркнула. Живая-здоровая. Никакой ледышки. Он, конечно, умеет веять холодом, как открытая морозилка, но это фигня. Меня мама в тридцатиградусный мороз в школу отправляла, в сапогах на три размера больше, чтобы носки теплые надеть можно было. По сравнению с этим его королевский взгляд, просто прохладный осенний ветерок. Так что расслабься.

Я стянула с себя халат. Тяжелый шелк соскользнул с плеч, оставив кожу ощущать контраст: память о тепле его тела и утреннюю прохладу комнаты. Шагнула вперед, к центру, к Лире, к душу, к еде, к нормальности. Первым делом — найти этот чертов душ и смыть с себя следы ночи: пепел, пот, ледяную крошку и это странное, липкое чувство… чего? Нежности? Это слово казалось тут таким же чужеродным, как единорог на гобелене. Пусть будет — следы битвы. Да, так нейтральнее.

Воздух в покоях пах свежестью, травами и чем-то съедобным — теплым, манящим, таким далеким от ледяного металла тревоги, что все еще звенел в висках. Но у меня был план. Четкий, как удар по лапе-груше: Душ. Одежда. Завтрак. Кабинет. Простые, ясные пункты, за которые можно было ухватиться, как за поручни в метро на полном ходу, когда мир качается и плывет куда-то в сторону хаоса.

Лира, до этого застывшая как испуганный кролик при виде орла (орлом, ясное дело, был Он, вышедший из моей комнаты), наконец вышла из ступора. И не просто вышла — взорвалась.

— Юля! Боги всех миров, малые и великие, наконец-то! Где вы пропадали?! Я стучалась, звала, сначала подумала, вы снова по водостокам полезли... — её взгляд упал на халат в моих руках, на мою измятость, на синяк у ключицы, и в её голове, видимо, с грохотом сложилась картина. Та самая, от которой у порядочной девушки должны были загореться уши. У Лиры загорелось всё — лицо, шея, даже уши под чепцом, кажется, дымились.

— Ой! То есть… прошу прощения… я не… — она замялась, её пальцы судорожно теребили край фартука, буквально раздирая шов между врождённой вежливостью и неистребимым, звериным желанием всё выспросить, — Я стучалась! Вы не отвечали! И он выходил… от вас… и вы… — она сглотнула, решившись на самое страшное, — Он хоть ноги-руки вам не отморозил? В прямом смысле? А то он иногда, когда гневается, у горшков с геранью лепестки отмораживает…

Я мысленно представила мрачного императора, целенаправленно вымораживающего невинные цветы в горшках, и едва не фыркнула. Картинка была до того идиотской.., весь двор в ужасе замирает, а он методично обходит подоконники, сея иней и ботаническую панику, эта вопиющая картина на миг перевесила всю серьёзность утра. Отличный способ поддерживать дисциплину, ничего не скажешь. Страх божий и вечная мерзлота в одном флаконе.

— Успокойся, Лир, — сказала я, и в голосе моём прозвучала непроизвольная, усталая улыбка. Лира была как глоток родного, пыльного воздуха московского подъезда в этой каменной западне. — Никуда не делась. Просто… провела расширенное ночное совещание по вопросам стратегической координации и межличностных коммуникаций. В горизонтальном положении. С применением нестандартных тактик и элементов акробатики.

Лира ахнула, звук был полон такого красноречивого ужаса и восхищения, что не требовал перевода. Её глаза, круглые от ужаса и дикого любопытства, бегали от моего лица к синяку на ключице, до халата в моих руках. Она открывала рот, закрывала, губы дрожали, а пальцы так яростно теребили фартук, что шелк вот-вот должен был разойтись с трагическим шелестом. Я склонила голову набок и прищурилась.

— Ну? Выкладывай, Лирочка. Я вижу, тебя распирает от вопроса, который даже произнести страшно. Давай, пока я в благодушном настроении после ночи на крыше.

Она сглотнула, и её кадык судорожно дёрнулся, как у напуганной птички. Отчаянно глядя куда-то себе под ноги, будто на полу была начертана спасительная подсказка, она прошептала:

— Это… ваша «акроба-батика», — вдруг выдавила она из себя, коверкая непривычное слово так, будто оно было горячей картошкой, — Она… была с… с Его Величеством? — и тут же вся побагровела, поняв, что сформулировала это как-то совсем уж по-деревенски, и судорожно замахала руками. — То есть не «акроба-батика», а… ну… как вы сказали… Элементы! Элементы были с… с ним?

Кивнув, я уже направлялась к ванной, как голос Лиры настиг меня у самого порога.

— Ну хоть скажите, что он был… ну… хоть немного человечен? После всего вчерашнего кошмара с крышами, убийствами и… этим всем? — она сделала паузу, набравшись смелости, как сапёр перед минным полем, — А то… а то внизу, в прачечной и на кухне… уже ходят слухи… — она понизила голос до едва слышного шёпота, озираясь, будто стены могли донести, — …Что у него там… всё изо льда. Настоящего. Что это… часть его дара. Для… для вечной стойкости. Или чтоб никто не приближался. Это же… это же… — она сглотнула, не в силах выговорить, насколько это «неудобно».

Я замерла на полпути, ощущая, как мозг с диким скрежетом переключается с «договорила, можно мыться» на «блять, ЧТО они там обсуждают?». Медленно, давая телу время догнать бешеный ритм мыслей, развернулась.

В голове пронеслись образы: повара, обсуждающие за котлами имперские гениталии; важные гвардейцы, перешёптывающиеся у парапета; иии о да, прачки в облаках пара, с азартом роняющие: «Ну, ледяной — так хоть никому не достанется, кроме самой отмороженной!..»

Лира замерла, ожидая приговора, как одно большое, трепещущее вопросительное пятно. На моём лице медленно расцвело выражение глубокой экспертной озабоченности. Прищур. Серьёзный кивок.

— Ага, — сказала я деловым тоном, выдерживая паузу для драматизма. — У него там это… сосулька. Ну такая, знаешь, как шпиль на Северной башне. Не знаю, может, архитектор с него прототип срисовывал? Только она ещё с этой… как её… магической подсветкой. Синеватая такая. И подтаивает,только если очень-очень постараться.

В комнате воцарилась тишина, такая, будто все звуки разом провалились в чёрную дыру. Лира не дышала, её лицо полностью обнулило все выражения. Даже румянец сбежал со щёк, оставив смертельную бледность. Глаза остекленели. Казалось, её внутренний мир, вся система координат «император — неприкосновенен — страшно — интересно» только что дала фатальный сбой с синим экраном.

И в этой давящей, нелепой тишине у меня в голове, глядя на её немой крик, чётко и дерзко щёлкнула мысль: «Так, индюк. Теперь я знаю, как буду подкалывать тебя до конца твоих ледяных дней. Готовься, царь-сосулька».

И тут я не выдержала. Из меня вырвался хриплый, раскатистый смех, тот самый, которым хохочут в раздевалке после особенно дурацкой тренировки.

— Ой, всё, Лир, да ты посмотри на себя! — я выдохнула, вытирая слезы, — «Сосулька». Боги, да я же шучу! Шучу!

Девушка моргнула. Раз. Два. Воздух с свистом вернулся в её лёгкие, а вслед за ним хлынул румянец, такой яркий, что казалось, у неё вот-вот случится удар.

— Ю-ю-юля! — она прошипела, и в её голосе смешались дикое облегчение, праведный гнев и запредельное смущение. — Это же… это же кощунственно! Так нельзя! О нём! Я… я вам верю! А вы… вы!

— Успокойся, родная, — я замахала на неё рукой, всё ещё посмеиваясь. — Если бы у него там было что-то ледяное, постоянное и магическое, я бы уже давно не стояла здесь, а сидела в твоей комнате, закутавшись в три одеяла, с кружкой самого крепкого глинтвейна и с выражением глубокой травмы на лице. И рассказывала тебе страшные сказки о коварстве императорской анатомии и неоправданных ожиданиях. Так что можешь смело передать кухонным сплетницам: их информация устарела, не соответствует действительности, опоздала на один эпический вечер и вообще — полная, беспросветная, первоклассная дичь. Лёд он держит строго при себе. В других, гораздо более подходящих для этого местах. К всеобщему, а особенно моему, счастью. Теперь хватит допроса, у меня час. Что там по провианту, пока я не начала жевать обивку стула от голода?

— Всё как вы любите! — она тут же оживилась, забыв о деликатности, и засеменила к столу, будто спасаясь от неловкости в действии. — Я сама на кухне выцарапала, с боем! Жареная картошка с луком и той самой копчёной колбасой, что вам в прошлый раз понравилась. Хлеб ещё тёплый, прямо из печи. Сыр, который можно резать, а не этим сливочным муссом, который все тут едят, размазывая по фарфору с видом великих мыслителей. И чай. Крепкий. Я его настояла, как вы говорили, чтобы ложка стояла, а не тонула со стыдным бульканьем. Правда, старший повар чуть со мной не подрался, говорит, «это отвар для конюхов и грузчиков, а не для особых гостей императора». Я ему сказала, что вы — особый грузчик с правом силового нокаута и собственной стратегией. Он странно на меня посмотрел, сказал «ну, раз с нокаутом…» и ушёл, качая головой. А в подсобке потом я слышала, меня зовут «снабженец стратегического грузчика». Я, кажется, сделала карьеру, — добавила она с внезапной, горделивой ухмылкой.

У меня внутри что-то дрогнуло и мягко, но неумолимо встало на место. Мышцы плеч, до этого собранные в тугой узел напряжения, сами собой разжались. Челюсть, которую я не замечала как стиснула, расслабилась. Тихая, ясная волна накрыла с головой, смывая остатки ночного адреналина и утренней тревоги.

И я не смогла сдержать мягкую, почти неуловимую улыбку, глядя на её сияющее от гордости лицо. В этой тишине я наконец осознала, что гляжу не на служанку, а на единственную по-настоящему живую и человечную точку во всём этом ледяном, коварном мире. На свой крошечный, тёплый и безумно смелый островок нормальности.

Вот оно. Глоток воздуха. Не в море безумия, а в океане льда и чужих созвездий. И этот глоток приносила она — Лира, со своей картошкой, своими сплетнями и своей готовностью идти на принцип из-за крепости чая.

— Молодец, — сказала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я планировала. — Настоящий герой тылов. Заслуживаешь не медаль, а целый орден «За снабжение под огнём сплетен и сохранение рассудка начальства». Через пятнадцать минут атакую эту картошку. А пока — чтобы меня никто не трогал. Никаких посланий, никаких визитов. Даже если сам Зарек постучится, вежливо попросив чашечку сахара, скажи, что я в душе и очень, оченьзанята.

— Есть! — Лира выпрямилась с таким видом, будто получила высочайший орден из рук самого императора, и тут же суетливо начала раскладывать столовые приборы, уже бормоча себе под нос: — И одежда от мадам Орлетты пришла, я уже разобрала, там просто чудо, никаких этих бантиков и рюшей, одни карманы и удобные швы, прямо как вы хотели, я всё проверила, там даже воротник отстёгивается, наверное, для того, чтобы… ну, вы знаете, в случае внезапного удушья от придворных церемоний… или для лучшей вентиляции во время… эээ… горизонтальных совещаний… ой.

Она замолчала, поймав мой взгляд в зеркале, и снова залилась краской, яростно принявшись протирать уже сияющую ложку. Я скрылась за дверью ванной.

Горячая вода была раем. Я мылась быстро, механически, смывая копоть, пот, запах дыма, ледяной крошки и остатки ночного безумия. Мысли, наконец, текли чётко, как по рингу после гонга. Адреналин отступил. Остался холодный расчёт.

Виктор убит. Аккуратно. Профессионально. Знак Зарека. Не просто месть. Сообщение. «Я вижу всё. Я беру твоё. Твои стены — решето». Высокомерно. Глупо. Идеально. Значит, нервничает. Значит, наша вчерашняя возня с Виктором его задела, вывела из равновесия. Хороший зверь делает ошибки, когда зол.

Нужна новая приманка. Что у него на уме? Унизить Арриона. Доказать превосходство магии, хитрости. Не просто убить — сломать публично. Значит, ему нужен нокаут. Не технический, а зрелищный. Падение идола.

А мы дадим ему зрелище. Но какое?..

Я вытерлась насухо. Одежда, которую Лира разложила, действительно была шедевром Орлетты — тёмный, умный крой, ни лишнего шва. Я натянула штаны, застегнула жакет на скрытые магнитные застёжки, встала перед зеркалом. Отражение было строгим, собранным, готовым к работе. Не девчонка из коробки. Не пленница. Не любовница на утреннем свидании. Стратег. Охотник. Юля.

Значит, нужно устроить спектакль. Фарс. Такой нелепый, что его разум, заточенный под сложные интриги, откажется верить. Он полезет проверить. Сам. Лично. А там мы и возьмём. Живым.

Я выполню сделку. Получу свой портал. И вернусь домой.

Мысль, обычно ясная и жгучая, на миг споткнулась. Зацепилась за что-то новое. За ледяные глаза, которые только что были тёплыми. За руки, что умели не только захватывать, но и... нет. Чёрт.

А он?.. Что с ним будет, когда я уйду?

Я резко встряхнула головой, будто отгоняя навязчивую мошку. Глупости. Не до сантиментов. Сначала поймать Зарека. Потом — думать. Если «потом» вообще наступит.

Вышла из ванной. Лира тут же сунула мне в руки кружку чая, от которого исходил душистый пар.

— Пейте, горячий. Пока едите, я волосы соберу, а то ветер с гор да… ночные мероприятия… сделали из вас произведение абстрактного искусства. Совиное гнездо в стиле «буря после бала».

Уголок моих губ дрогнул. Боже правый. Моя тихая, вечно краснеющая Лира учится стёбу. И использует мои же формулировки. Ещё пару дней назад она при мне двух слов связать не могла, а теперь вот — «ночные мероприятия» и «абстрактное искусство». Растёт моя девчонка. Скоро и сама кого-нибудь пошлёт куда подальше с творческим подходом.

Я не стала возражать, села за стол и принялась за картошку. Она была идеальной: хрустящей, солёной, жирной, с дымком. Настоящая еда. Лира тем временем ловко, без лишних церемоний и с привычной уже эффективностью, собрала мои волосы в тугой, низкий узел у затылка, закрепив его не шпильками, а прочной кожаной тесьмой.

— Так, хорошо, — проворчала она, отходя и оценивая взглядом.

Последний глоток чая, обжигающий и бодрящий, разлился теплом по жилам. Я чувствовала себя заново собранной, отлитой в броню. Встала, потянулась, мышцы отозвались лёгкой, почти приятной болью готовности. Болью заряженной пружины.

— Всё, Лир, я пошла. Держи оборону здесь. Если что — кричи. Или бей сковородкой.

— Удачи, — просто сказала она. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже простой надежды. Была твёрдая, спокойная, почти суровая уверенность. Она верила, что я справлюсь. Что я вернусь. Странно. Глупо. И почему-то это значило в тот момент больше, чем все императорские «мой», ледяные горки и шёпоты в тёмном гроте, вместе взятые.

Повернувшись к двери, я уже собралась её толкнуть, когда голос Лиры снова остановил меня:

— И, Юля? — её голос снова остановил меня. Я обернулась. Лира не смотрела на меня, выводила пальцем невидимый узор на скатерти. — Вы там с ним… этого… Не дайте ему… ну. Совсем уж в лёд превратиться. А то утром посмотришь, и не разберёшь, где император, а где сосулька на троне.

— Постараюсь, Лир, — фыркнула я. — Нагревателем буду. В крайнем случае — термоядерным зарядом.

И, не дав ей ответить, толкнула дверь в кабинет. Аррион сидел за своим громадным столом-цитаделью, окружённый свитками и картами, как полководец перед решающей битвой, которого уже посетило предчувствие поражения. Его взгляд был прикован к одному-единственному листу пергамента перед ним.

Он изучал его с такой сосредоточенной, мёртвой тишиной во всём существе, что казалось, даже воздух вокруг него застыл, боясь потревожить. Его пальцы, обычно такие уверенные и спокойные, с силой впились в край стола, и оттуда доносился тихий, угрожающий скрип, дуб стонал под напором, прощаясь со своей целостностью. Брошенная рядом восковая печать с гербом Северной башни была сломана пополам.

— Отчёт, — сказала я, останавливаясь по другую сторону стола.

Тогда он поднял голову. Взгляд его, холодный, острый, сканирующий, скользнул по мне от сапог до собранных волос, быстрая инвентаризация союзника в день катастрофы. И на миг в его синеве что-то дрогнуло, не отблеск света, а скорее тень от чего-то живого, что все еще теплилось под толщей льда. Может, молчаливое одобрение. Может, блеск того самого «человечного», о чём с таким священным ужасом и тайной надеждой спрашивала Лира.

— Нашли в камере предварительного содержания, — начал он, и его голос звучал ровно, безжизненно, как зачитывание приговора самому себе. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба прежней уверенности. — В пять утра. Дежурный патруль.

Ладонь медленно скользнула по листу, ловно пытаясь стереть написанное.

— Горло. Один разрез. От уха до уха. Чисто. Профессионально. Инструмент — не сталь. Следы концентрации тьмы. Магический клинок.

Аррион отодвинул от себя пергамент, будто он был ядовит. Движение было резким, почти отчаянным. Жест человека, который хочет отстраниться от собственного позора, но знает, что он уже под кожей.

— Чары камеры, решётки, замки — все целы. Их не взломали. Их аккуратно раздвинули в стороны. Как… как полог у кровати. Чтобы пройти. — он сделал паузу. Воздух в комнате застыл, стал тягучим, как сироп, сладким и удушающим от невысказанного. — А на стене, прямо над… телом. Помимо его знака. Была надпись. Выжжена.

Он посмотрел на меня, и в его синих глазах отразилось что-то древнее и страшное, не страх смерти, а страх перед банальностью зла, которое оказалось столь артистичным. Осознание, что противник не просто силён. Он наслаждается.

«Императору — забвение. Дикарке — немота. Скоро.»

Тишина повисла густая, давящая, как одеяло, наброшенное на голову, тяжелое и ватное. Но у меня внутри всё перевернулось с ног на голову. Не страх. Даже не гнев. Чистейшее, концентрированное раздражение. Как от идиота в метро, который громко слушает плохой шансон через Bluetooth-колонку, покушаясь на твое душевное равновесие просто потому, что может.

— Охренеть, — выдохнула я, — Ну вот. Изъясняется, как в готичном романе. Прямо рифмуется, через пень-колоду. «Забвение—немота». Сильно. Трогательно. Будто второклассник, который только что про «Евгения Онегина» узнал. Прямо слеза пробивает... А «скоро» — это вообще шедевр саспенса. Жди теперь, гадай, когда. Только я, не из тех, кто в углу ждёт, когда по мне нанесут удар. Я — из тех, кто сам наносит. Первым. И всегда. Особенно таким вот эстетам с клинками.

Я подошла к столу и, не дожидаясь приглашения или протеста, схватила тот самый пергамент. Бумага пахла дымом и чем-то сладковато-гнилым — магией Зарека. Краем глаза я заметила, как пальцы Арриона на столе слегка дёрнулись, не чтобы остановить, а скорее как рефлекс. Но он не сказал ни слова.

Пробежала глазами по сухим строчкам рапорта, по схематичному рисунку места убийства, по копии той самой надписи, выведенной изящным, каллиграфическим почерком. И раздражение во мне закипело, превратившись в ясную, холодную уверенность.

— Смотри, — ткнула я пальцем в отчёт, оставив на пергаменте едва заметный след, — Он не просто убил. Он казнил своего же. Убрал пешку, которая себя скомпрометировала, отработала или стала ненадёжной. И превратил это в перформанс. Полный комплект: сцена (твоя же камера), актёр (твой позор), автограф (знак) и… о да, анонс на будущее! — звук моего смеха был резким, как щелчок по носу, — Ему нужна не просто смерть. Ему нужен твой ужас, паника двора, шёпот за каждой колонной. Он режиссёр, который пьянеет не от крови, а от власти над эмоциями зала. Смерть союзника для него не трагедия. Это художественный приём. Чтобы все поняли: он держит всех на ниточке. И обрезает их, когда захочет. Ему нужен весь спектакль, Аррион. С твоим публичным падением в финале. Он хочет аплодисментов.

Аррион молчал. Но это было не прежнее, остолбеневшее молчание. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с пергамента на моё лицо, выискивая слабину, пробоину в логике. Он слушал. Впитывал. Словно пил горькую воду после долгой жажды, противно, но необходимо. Затем медленно откинулся в кресле, и тень от карниза окна легла на его лицо, делая его нечитаемым, разбивая черты на части — здесь ясный лоб, там скрытые в темноте глаза.

— Твой анализ точен, — произнёс он наконец. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась живая, стальная нить мысли, пробивающаяся сквозь оцепенение. — Он художник. А художнику нужны зрители. И признание. Что ты предлагаешь? Лишить его и того, и другого?

— Не просто лишить, — я упёрлась руками в стол, наклоняясь к нему,— Подставить ему кривое зеркало. Дать такое шоу, от которого его изысканный вкус сковырнет к чёртовой матери. Фарс. Такой идиотский, грубый и очевидный, что его режиссёрская душа взвоет от профанации. Он полезет его остановить. Исправить. Выйдет из тени, чтобы сохранить чистоту своего «искусства». А мы его возьмём.

В императорских глазах мелькнула искра, не согласия ещё, но интереса. Хищного, холодного, того самого, что появляется у крупного кота, когда он замечает, что добыча ведет себя странно и это любопытно.

— Рискованный ход. Он не дурак, чтобы вестись на дешёвую провокацию.

— Значит, провокация должна быть не дешёвой, а… неотразимой, — я выпрямилась, чувствуя, как в груди разливается знакомое, предбоевое тепло.,— Он хочет зрелища, — медленно, растягивая слова, сказала я, — Отлично. Значит, мы дадим ему зрелище. Но не по его жалкому, пафосному сценарию. Мы напишем свою пьесу. Жанр — трагикомедия. С элементами фарса и хорошей драки в финале.

— Говори, — произнёс Аррион. Два слова, которые были равны приказу «продолжай» и признанию «ты ведёшь». Два слова, от которых по спине пробежал лёгкий, электрический холодок.

Я отшвырнула пергамент, обошла стол и встала перед ним, загораживая свет от окна, бросая на него свою тень. Он оказался в полумраке, и его глаза стали ярче, глубже.

— После бала тебя никто не видел. Весь замок на иголках. Идеальные декорации для второго акта. Мы пускаем «утечку». Не слух — утечку. Через самого болтливого лекаря, через перепуганного до полусмерти слугу, который «случайно» увидел нечто ужасное. Что Виктор, умирая, успел тебя достать. Не просто ткнуть ножом. Особым ядом. Из своего арсенала. Ядом, который бьёт не по плоти, а по сути. По твоей магии. По твоему льду.

Он медленно моргнул. Это было единственное движение, но я поняла, он представил. И ему это не понравилось. В его глазах мелькнуло нечто холодное и острое, будто он почувствовал призрак этого яда у себя в жилах.

— Ты не просто болен. Ты разлагаешься. Теряешь контроль. Император-Лёд, с которого капает вода, который не может удержать форму… — я наклонилась ближе, так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз, почти почувствовать холод, веющий от его кожи. — Это для него слаще любой смерти. Это полный триумф. Его эго не выдержит. Он не удержится. Он придёт смотреть. Лично. Чтобы вдохнуть запах твоего поражения. И в этот момент… мы меняем жанр. С высокой трагедии на фарс. С фарса — на захват. Занавес захлопнется прямо у него на голове, и мы получим не только злодея, но и аншлаг.

В воздухе повисла новая тишина. Напряжённая. Натянутая струна. Аррион откинулся в кресле, медленно сцепил пальцы, и суставы побелели. Его лицо было маской, но я видела, как работает челюсть, как напряглись мышцы на шее, как кадык совершил одно резкое движение вверх-вниз. Он взвешивал. Считал риски. Перемножал позор на вероятность успеха.

— Ты предлагаешь, — начал он, и каждый звук был отточенным льдинкой, холодным и режущим, — Инсценировать мою мучительную, публичную и абсолютно унизительную агонию. Превратить меня в посмешище перед всей империей. В надежде, что этот маниакальный нарцисс купится на столь очевидную… провокацию.

— Да! — выпалила я, не давая ему договорить, перекрывая его сомнения напором своей уверенности. — Именно потому, что он маниакальный нарцисс! Он не видит дальше своего носа, упитанного самолюбованием! Для него это будет не провокация, а закономерный, прекрасный финал его гениального плана! Он в это поверит, потому что захочет верить! Он так сильно хочет быть режиссёром этой трагедии, что мы просто подарим ему билет в первый ряд. А сами будем ждать за кулисами. С дубиной.

— Это абсурд, Юля, — его голос приобрёл металлический оттенок, в нём зазвенела старая, как мир, обида властителя на саму возможность выглядеть слабым. — Риск колоссальный. Один неверный шаг, одна лишняя сплетня, и империя захлебнётся в панике. Власть держится на вере. На вере в мою неуязвимость.

— Власть держится на хитрости! — парировала я, и мой голос стал громче, настойчивее, заполнил пространство между нами. — А что сейчас? Он показал, что может взять твоего командора в твоей же тюрьме! Твоя неуязвимость уже треснула! Нужно не латать дыры, а заманить крысу в одну ловушку и прихлопнуть! Да, это риск. Но это действие. А не ожидание следующего трупа с поэтичной цитаткой! Я не собираюсь сидеть и ждать, когда он сочинит для меня очередной пафосный эпиграф! У меня на этот случай есть свой! Называется «правый прямой в челюсть». Он куда убедительнее.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные столом, но будто бы упираясь лбами. Воздух трещал от напряжения, от столкновения двух характеров, которые в эту секунду говорили без слов.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок, жест контроля, сдержанности, попытка заковать кипящую внутри ярость в ледяные тиски протокола. Его взгляд был непроницаемым, но в уголке глаза дрожал крошечный мускул, выдавая внутреннюю бурю.

Я же стояла всей тяжестью тела на обеих ногах, чуть наклонившись вперед, как перед броском. Мои ладони лежали на столе, пальцы растопырены. Мое лицо было открытой книгой. В сведенных бровях, в твердом, не моргающем взгляде, в легкой, вызывающей усмешке на губах читалось одно: «Попробуй отказаться. Я всё равно это сделаю».

— И как, по-твоему, мы распустим этот бредовый слух? — спросил он, и в голосе звенело ледяное презрение к самой идее. — Разошлем срочные свитки с гербовой печатью всем дворянам? Выставим придворных герольдов на каждой площади? Или, может, начертаем весть огненными буквами на небе, чтобы уж точно никто не пропустил?

— Проще, — фыркнула я, наслаждаясь моментом, этим его высокомерным непониманием жизни за пределами тронного зала. — Мы играем не на их разуме, а на их языках. И поверь, твой высокий тронный зал — это тишина по сравнению с тем, что творится на кухне и в прачечной. Ты, мой дорогой император, понятия не имеешь, как тебя там обсуждают. Каждая крошка с твоего стола, каждая складка на твоей рубахе — это тема для эпической саги с тремя актами и трагическим финалом. Лира только сегодня под секретом поведала, что в подсобке бойко идут дебаты на тему «а что у него там, из настоящего ли льда, и не холодно ли его дамам». Я, кстати, внесла свою лепту в дискуссию. Для правдоподобия.

Уголок его рта дёрнулся, чистейшая, непроизвольная реакция на этот абсурд, прорвавшаяся сквозь все слои контроля.

— Ты что, им…

— Я им намекнула, что да, сосулька, но зато с магической подсветкой, — невозмутимо закончила я, наслаждаясь его нарастающим оцепенением. — Так что можешь быть спокоен: твой имидж неприкосновенного ледяного божества теперь подкреплён ещё и интимными легендами. А значит, слух о твоей «оттепели» ударит в самое больное — в их священный трепет. Так вот: ты исчезаешь. Полностью. Только Лира, которой я, вся в слезах и панике, прошепчу, что тебе плохо, что нужны особые травы от «внутреннего жара»… которого у тебя отродясь не было. Она побежит. Она не сможет не побежать. И шепнёт кухарке. Кухарка, помешивая суп, вздохнёт и перескажет прачке. Прачка, выколачивая ковёр, передаст стражнику у ворот. К полудню весь город будет точно знать, что император не просто болен. Он тает. А потом мы подкинем дровишек: кто-то «случайно» увидит, как из твоих покоев выносят простыни, покрытые инеем… который будет просто мокрым от разлитой воды. Кто-то «подслушает», как маги в коридоре спорят о «необратимом распаде магического ядра». Они сами додумают всё, что нам нужно, и даже больше. Люди обожают страшные сказки. Особенно про тех, перед кем дрожат.

Аррион слушал, и на его лице происходила странная трансформация. Изначальное презрение медленно таяло, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Но когда я добралась до части про «сосульку», его брови поползли вверх, медленно, как тяжёлые бархатные занавесы, открывающие сцену для нового акта недоумения.

— Постой, — он поднял руку, жестом останавливая поток слов. Его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, ту, что бывает у очень спокойных людей перед взрывом. — Ты... что им сказала? Про «сосульку»?

— Ну, — я пожала плечами с наигранным легкомыслием, чувствуя, как нарастает напряжение, сладкое и щекочущее нервы. — Что у тебя там архитектурный изыск, в духе шпиля Северной башни. С магической подсветкой. Для вечной... стойкости. И подтаивает, только если очень постараться. Для правдоподобия, говорю же. Надо же было дать им пищу для ума.

Наступила тишина. Но не та, думающая. А та, что бывает перед взрывом — густая, ватная, высасывающая звуки из пространства.

Сначала я увидела, как исчезла какая-либо мимика с его лица. Оно стало гладким, бесстрастным, как маска из самого белого мрамора, только что вынесенная из глубины усыпальницы. Потом, как его пальцы, лежавшие на столе, медленно разжались, будто отпуская последнюю надежду на адекватность происходящего. И наконец, как воздух вокруг нас потяжелел и зазвенел, наполнившись невидимой, колкой изморозью, которая заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание складываться в маленькие белые облачка.

— Ты... — он начал так тихо, что я едва расслышала, будто слова рождались не в горле, а где-то в глубине ледяного панциря. — Ты распустила слух... о моем... достоинстве... среди кухонной челяди.

Это был не вопрос. Это был приговор. И пока он его выносил, от его ладоней по дубовому столешнице поползли тонкие, ажурные паутинки инея. Они распространялись с тихим, зловещим потрескиванием, превращая полированное дерево в зимний пейзаж, в миниатюрную Арктику его гнева. Температура в кабинете упала на добрых десять градусов за секунду. В горле запершило от холода.

Вот оно. Имперское величие в гневе. Прямо как в сплетнях. Только вместо эпичного ледяного гнева на врагов, он вымораживал собственный кабинет из-за бабьих пересудов. Картина была до того идиотской, настолько нелепой и гротескной, что у меня внутри всё перевернулось от дикого, неуместного хохота, который я еле сдержала, прикусив внутреннюю сторону щеки до боли.

— Ой, всё! Царь-сосулька в ударе! Щас, погоди, сейчас тебе будет антураж! – прошипела я себе под нос, и вместо того чтобы оправдываться, резко развернулась и побежала к огромному оконному проёму.

На подоконнике в кадке цвел какой-то невероятно нежный, сиреневый цветок с бархатными лепестками, явно чудо местной садовой магии.

— Юля, — его голос за моей спиной прозвучал, как удар хлыста, резко и коротко. — Что ты...

Я не слушала. Схватила кадку (благо, она была не такой тяжёлой, этот мир хоть в чем-то был практичен) и, прижимая к груди, потащила обратно к столу. Земля просыпалась на ковёр, оставляя за собой тёмный след. Лепестки задрожали, словно испугавшись внезапного путешествия.

Аррион смотрел на меня так, будто я окончательно и бесповоротно сошла с ума. В его глазах читалось чистейшее, неподдельное недоумение, поверх которого всё ещё плавал гнев, но уже растерянный, сбитый с толку. Но концентрация льда уже дрогнула. Иней на столе перестал расползаться, застыв в причудливых узорах. Я водрузила кадку прямо на пергаменты. Сиреневый цветок нежно качнулся.

— Вот! — выдохнула я, указывая на него пальцем, как прокурор на вещественное доказательство. — Ещё одна! Сплетня номер два! Говорят, когда ты в бешенстве, то не врагов казнишь, а любишь вот такие цветочки вымораживать! Специально ходишь по подоконникам и устраиваешь ботанический геноцид! Чтобы все знали: не перечь императору, а то и герань не спасёт! Ты представляешь? Ты — грозный император, бич врагов, и ты стоишь перед фиалкой с лицом ледяной смерти и шепчешь: «Умри, тварь цветочная, я из тебя леденец сделаю!».

Я не выдержала. Из меня прорвался тот самый сдавленный, хриплый хохот, который копился всё это время, с самого утра, с момента, когда я увидела его сломанную печать. Я смеялась, глядя на его ошарашенное лицо, на нелепый цветок на столе среди военных карт и донесений, на иней, который теперь выглядел просто... глупо. Как декорация к плохой шутке.

— Боги... — выдавила я сквозь смех, чувствуя, как слезы от смеха выступают на глазах. — Ты представляешь картину? Весь двор в ужасе замирает, а ты... ты с ледяным лицом методично обходишь покои, сеешь иней на фиалки! «Вот тебе, непокорная бегония! Получай, строптивый кактус!» Это же... это же идиотизм высшей пробы! И они в это верят! Или очень хотят верить!

Уголок его рта дёрнулся. Потом дрогнула щека, и я увидела, как под тонкой кожей зашевелилась тень, будто сдерживаемый тик. Ледяная маска не раскололась, а зацвела трещинами, как ударенное морозом окно, и сквозь эту паутину прорвалось что-то живое, человеческое — гремучая смесь ярости, невероятного оскорбления и... понимания полнейшего, сокрушительного абсурда всей этой мизансцены. Аррион медленно, почти обречённо, опустил лицо в широкие ладони, пальцы впились в виски, в темные пряди волос. Плечи затряслись.

Сперва я подумала — это тихий, яростный плач императора, доведённого до ручки. Но потом сквозь его пальцы прорвался звук. Тихий, хриплый, заглушённый. Смех. Не тот, холодный и насмешливый, что резал как лезвие. И не тот, тихий и тёплый, что был утром. Это был третий смех — глухой, почти истерический, смех полководца, обнаружившего, что его Непобедимую Армию, вымуштрованную столетиями, только что разгромил и обратил в бегство пестрый отряд шутов в носках разного цвета. Смех человека, который осознал, что его величие приравняли к садовому вредителю, и, чёрт побери, в этой формуле есть жуткая, неоспоримая логика.

Он вытер глаза резким движением большого пальца (да, именно вытер — влага от смеха блестела на длинных, темных ресницах, как роса на паутине) и посмотрел на меня. Воздух в кабинете ахнул и выдохнул разом. Иней на столе растаял почти мгновенно, оставив на темном дубе лишь причудливые мокрые узоры.

— Отвратительно, — произнёс он тихо, но теперь в его голосе не было прежней свинцовой тяжести. Была лишь усталая, чистая констатация факта, с лёгким, почти уважительным оттенком. — Ты не просто знаешь механизмы этой грязи. Ты... в них как рыба в воде. И теперь тащишь на дно меня. Со всеми моими шпилями и гербами.

Он поднял на меня взгляд. В его синих, теперь до болезненности ясных глазах не осталось ни шока, ни тени сомнения. Горела холодная, расчётливая решимость хищника, уловившего слабый, но верный, неоспоримый запах крови врага. И что-то ещё — азарт. Тот самый, дикий и безрассудный, что был у него на шпиле, когда он создавал для меня ледяную горку в пустоте.

— Значит, решено, — сказала я не спрашивая.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, похожие на щелчок затвора перед выстрелом. — У нас есть час. И два условия. Моих.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, короткие и твёрдые, прозвучали с той же неоспоримой чёткостью, с какой рефери отсчитывает секунды после нокдауна. — У нас есть час. Ровно. Потому что через час соберётся Военный совет по факту убийства командора. Мне придётся выйти к ним. Лично. Или моё отсутствие станет лучшим подтверждением всех слухов, которые мы собираемся запустить. Так что у нас один раунд на подготовку. И два условия. Моих.

Я насторожилась, почуяв подвох.

— Какие? Говори. Если, конечно, это не запрет на упоминание сосулек в присутствии послов.

Аррион проигнорировал подкол, его лицо стало деловым, но в уголке губ играла та самая, знакомая искорка.

— Первое: ты — главный режиссёр этой... грязной пантомимы. Я не хочу знать деталей. Я не хочу слышать, через чьё ухо и в какой именно цветочный горшок будет запущена та или иная «утечка». — В его голосе снова мелькнуло аристократическое презрение, но теперь оно было приправлено чёрным, саморазрушительным юмором. — Я просто буду... бледно-синим объектом в центре сцены. Как та твоя груша. Второе...

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и на его губах расплылась та самая опасная улыбка, от которой по спине пробегали мурашки.

— ...Когда он придёт, я получаю первый удар. Магический. Пусть попробует разбить то, что, по его мнению, уже треснуло. — Он кивнул в мою сторону, и его взгляд стал ледяным и острым одновременно. — А ты... делаешь то, что у тебя получается лучше всего. Бьёшь на поражение. Физически. Чтобы у него навсегда отложилось: высокое искусство интриг проигрывает низкому искусству правого кросса. Начисто.

Мои губы сами собой растянулись в ответный оскал. В груди ёкнуло предвкушение.

— Договорились, Ваше Ледяное Величество. Люблю чёткие разделение обязанностей. Теперь насчёт твоего грима... и твоего нового, прохудившегося имиджа.

— Сначала забери это... растение с моих карт вторжения в Веланд, — прервал он, с лёгким, почти брезгливым отвращением глядя на цветок, будто тот был личным оскорблением. — И начни придумывать. Этот... великолепный маразм.

Я фыркнула, водрузила кадку обратно на подоконник (цветок, кажется, вздохнул с облегчением, и один лепесток дрогнул в знак благодарности) и вытерла руки о штаны. Время текло, песок в имперских часах сыпался неумолимо. Мы оба это чувствовали, эту новую, общую пульсацию в висках. Не просто спешка. Азарт. Как перед выходом на ринг, когда уже знаешь стратегию противника.

— Придумывать уже нечего. Всё придумано, — сказала я, подходя к одному из его готических шкафов с видом полной безучастности, будто искала там запчасти для механизма, а не разыгрывала фарс на краю гибели. — Осталось сделать. А для этого тебе потребуется... новый образ. Более... чахоточный. Вид человека, которого изнутри медленно пожирает чужая, липкая магия.

Я потянула ручку шкафа. Дверца не поддалась. Заперто. Естественно. В этом замке всё, что представляло ценность, было под замком. Или под охраной. Часто, и то, и другое.

— Грим, — бросила я через плечо, уже наслаждаясь моментом. — Бледность. Синяки под глазами. Трещинки «магического распада» у висков. У тебя такое есть в хозяйстве? Или мне бежать к Орлетте и, краснея, объяснять, зачем мне срочно понадобилась «смесь для имитации предсмертной синевы с эффектом внутреннего гниения»? Она же художник. Может, и удивится, но поймёт.

Аррион, всё ещё сидя в кресле, медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки того недавнего смеха и всю навалившуюся тяжесть. Его взгляд стал тяжёлым, усталым, но в глубине острым, как игла, готовой к уколу.

— В гардеробной, — сказал он наконец, не глядя на меня, а уставившись в окно, где уже вовсю пробудилось утро, слишком яркое, простое и живое для наших тёмных, витиеватых дел. — Зелёный ларец у трюмо. Слоновая кость, инкрустация серебром... безвкусно. Подарок ко дню совершеннолетия. Там... там могут быть остатки. От придворных маскарадов. — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая, едкая, саморазрушительная ирония, которая всегда появлялась, когда он касался чего-то личного, давно похороненного под слоями долга. — Времен моей юности, когда подобные глупости ещё могли считаться забавой, а не тактикой выживания.

Его слова повисли в воздухе, и в возникшей паузе я смотрела на него. Просто смотрела. На этот профиль, отточенный годами власти. На тень от густых ресниц, легшую на ту самую щёку, где минуту назад дёргался мускул. Он не отводил взгляд от окна, будто там, в слепящем свете, было написано решение всех его проблем. Но я видела другое. Видела, как его горло сглотнуло один раз, медленно и с усилием, будто проталкивая не слово, а целый острый камень признания. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны, но я знала...., знала кожей, костями, какое нечеловеческое напряжение сквозит в этой каменной позе.

Он впускал меня туда.

Не в гардеробную. Не к зелёному ларцу. Не где хранились карты вторжения и указы, а в окаменевшие осколки того времени, когда он ещё не был Императором Льда. Когда он мог позволить себе безвкусицу, маскарад, глупость. Туда, куда не заходил, наверное, ни один живой человек за все эти годы. Даже он сам боялся туда входить, потому что это пахло не властью, а пылью, забвением и горьковатым привкусом того, что навсегда утрачено.

Это было больше, чем доверие. Доверие можно оказать телохранителю, поставщику информации, даже любовнице. Это была капитуляция. Молчаливая, добровольная, совершенная без единого пафосного жеста. Он отдавал мне на растерзание самое незащищённое — своего юношу, того, кого уже не существовало.

Между нами, в прозрачном, колком утреннем воздухе, повисла нить. Тонкая, как паутина, но выдерживающая вес целого мира. Нить из того самого доверия, что пахнет не шелком и не льдом, а пылью на крышке ларца, воском потухших свечей и горьковатой сладостью давно забытых вин. Она дрожала от напряжения, и одним концом была обёрнута вокруг его сжатого кулака, а другим, вокруг моего внезапно замершего сердца.

— Отлично, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, — Значит, марш в гардеробную, Ваше Бледное Высочество. Пришло время превратить тебя из грозы континента в изысканную тень былого величия. Только предупреждаю: если там, среди прочего, завалялись блёстки или стразы, я их тоже пущу в ход. Для создания эффекта «магического распада с элементами гламурного диссонанса». Зарек, я уверена, оценит такую… тотальную самоотдачу искусству. Ему такое и не снилось.

Он медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, поднялся из-за стола. Движение было таким тяжелым, будто он поднимал на свои широкие плечи невидимую, невероятно тяжёлую, сотканную из унижения и надежды мантию, не императорскую, горностаевую, а мантию той новой, жалкой и смешной роли, которую ему теперь предстояло играть перед врагом и перед всем миром. Он подошёл ко мне, и на миг, всего на миг, я подумала, что он снова попытается наложить вето, найти более изящный, более достойный, более императорскийспособ сохранить лицо.

Но он лишь молча, с невозмутимым видом, протянул руку к массивной медной ручке двери, встроенной в дубовую панель.

— Идём, — сказал Аррион просто.

Не как приказ. И не как просьбу. А как констатацию неизбежности. Приглашение в новую, абсурдную и смертельно серьёзную реальность, где императору, повелителю льда и стали, предстояло позволить девчонке с чужого мира, с набитыми кулаками, раскрасить себе лицо, как ярмарочной кукле, ради того, чтобы заманить и поймать призрак.

Я шагнула следом через порог, чувствуя, как дверь смыкается у меня за спиной, наглухо отделяя мир холодных расчётов, военных карт, сломанных печатей и ледяной ярости, от мира грядущего, отчаянного, сумасшедшего фарса. Самого важного. Самого дорогого. И самого идиотского фарса в нашей с ним, такой разной и такой сплетённой теперь, жизни.