Подарок для Императора

Глава 4: Первые шишки на службе

На следующее утро мир не перевернулся. Солнце снова било в окно, но теперь уже в другое — в окно моих новых апартаментов, которые я мысленно окрестила «камерой повышенной комфортности», или, если еще точнее, «апартаменты телохранителя в Северной башне».

Комната была меньше «Покоев Надежды», но в тысячу раз функциональнее. Никаких единорогов на гобеленах — вместо них висела карта империи и схема дворца с кучей непонятных пометок. Кровать была нормальных, человеческих размеров, а не площадью для игры в бадминтон. И была дверь. Всего одна. Но какая! Она вела не в коридор, а прямо в небольшой кабинет, который, как объяснила Лира, шепотом и с круглыми от ужаса глазами, «смежен с приёмной Его Величества». Двадцать шагов. Я проверила.

На рассвете в мою обитель ворвалась Лира — с двумя огромными сумками и выражением лица человека, которого только что назначили личным ассистентом дьявола, но повысили зарплату.

— Меня… меня перевели к вам, миледи, — пролепетала она, застыв на пороге.

— Юля. Просто Юля, — мягко поправила я, собирая свои скромные пожитки — тот самый алый наряд и измятую шёлковую сорочку, — И прекрати шептать. Здесь, кажется, и так никто не живёт, кроме нас и, возможно, летучих мышей на чердаке.

— Такая честь… комната в башне…, — Лира всё никак не могла успокоиться.

Не медля ни секунды, она принялась наводить порядок, полируя и без того сияющие поверхности с рвением человека, убеждённого, что от скорости его действий зависит стабильность мироздания.

Час спустя явилась портниха. Вернее, не портниха, а целый десант: пожилая, худая как щепка женщина с руками, испещренными шрамами от иголок, и две юные помощницы, нагруженные рулонами ткани. Женщина, представившаяся мадам Орлетта, осмотрела меня с ног до головы взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и крайняя степень культурного шока.

— Штаны, — сказала она голосом, не терпящим возражений, повторив моё требование. — Для… деятельности телохранителя. Понятно.

В её голосе не звучало вопроса «какие?». Она и так всё знала. Из складок платья мадам Орлетта извлекла мелок, велела мне встать посреди комнаты и принялась наносить на кожу — поверх наброшенной на меня старой простыни — стремительные, точные линии. Пальцы её, холодные и цепкие, скользили по телу, ощупывая мышцы, кости, изгибы, запоминая каждую деталь.

— Здесь нужно свободу для маха, — бормотала она, очерчивая линию на моем бедре. — Здесь — усиление, чтобы ткань не порвалась при резком движении. Грубая овчина для отделки, кожа оленя для основы… Цвет? Вы говорили «тёмный».

— Тёмно-серый. Как… как дождевая туча, — произнесла я, поймав на себе восхищённый взгляд Лиры.

Мадам Орлетта лишь фыркнула, видимо, «дождевая туча» показалась ей чересчур поэтичной для столь утилитарного предмета, как брюки.

— Будет серый. Сапоги до колена, на плоской подошве, но с небольшим скрытым каблуком для устойчивости на камне. Куртка короткая, не стесняющая плеч. Через три дня первая примерка.

Они исчезли так же стремительно, как появились, оставив после себя лишь облако обрывков ниток и странное ощущение, будто я только что прошла тщательный техосмотр.

К полудню прибыл «инвентарь». Его доставил не слуга, а один из гвардейцев — угрюмый детина с лицом, на котором, казалось, никогда не появлялось ни одной мысли, кроме «стоять» и «нести». Молча поставив у двери небольшой, но увесистый деревянный ящик, он коротко бросил:

— От командор‑капитана Виктора. Для новой телохранительши.

Лира с опаской приподняла крышку. Внутри, на грубой ткани, лежали: пара тусклых, кривых кинжалов с зазубренными лезвиями (идеально, чтобы застрять в ножнах при попытке выхватить); кожаный наруч, потёртый до дыр и пахнущий потом предыдущего владельца; и увесистая, неудобная дубина с шипами, которой, наверное, отбивались от волков где-нибудь в каменном веке.

— О, — протянула я, поднимая один из «кинжалов». Он едва не выскользнул у меня из рук — баланс был нарушен намеренно. — Какая… трогательная забота. Командор явно постарался. Видимо, решил, что его новому коллеге подойдёт стиль «выживший в помойке».

Это была мелкая, пакостная, но предельно прозрачная кознь. Виктор давал понять: ты здесь никто, получишь самое дно арсенала, и радуйся, что вообще что-то получила.

Я аккуратно уложила жалкий «арсенал» обратно в ящик.

— Лира, дорогая, принеси-ка мне, пожалуйста, два кухонных полотенца и тот прочный ремень от старого халата.

Спустя десять минут, надёжно обмотав руки полотенцами и туго стянув кисти ремнём, я отнесла ящик обратно — прямиком в караулку у подножия башни. Там по‑прежнему стоял тот самый угрюмый гвардеец.

— Передай командору, — сказала я мягко, водрузив ящик ему в руки, — Что я тронута. Но мой стиль работы требует другого инструментария. Возможно, ему стоит ознакомиться с отчётом о вчерашнем ночном инциденте. Там детально описано, чем я пользуюсь, когда под рукой нет… этого, — я едва заметно кивнула на ящик.., — А пока мне хватит собственных кулаков. Спасибо за заботу.

Гвардеец лишь промычал что‑то нечленораздельное. Я развернулась и зашагала прочь, отчётливо ощущая на спине его ошарашенный взгляд. Пусть Виктор знает: его пассивную агрессию я вижу, принимаю и возвращаю с процентами, но в куда более изящной, почти артистичной форме.

Мой первый рабочий день официально начался после полудня. Лира, уже заметно освоившись в новой роли, деловито сообщила:

— Его Величество ожидает вас в Малом тронном зале для ежедневной аудиенции.

«Отлично, — подумала я, стаскивая с себя неудобное платье и облачаясь в единственное, что имелось в моём распоряжении, — свой старый, верный, хоть и потрёпанный пеньюар. Пусть видит, с чем придётся работать.»

Дверь в кабинет оказалась не заперта. Я вошла.

Кабинет Арриона не был похож на уютную берлогу затворника. Это была операционная. Операционная по управлению империей. Стол, выточенный из цельного куска тёмного дерева, больше напоминал плацдарм. Над всем этим царила гигантская карта на стене. И она двигалась. Тонкие серебристые линии дорог пульсировали, а в районе северных рубежей лениво ползло и таяло дымчатое пятно. С потолка свисал немыслимых размеров канделябр, но вместо свечей в нём тихо парили и мерцали сгустки холодного света. От них пахло… грозой. Чистотой после дождя.

Аррион стоял у этого стола-плацдарма, спиной к двери, и диктовал что-то писцу. На нём был ещё один безупречный камзол глубокого синего цвета, от которого его глаза казались ещё темнее. Писец — тщедушный человечек в простой тунике, лихорадочно строчил.

— …и передать лорду-наместнику, что если его люди не очистят ущелье к следующей луне, я лично приеду и…

Он прервался, увидев меня в отражении полированного шара-глобуса на углу стола.

Медленно обернулся.

Его взгляд, тяжелый и методичный, проплыл по мне сверху вниз. Его взгляд, тяжелый и методичный, проплыл по мне сверху вниз: распущенные волосы, шелковый пеньюар, босые ноги. Потому что в тех штуках, что выдали мне вчера, ходить мог только мазохист.

Писец, следуя за взглядом императора, поднял голову. Его перо замерло в воздухе. Потом медленно, как в дурном сне, опустилось на пергамент, поставив жирную, безнадёжную кляксу.

Юноша оцепенел. Его разум, отточенный до блеска годами составления протоколов и владения канцелярскими формулировками, вдруг дал сбой — словно механизм, столкнувшийся с непостижимой аномалией.

Он увидел не просто женщину. Он увидел разрыв в привычной картине мира.

В этом святилище власти, в кабинет, где воздух густел от магии и вековых традиций, только что ворвалось нечто до неприличия домашнее, интимное, напрочь лишённое всякого благоговения. Взгляд писца беспомощно метался: от моего босого пальца на ноге — к невозмутимому лицу Арриона, а затем обратно. Казалось, он вот-вот спросит:

«Ваше Величество, а это..., это часть нового плана по устрашению вассалов?»

— Я, конечно, предполагал, что дресс‑код телохранителя окажется… весьма вольным, — произнёс Аррион.

В его бархатном голосе заплясали знакомые насмешливые огоньки. Но в уголках глаз таилось нечто большее — чистое, почти детское наслаждение этим абсурдом. Казалось, он упивался не только моей «униформой», но и тем, как отчаянно пытается осмыслить происходящее его писец, чей мир только что дал трещину.

— Однако признаюсь — не до такой степени. Где обещанные штаны?

— В процессе пошива, — спокойно ответила я. — А это… — плавным движением я распахнула полы пеньюара, словно театрального плаща, демонстрируя под ним ту же практичную сорочку, — Моя временная рабочая форма.

Не стесняет движений. Прекрасно пропускает воздух. Идеальна для внезапных погонь или отражения нападений в коридоре — в общем, для всего того, что может подкинуть мне этот… увлекательный рабочий день.

Писец при моём движении ахнул и зажмурился, как будто от вспышки яркого света.

Аррион что‑то невнятно пробормотал — что‑то очень похожее на «боги, дайте мне силы». Затем тяжело вздохнул, словно на его плечи только что рухнула ещё одна империя — особенно бестолковая и хлопотная.

— В этом ты не появишься даже перед дворцовым котом, не то что перед послами, — отрезал он, решительным движением руки отпуская несчастного писца. Тот, пятясь, неловко налетел на табурет, едва не опрокинув его. — Иди сюда. Боже, в моей гардеробной наверняка отыщется что‑нибудь… приемлемое. Или хотя бы что‑то, прикрывающее колени.

— Эй, погоди! — я попятилась, но Аррион уже направлялся к потайной двери, скрытой за тяжёлым гобеленом. — Я не собираюсь наряжаться! Это противоречит условиям моего труда!

— Условия твоего труда, — бросил он через плечо, не сбавляя шага, — Включают в себя и предотвращение дипломатических скандалов. А твой нынешний облик — не иначе как ходячий скандал, облачённый в шёлк. Выбирай: либо моя гардеробная, либо я велю Виктору подобрать тебе «подходящее» из запасов гвардии. Уверяю, кираса на голое тело и шерстяные портки — зрелище, лишённое всякой романтики.

Мысль о том, что к моему облачению приложит руку Виктор, заставила меня содрогнуться. Сопротивляясь каждым мускулом, я поплелась за ним в его личную гардеробную.

Комната оказалась размером с мой старый спортзал и пахла кедром, лавандой и неподъёмными счетами портного. Всё здесь лежало, висело и переливалось с таким безупречным порядком, что у меня немедленно возникло желание всё помять.

— Вот, — Аррион с ходу сдернул с вешалки пару тёмно-зелёных бархатных бриджей, от которых слепило глаза даже в полумраке. — Держи. Шелк, конечно, но…

Я взяла их двумя пальцами, как берут дохлую мышь. Бархат. Для драки. Я посмотрела на него с немым укором.

— В бархате, — произнесла я с ледяной вежливостью, — я буду выглядеть как придворная дама, которую ограбили, но оставили совесть. В них нельзя упасть на колено. Или сделать подсечку. Они для восседаний, а не для нейтрализации.

— Ты не собираешься нейтрализовывать послов подсечками, — пробурчал он, но бархат полетел обратно на полку. Его взгляд метнулся по стеллажам с азартом охотника, которому подкинули сложную дичь. — Эти!

Следующие штаны были кожаными, грубыми и, на первый взгляд, многообещающими. Куртка — из плотной вощёной ткани.

— Куртку — нет, — я тут же намотала её на руку, демонстрируя, как три ярда лишней материи тут же опутают мне шею. — Мне нужно что-то короткое. И без шнуровок, в которых можно запутаться и задохнуться в решающий момент.

Он закатил глаза так, будто я только что отвергла бесценную фамильную реликвию, но снова нырнул в глубины гардероба. Картина выходила сюрреалистичная: властелин империи, нервно перебирающий свой безупречный гардероб, и девушка в пеньюаре, оценивающая каждую вещь по критерию «удобно ли в этом дать по зубам».

— Это? — он вытащил откуда-то короткий, прочный дублет из поношенной, но добротной кожи.

— Да! — я чуть не вырвала его из его рук. — Вот это да! Вещь!

Дублет был простым, без излишеств, и пахло им конюшней и дымом — гораздо лучше, чем всеми этими лавандами. Сверху он накинул на меня просторную белую рубашку с размахом рукавов, в которой, кажется, мог утонуть небольшой ребёнок.

— Чтобы прикрыть... стратегически важные объекты, — буркнул он, отводя взгляд.

Настал черёд штанов. Вот тут-то и начался настоящий фарс.

Штаны, стоило мне их натянуть, немедленно продемонстрировали полную несовместимость наших мировоззрений и, что важнее, анатомии. Талия висела где-то на бёдрах, создавая немыслимые складки, а длина была такой, что штанины мужественно волочились по полу, собирая пыль веков с его гардеробной.

— Э-э-э, — сказала я, глядя на свои ноги, упрятанные в эти кожаные мешки. — Кажется, у нас тут небольшой диссонанс. В них можно спрятать ещё одну меня. Ноги, кстати, уже потерялись.

Аррион, скрестив руки, смотрел на это зрелище. На его лице боролись раздражение и неподдельный интерес к абсурду.

— Подвяжи ремнём, — скомандовал он. — Туго. А снизу… подверни.

— Подвернуть? — я фыркнула. — Аррион, тут можно не подворачивать, а складывать гармошкой!

Но делать было нечего. Я стянула талию своим старым халатным ремнём, создав нелепый пузырь ткани на животе, и принялась закатывать штанины. После пяти минут борьбы мои голени были облачены в нечто, напоминающее голенища сапог, сделанные из лишней кожи.

— Теперь обувь, — произнёс он, и в его голосе зазвучали зловещие нотки.

Сапоги, которые он швырнул мне, были добротными, но размером, очевидно, с его собственную, далеко не миниатюрную стопу. Моя нога, засунутая внутрь, безнадёжно в нём заблудилась.

— Эй, — сказала я, сделав шаг и громко шлёпнув подошвой по полу. — Я в них не иду, а плыву. Как баржа. Можно мне хотя бы две пары шерстяных носков?

Он молча протянул мне два толстых носка. Облачившись в эту адскую конструкцию, я наконец предстала перед ним во всей красе. Его рубашка (сидящая, как палатка), его штаны (собранные гармошкой на талии и закатанные в нелепые бублики у щиколоток), его сапоги (в которых можно было хранить зимние запасы). Я подтянула ремень, отчего складок на животе прибавилось, и грозно подбоченилась.

Немая сцена длилась пять полных секунд. Аррион смотрел. Сначала на моё лицо, потом медленно спускался вниз, к этим бубликам из кожи, потом снова вверх. Его щёки задрожали.

— Ну? — яростно спросила я, чувствуя, как жар от осознания всей идиотичности ситуации начинает подниматься от шеи к ушам. — Я хоть прохожу в свет? По мне будет скучать вся имперская помойка, если что.

Он прикусил губу. Потом крякнул. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, который через мгновение обернулся низким, раскатистым хохотом. Он смеялся, откинув голову, положив руку на живот.

— Боги, — выдохнул он, — Ты выглядишь… Ты выглядишь как мой младший брат-неудачник, который украл мою одежду перед долгом, но забыл украсть и фигуру. Это самое жалкое и в то же время самое устрашающее зрелище, которое я видел за последнее десятилетие.

— Спасибо, — огрызнулась я, но почему-то уголки моих губ тоже предательски поползли вверх. Было дико неудобно, смешно и… чертовски живо. — Я старалась.

— В этом и есть твой главный талант, — он, всё ещё ухмыляясь, шагнул ко мне. Его пальцы ловко дернули за торчащую прядь у моего виска, которую я не смогла заправить. — Создавать невыносимые и неотразимые ситуации. Ладно, моя грозная баржа. Пора выплывать в свет. Постарайся не потопить своим видом послов из Альтарии. Хотя, глядя на тебя, — он окинул меня насмешливым взглядом с ног до головы, — это уже дело решённое. Они просто умрут. От смеха или ужаса — не берусь судить.

И, развернувшись, он вышел из гардеробной, оставив меня стоять посреди его идеального порядка в этом нелепом, пахнущем им обмундировании. А я, к своему удивлению, не чувствовала себя униженной. Я чувствовала себя… победительницей. Кривой, косой, утонувшей в его одежде, но — победительницей. Потому что заставила императора смеяться. Не злобно, не надменно, а по-настоящему. И в этом, как оказалось, было что-то на редкость приятное.

Малый тронный зал оказался не таким уж и малым. Просто «очень большой» вместо «чудовищно огромного». Солнечный свет лился через высокие витражи, окрашивая мраморный пол в синие и красные пятна, по которым я шлепала своими сапогами-баржами. Каждый шаг отдавался глухим, влажным шлепком — две пары носков не спасали, пятка гуляла внутри, как мячик в стакане. Я чувствовала себя не телохранителем, а утёнком, которого зачем-то привели на аудиенцию.

У стены на невысоком помосте стоял трон — изящный, без пафоса, но всё равно внушающий мысль «сядь — и прояви уважение». А еще от него сильно тянуло холодком. Видимо, чтобы никто не расслаблялся.

У трона уже ждали. Двое мужчин в парчовых плащах цветов осенней листвы — послы. Плащи были такими пышными, что мужчины напоминали два дорогих, надутых дивана. И с ними свита из четырёх человек: два явно воина в лёгких кожаных доспехах (один всё время потирал большой палец — привычка проверять оружие), учёный вид с пергаментом (смотрел на меня так, будто я экспонат «Чудо в кандалах») и… молодой парень, лет девятнадцати, в скромном камзоле пажа. Он стоял чуть позади всех, опустив глаза, и его руки были странно скованы по швам, будто он боялся лишний раз пошевелиться. Меня пронзила мысль: вот так же и я себя чувствовала вчера — загнанным зверьком.

Аррион вошёл первым. Он даже не взглянул на трон, просто занял место перед ним, спиной к резной спинке. Движение было таким отточенным, что, кажется, трон сам подъехал к нему под пятую точку. Я же, как и договаривались, встала слева и чуть позади трона — в зоне видимости, но формально «вне протокола». Моя новая «униформа» — его рубашка, штаны и сапоги — моментально собрала на себе все взгляды.

Послы из Альтарии, люди, должно быть, видавшие виды, слегка округлили глаза. Один из них, потрогав свою аккуратную бородку, перевёл недоумённый взгляд на Арриона, словно спрашивая: «И это что, новая мода при дворе Аргоса? Наш портной тоже так может, если прикажете».

Император проигнорировал этот немой вопрос, но я заметила, как у него дёрнулась щека. Он кивнул, и начался ритуал приветствий, титулований и взаимных комплиментов на языке, который напоминал смесь латыни и итальянского. Я поняла только каждое пятое слово, но смысл был ясен: «Мы такие мирные, вы такие могучие, давайте дружить и торговать, а в перерывах — восхищаться вашим… э-э-э… колоритным телохранителем».

Я старалась выглядеть бдительной, что было непросто, когда из-под ремня вечно выбивался край рубашки, а штанины норовили развернуться гармошкой. Осматривала зал, свиту. Моё внимание снова и снова цеплялось за того самого молодого пажа. Он не просто стоял смирно — он был зажат. Плечи подняты к ушам, челюсть сжата так, что мускулы на щеках ходуном ходили. А его глаза… Он ни на кого не смотрел. Взгляд был устремлён куда-то в пол, но невидящий, стеклянный. Как у человека, который услышал страшную новость и всё ещё не может в неё поверить. Или как у того наёмника прошлой ночью.

И ещё. Когда старший посол произнёс особенно витиеватый комплемент, паж дёрнул головой. Мелко, нервно. И его правая рука, лежавшая на бедре, совершила короткое, судорожное движение: пальцы скользнули от виска вниз, к скуле, словно он пытался стряхнуть невидимую паутину или поправить несуществующую прядь. Жест был быстрым, автоматическим, похожим на нервный тик.

Что-то ёкнуло у меня внутри. Это не было страхом перед аудиенцией. Это выглядело как... сброс. Как будто кто-то внутри него дёрнул за ниточку. Мой боксёрский радар, всегда настроенный на микронапряжение в теле противника, зафиксировал эту аномалию. Пустота плюс нервный, повторяющийся жест. Кукла на тугой нитке. Кукла, которую вот-вот дёрнут.

Я незаметно тронула Арриона за локоть. Он не обернулся, но его корпус слегка наклонился ко мне. От него пахло тем же — дым, мёд, озон, но сегодня с примесью чего-то терпкого, настороженного.

— Паж. Справа. С ним что-то не так, — прошептала я, едва шевеля губами, делая вид, что поправляю ремень на своём балахоне. — Дёргается. Ведет себя странно. И глаза... пустые. Совсем.

Он ничего не ответил, но его плечи стали чуть шире, поза — чуть собраннее. Он продолжал слушать посла, но всё его внимание теперь было расфокусировано, готовое к взрыву, как струна, натянутая до предела.

И взрыв произошёл. Именно в тот момент, когда Аррион, кивнув, собирался что-то ответить. Паж внезапно поднял голову. Его стеклянные глаза нашли меня. Не Арриона — меня. В них не было ненависти. Не было ничего. Пустота смотрела на меня. И из этой пустоты родилось действие.

Он рванулся вперёд не как человек, а как как пружина, внезапно распрямившаяся. Его рука выбросилась вперёд, и между пальцами вспыхнуло и заклубилось нечто тёмно-сизое, холодное даже на вид — сгусток сконцентрированной тени. Он даже не целился — энергия, шипя, как раскалённое железо в воде, понеслась прямо на меня.

В зале кто-то вскрикнул. Стражники у входа инстинктивно рванулись, но было поздно. Послы в ужасе отпрянули, и младший из них, тот самый «диван» с бородкой, неуклюже шарахнулся назад, наступив на полу своего же плаща.

Мой мозг отключился. Включились рефлексы, отточенные тысячами часов на ринге. Угроза. Дистанция. Упреждение.

Я не стала прыгать в сторону от этого магического плевка. Я не знала, как он себя поведёт. Я сделала то, что всегда работало против агрессивно бьющего соперника: резко сократила дистанцию. Сделала стремительный подшаг вперёд-влево, внутри дуги атаки. Теневой сгусток просвистел в сантиметре от моего плеча, врезался в стену и рассыпался чёрными брызгами, оставив на камне след, похожий на изморозь.

Паж-марионетка, не ожидавший такого манёвра, на долю секунды застыл. Его концентрация (или концентрация того, кто им управлял) дрогнула. Этого мига мне хватило.

Я вложила в удар всё: вес тела, толчок ноги, поворот корпуса. Чистый, классический правый кросс. Голый кулак, без какой-либо защиты, со всей силой пришёлся ему точно в точку подбородка.

Раздался глухой, сочный щелчок. Его голова дёрнулась назад, стеклянные глаза на миг закатились, показав белки, и он рухнул на пол, как подкошенный. Тихо. Беззвучно. Магическая угроза рассеялась вместе с его сознанием.

Но вместе с ударом случилось кое-что ещё. Мой правый кросс был так мощен, а опора в болтающемся сапоге так ненадёжна, что в момент удара с моей ноги сорвался тот самый, несуразно огромный сапог. Он описал в воздухе изящную, немножко пьяную дугу, перевернулся подошвой вверх и, с мягким глухим звуком, точно в цель, шлёпнулся прямо на голову младшему послу — тому самому, который уже едва держался на ногах от ужаса.

Плюх.

В зале, где только что воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой взрыв, этот звук прозвучал невероятно громко и нелепо. Все замерли. Стражники с мечами наголо. Старший посол с открытым ртом. Учёный, выронивший свой свиток. И сам посол, на чью роскошную причёску теперь горделиво водрузился императорский сапог, из которого торчал мой шерстяной носок, болтаясь, как язык у уставшей собаки.

Я стояла в боевой стойке на одной ноге, как цапля, тяжело дыша. Свежая, знакомая боль расходилась по костяшкам. Чёрт, а ведь только что мазали. Мой взгляд метнулся от обмякшего тела пажа к послу в сапоге. Тот медленно, очень медленно поднял руку и тронул кожаную колодку у себя на голове, как будто проверяя, не галлюцинация ли это.

Аррион первым нарушил тишину. Он не повернулся. Не изменил позы. Только его плечи начали мелко, предательски дёргаться. Потом раздался сдавленный звук, похожий на кашель, который тут же перерос в низкое, раскатистое, совершенно неуместное в данной ситуации урчание смеха.

— Прошу… прощения, ваше превосходительство, — произнёс он, и голос его подрагивал от еле сдерживаемого хохота. — Мой телохранитель… отличается нестандартными методами нейтрализации угроз. И, как видите, иногда они… залетают слишком высоко.

Посол, всё ещё под шоковым сапогом, беззвучно пошевелил губами. Его взгляд, остекленевший от ужаса и полного крушения картины мира, медленно пополз с императора на меня, потом снова на сапог, как будто он пытался прочитать на его подошве инструкцию к происходящему.

Я, наконец, опустила вторую ногу на холодный пол и, стараясь сохранить остатки достоинства, прихрамывая на одном сапоге, подошла к послу.

— Э-э-э… извините, — пробормотала я, снимая с его головы свой ботинок. — Побочный эффект. Неудобная обувь.

Я надела сапог обратно на ногу, чувствуя себя полнейшим идиотом. Но когда я подняла взгляд, то поймала взгляд Арриона. В его карих глазах, полных смеха и какого-то дикого, живого одобрения, я прочитала яснее любых слов: «Это было гениально. Ужасно. Идеально. Только ты могла провернуть такое».

Аудиенция, что логично, после этого была стремительно свёрнута. Послы, один — с лёгкой контузией от летающей обуви, другой — в состоянии глубокого культурного шока, были с почтительными поклонами, но без обычных церемоний, выпровожены из зала. Тело пажа уже унесли через боковую дверь — быстро и без лишнего шума, как убирают сломанную мебель после скандального приёма. Пока всё это происходило, Аррион не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, и только по едва заметной дрожи в уголке губ было видно, что внутри него всё ещё бурлит то ли смех, то ли ярость.

Когда дверь закрылась за последним стражником, в зале воцарилась гулкая, плотная тишина. Мы остались одни.

Аррион повернулся медленно, словно нёс на плечах непомерную тяжесть. Дрожь в уголке губ угасла, сменившись ледяной, почти пугающей собранностью. Он шагнул ко мне, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к моей правой руке, которую я бессознательно прижимала к животу.

Без единого слова он взял её в свои ладони. Его пальцы — твёрдые, но поразительно аккуратные — осторожно разжали мои, сведённые судорогой.Костяшки были сбиты в кровь и уже нестерпимо горели. На среднем пальце алела глубокая ссадина.

— Идиотка, — прошептал он едва слышно, скорее движением губ, чем звуком. В голосе не было привычной насмешки — лишь сдавленная, хриплая нота, почти неузнаваемая. — Ты могла… Он мог попасть. Эта тень прожигает плоть до кости.

— Он целился в меня, — ответила я так же тихо. Под его пристальным взглядом абсурдность происходящего испарялась, оставляя лишь ломоту в руке и холодок осознания вдоль позвоночника. — Это была проверка. Меня.

— Я знаю, — резко, почти сердито выдохнул он, не отпуская руку. Его большой палец неожиданно мягко провёл по непострадавшему ребру ладони, и этот жест — такой нежный и такой неуместный — заставил моё сердце сделать глупую, лишнюю толчку. — И ты прошла её. Блестяще. Идиотски. С летающим аксессуаром. Но прошла.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах изумление и остатки дикого веселья от всей этой клоунады начали медленно переплавляться во что‑то другое. Не в холодный расчёт, а в нечто острое, почти болезненное.

— Невыносимая, — выдохнул он уже громче, и в этом слове смешались восхищение и ярость. — Абсолютно невыносимая. Ты… ты сносишь челюсть магической марионетке одним ударом, а потом твоя же обувь совершает дипломатическое покушение. Какой идиотский, гениальный хаос…

Он говорил это, но его взгляд уже не видел ни марионетки, ни летящего ботинка. Он видел только меня. Его пальцы, всё ещё сжимавшие моё запястье, вдруг ослабили хватку. Рука поднялась — медленно, почти нерешительно, — и его пальцы коснулись моей щеки.

Он не притянул меня, не обнял. Он всего лишь убрал непослушную прядь волос, прилипшую к виску от пота и нервного напряжения. Кончики его пальцев провели по моей коже — шершавые от мозолей, оставленных оружием и пергаментом, но на удивление бережные. Жест был простым, почти бытовым, но в нём не было ничего будничного. В нём таилось нечто иное — то, от чего дыхание застряло в горле.

Воздух между нами сгустился, стал тёплым и тягучим. Он пах озоном, его дорогим мылом, пылью и… чем‑то острым, новым. Его рука так и осталась у моего лица, большой палец едва касался скулы.

Именно в этот момент, когда тишина в зале стала звонкой и хрупкой, когда его прикосновение казалось единственной реальной точкой во всём этом безумном мире, дверь с грохотом распахнулась.

В зал, как буря, ворвался Виктор. За ним — отряд стражников. Он замер на пороге, и его ледяной взгляд на секунду выхватил картину целиком: нас, стоящих немыслимо близко друг к другу; руку Арриона, всё ещё задержавшуюся у моего лица; его палец, едва касающийся моей щеки. На скуле Виктора дёрнулся тот самый нервный мускул — едва уловимый признак с трудом сдерживаемого волнения.

— Ваше Величество! — его голос, обычно отточенный до блеска, на миг сорвался, прозвучав резче и громче, чем следовало. Он опомнился, выдавив: — Мне доложили о всплеске энергии... Я...

Он не закончил фразу. Аррион медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть, опустил руку. Не отшвырнул мою — просто разжал пальцы, позволив прикосновению растаять, оставив на коже лишь призрачный след. Движение было нарочито неторопливым, почти демонстративным. И Виктор это заметил.

Когда Аррион заговорил, от недавней хриплой, сдавленной тревоги не осталось и следа. В голосе звучала лишь ровная, бесстрастная сталь.

— Ты опоздал, командор, — произнёс он. — Как и твои люди на постах. Нападение произошло в самом сердце дворца, во время аудиенции. Паж из свиты послов. Под ментальным контролем.

Виктор побледнел, но не дрогнул.

— Это невозможно...., — вырвалось у него, — Паж? Но… досмотр, проверка, сканирование… Этого не может быть!

— Может, — резко перебил Аррион, — Значит, твоя система несовершенна. Или кто-то нашёл в ней брешь.

Лишь теперь, подавив первый шок, Виктор перешёл на сухой, отчётливый тон. Лицо его стало каменным, лишённым малейших эмоций.

— При нём не обнаружено ни артефактов, ни отравленных игл, ни тайников в одежде. Психический скан, проведённый на въезде, показал минимальный уровень магической сопротивляемости, но в пределах нормы для некровного дворянина. Никаких явных признаков внешнего контроля зафиксировано не было. Он числился на службе у лорда Фариана полгода, рекомендации проверены. Со стороны — идеально чист.

Слова Виктора повисли в воздухе. «Идеально чист». Именно это и внушало настоящий ужас: безупречность, за которой могла скрываться любая тьма.

— Значит, контроль был наложен уже внутри дворца, — тихо, но чётко сказала я, не глядя на Виктора, пытаясь вбить клин логики в нарастающую тишину. Мысль была очевидной, кричащей. Ловушка захлопнулась здесь, в этих стенах.

Мой голос, едва прозвучав, наткнулся на непробиваемый барьер. Аррион полностью сосредоточился на Викторе, словно никого другого в комнате просто не существовало.

— Идеально чист, — повторил он, и его голос набрал силу, оставаясь при этом чудовищно ровным, выверенным, как удар гильотины перед падением.

И мир не выдержал.

Воздух не похолодел. Он схватился. Резкий, сухой, не зимний, а какой-то пустой, космический холод впился в лёгкие, заставив меня судорожно, по-собачьи, вздохнуть. На парчовых занавесях, этих символах немыслимого богатства, с треском, похожим на ломающиеся кости, вздулся и пополз густой, пушистый иней. Он не украшал — он пожирал. Пурпур и золото ткани угасали под белой, мертвенной пеленой.

Я попыталась снова, уже не вполголоса, а громко, перекрывая нарастающий гул в ушах:

— Аррион! Это значит, угроза здесь! Она среди...

Но мой голос был поглощён, стёрт, уничтожен низким, всепроникающим гулом, будто гигантская ледяная глыба сдвинулась с места где-то в фундаменте мира. На огромном витражном окне за его спиной паутина изморози сплелась в сплошной, непроницаемый щит. Цветные стёкла, зажатые льдом, жалобно запищали, готовые лопнуть. Свет в зале стал призрачным, синеватым, как в глубине расколотого айсберга. И в этом свете лицо Арриона было нечеловечески прекрасно и ужасно — лицо бога, разгневанного до состояния стихии.

— Идеально чистый мальчик пронёс в самое сердце моей власти оружие, которое не увидели твои маги, не почуяли твои стражи и не остановили твои протоколы.

Он сделал шаг вперёд. Не к Виктору. Просто шаг. Под его сапогом с хрустом расцвёл и тут же замерз сложный, чёткий узор — морозный цветок смерти.

— Он стоял здесь, в трёх шагах от меня. И если бы не она..., — Аррион резко, почти грубо, кивнул в мою сторону, даже не глядя, — ....Твои люди выскребали бы со стен то, что осталось от твоего «идеально чистого» пажа, а лекаря собирали бы мои кишки.

Я стояла, ощущая, как ледяной холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки, облекающей моё тело. Пальцы на окровавленной руке постепенно немели, словно отступая от реальности. Холод не просто сковывал боль — он превращал её в тупое, давящее онемение, заполняющее всё существо.

— Ты допустил это, командор! Ты!

Виктор стоял, не двигаясь. На его лакированном наплечнике выступили и застыли бусинки льда. По его шее, выше тугого воротника, поползла алая краска унижения.

— Твоя система дала сбой. Твоя бдительность уснула. И твой император должен был благодарить за свою жизнь не верную гвардию, а попавшую из ниоткуда дикарку в чужом платье!

Один из стражников, тот, что стоял позади Виктора, с глухим стуком опустился на одно колено, не в силах выпрямиться под этой невидимой, сокрушающей тяжестью.

— Ты понимаешь, как это выглядит? Ты чувствуешь этот позор?

Последнее слово прозвучало как приговор. Виктор выдержал паузу, его собственная воля боролась с магическим давлением. Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему.

— Я устраняюсь от должности до завершения расследования, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо рта его вырвалось облачко пара.

— Твоё устранение мне сейчас не нужно, — отрезал Аррион, и его глаза стали как две промерзшие бездны. — Мне нужны головы. Расследуй. Исправь. И чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало не оправдание, а имя.

Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Аррион посмотрел на Виктора сверху вниз, и его следующий приказ прозвучал тихо, почти интимно, но от этого стал только страшнее:

— Или с рассветом отправишься в ту самую пограничную заставу, откуда начинал. Без свиты. Без титула. А твоё место, твой пост и твои обязанности до конца расследования будет выполнять она. Как временный командор гвардии. Понял?

Это был последний, сокрушительный удар. Виктор стоял, не двигаясь. Но по его шее, выше тугого воротника мундира, поползла алая краска. Не смущения — унижения. Горячего, прожигающего горло. Его челюсть была сжата так, что казалось, зубы вот-вот треснут. Он, Виктор Талвер, командор императорской гвардии, человек, выстроивший безопасность дворца с нуля, стоял и слушал, как его разносят в пух и прах. И не перед закрытым советом, а перед ней. Перед этой… тварью, которая сейчас наблюдала за его падением, прижимая к животу свою окровавленную ладонь.

Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему. Он кивнул, коротко, резко, словно голова была выточена из того же льда, что и всё вокруг.

— Понял, Ваше Величество.

Аррион отвернулся от него, как от пустого места. Его взгляд упал на меня. Весь его гнев, всё это ледяное, сокрушающее бешенство, куда-то ушло. Испарилось, оставив после себя лишь вымороженную, звенящую пустоту. Он посмотрел на меня не как на союзника, а как на инструмент. На живую точку в отчёте. В его глазах не осталось ни тени того тепла, что было там минуту назад. Только усталость и холодная констатация факта.

— Всё, — сказал он. Одно слово. Плоское, как лёд на луже. — Стража проводит. Лекаря вызовут. На сегодня свободна.

Он развернулся и пошёл прочь. Не к трону. К большому, теперь совершенно белому от льда окну. Встал спиной. И всё. Больше ни звука. Ни взгляда. Как будто меня тут и не было. Как будто того, что случилось — его смеха, его прикосновения, этой безумной, хрупкой близости — тоже не было.

Это било больнее, чем если бы он кричал. Потому что крик — это хоть что-то. А это — ничего. Чёрная дыра, в которую провалилось всё, включая мою значимость. Я была для него в эту секунду пустым местом, и это было идеальным завершением его ледяной тирады.

Виктор, всё ещё стоявший по струнке, кивнул стражам у дверей. Движение было резким, отрывистым — сброс нечеловеческого напряжения. Двое в латах шагнули вперёд, чётко обозначая коридор между собой. Дорогу в одну сторону. Из зала. Из его присутствия.

Я повернулась и пошла. Ноги были ватными, рука пульсировала тупой, назойливой болью — теперь уже не только физической. Проходя мимо Виктора, я почувствовала не холод. А тишину. Такую гробовую и полную, будто он уже мысленно заколотил крышку моего гроба и теперь только ждал, когда земля осядет. Он даже не повёл глазом. Просто смотрел в пространство где-то у меня за спиной, и на его идеально выбритой щеке играла крошечная, судорожная мышца — как последняя живая вещь на отравленной статуе.

Дверь закрылась. И вот я уже одна в длинном, пустом, остывающем коридоре. Сопровождаемая молчаливыми призраками в доспехах. С одним лишь звуком в ушах — тем самым сочным щелчком. Не от двери. От челюсти пажа.

И с одним вопросом, который теперь врос в рёбра, колол под лопаткой, бился в висках в такт пульсации в разбитой руке.

Если он такой могущественный… Если он может превратить воздух в алмазную пыль, а волю — в сокрушающее притяжение… Почему он до сих пор не выморозил этого Зарека вместе с корнями?

Тени от факелов плясали на каменных стенах, вытягиваясь в чёрные, насмешливые щели.

Почему ему нужна я?

Холодный сквозняк провёл по шее влажным пальцем. Стражники шли сзади, их дыхание было ровным и чужим.

Вопрос не уходил. Он висел в промороженном воздухе коридора, как тот самый иней на занавесях. Красивый, острый и абсолютно бесполезный против тихой гнили.

Я увидела пажа. Я почувствовала фальшь. Не магией — нутром, закаленным в драках и давке метро. Там, где его бархатная мощь спала, моё звериное чутьё орало сиреной.

Но этого не хватало. Была в этой логике дыра. Размером с целого императора, который только что показал, что может в два счёта устроить ледниковый период. И всё равно проигрывает какую-то подковёрную войну.

Я шагнула в полумрак следующего перехода, и вопрос наконец оформился в слова, которые я завтра швырну ему в лицо, если он снова посмотрит на меня, как на пустое место:

«Ладно, царь. Ты можешь заморозить мир. Но почему ты до сих пор не смог расправиться с тем, кто отравляет твой собственный дом? Что твоя магия НЕ МОЖЕТ сделать?»

А пока — тишина. Пустой коридор. И первый рабочий день, который, чёрт побери, только что закончился.

---

Дверь бесшумно закрылась за Лирой, уносившей поднос с остатками ужина. Щёлкнул замок. Гулкие шаги постепенно затихали в коридоре, растворяясь в массивной толще каменных стен, пока вовсе не исчезли, оставив после себя лишь эхо. Лекарь ушёл задолго до этого, недовольно бормоча что‑то о «неслыханном пренебрежении к исцелению».

И вот — тишина. Я осталась одна. Впервые по‑настоящему одна в этих четырёх стенах, ставших частью чужого, непознанного мира. Тишина обрушилась на комнату не сразу.

Сперва было слышно, как где-то далеко хлопнула ещё одна дверь. Потом скрипнула половица. Потом — ничего. Наступила абсолютная, густая тишина. Не та, что царила в тронном зале — звенящая, наэлектризованная, пронизанная магическим гневом. Эта тишина была иной. Пустой. Липкой. Она не давила, как тяжёлая глыба, — она просачивалась внутрь, разъедала, обнажая каждую трещину на душе, заставляя ощутить всю глубину одиночества, от которого некуда было скрыться.

Вот тогда меня накрыло. Не адреналином — тоской. Тупой, тяжёлой, как свинцовая плита на груди, которую невозможно скинуть.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна. За ним — чужие, беспощадно яркие звёзды. И мысли, от которых сжималось горло: что сейчас у Влада? Он, наверное, десятый раз обзванивает больницы. Или сидит в нашей квартире, слушая, как капает тот самый кран на кухне, который я вечно собиралась починить. Мои ребята в зале закончили вечернюю тренировку. Кто-то обязательно брякнет: «Юльку, наверное, сканер на допинг-контроле засосал». Все засмеются. Пойдут по домам. Жизнь там течёт, как текла. Просто, шумно, по-своему. Без меня.

А я — тут. В своей новой, роскошной клетке с видом на чужеземные созвездия. И обратной дороги, может, и нет вовсе.

Чтобы не реветь — а комок в горле уже стал размером с кулак, — я полезла в ванную. Умылась ледяной водой. Потом, на автомате, натянула то, что прислала мадам Орлетта. Вот уж точно — старуха поняла всё с точностью до наоборот. Или как раз точно.

Это была не ночнушка. Это была провокация из шёлка цвета запёкшейся крови. Короткая. С таким вырезом, что дышать приходилось ровно, иначе всё обещанное становилось явью. И завязки на плечах. Чтобы одним движением...

Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка с глазами, полными тоски по дому, и разбитыми костяшками, завёрнутая в дорогой, откровенный шелк. Полный, законченный абсурд. С отвращением потушила свечи, забралась на широкий подоконник, прижала колени к груди и уставилась в ночь, чувствуя, как шёлк холодно скользит по бёдрам. Одиночество сжало горло ледяными пальцами, и спасения от него не было.

И вот тогда, в самую гущу этой тихой, безысходной паники, в дверь постучали. Два раза. Твёрдо. Без права на отказ.

Сердце, только что сжимавшееся от тоски, сделало один резкий, горячий удар — куда-то в низ живота. Я знала, кто это. Знало и тело, предательски вздрогнув под тонким шёлком.

— Войди.

И он вошёл. Аррион. Без свиты, без мундира, без всей этой императорской мишуры. Просто мужчина в тёмных штанах и простой рубашке, из-под которой угадывались очертания плеч. В руке — маленькая глиняная баночка.

Он закрыл дверь, и комната стала размером с ладонь. Его взгляд нашёл меня на подоконнике. Скользнул снизу вверх: по голым ногам, поджатым под меня, по узкой полоске шёлка на бёдрах, едва прикрывающей кожу, задержался на перехвате ткани на груди, на завязках на плечах. Не похотливо. Оценочно. Как мастер рассматривает незнакомый, но безукоризненно выполненный механизм. В его глазах мелькнула быстрая, живая искра.

— Лекарь сказал, ты снова отказалась от его услуг, — произнёс он, направляясь к подоконнику и остановился в шаге, заполняя собой всё пространство между мной и комнатой.

— Его мази воняют мёртвой лягушкой и мочёной рыбой, — буркнула я, отводя глаза. — Я лучше водкой протру. Проверено поколениями боксёров. А ещё говорят, мочой. Но это уже для экстремалов.

Уголок его губ дрогнул. Он протянул руку.

— Дай.

Я протянула руку. Он взял её — аккуратно, но твёрдо, обхватив так, что его большой палец лег прямо на пульсирующую вену. Открутил крышку баночки одной рукой. Сладковато-горький аромат трав заполнил пространство между нами.

Его пальцы, тёплые и неожиданно нежные, начали втирать мазь. Каждое прикосновение было точным, выверенным — и боль, ещё мгновение назад терзавшая тело, отступила, сменившись глубоким, проникающим теплом, которое растекалось по венам, даря долгожданное облегчение.

Он не поднимал на меня взгляда. Всё его внимание было поглощено работой — осторожными, размеренными движениями, вниманием к каждому суставу, каждому изгибу руки. И в этой сосредоточенной тишине, почти шёпотом, он произнёс:

— Ты грустишь.

Это было не вопрос. Констатация. Как будто эта эмоция была для него более сложной загадкой, чем магия порталов.

Я отвела взгляд в окно.

— Звёзды… другие, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — И кран на кухне не капает. И груши боксёрской в комнате нет… Ничего знакомого, короче. Даже запахов.

Он не произнёс ни слова. Не рассмеялся. Не отмахнулся небрежно.

Осторожно втер последнюю каплю мази, поставил глиняную баночку на подоконник. Затем, без лишних движений, развернулся и сел рядом со мной на широкий подоконник, который тихо скрипнул под его весом, словно приветствуя нового гостя.

Он занял много места — его плечо оказалось всего в паре дюймов от моего. От него шло тепло, ставшее вторым, неожиданным источником уюта в прохладной комнате.

Мы сидели плечом к плечу, глядя в одну и ту же темную ночь, деля между собой этот каменный уступ. Время словно замедлило бег, растворившись в тишине, которую не хотелось нарушать.

— Расскажешь? — наконец произнёс Аррион, и голос его звучал тише, приглушённый этой новой, горизонтальной близостью. — Какие они, звёзды в твоём мире?

В этом простом вопросе не было ни приказа, ни давления. Лишь искреннее любопытство. И ещё — робкая, почти неумелая попытка дотянуться не через пространство, а сквозь тишину между двумя людьми, сидящими так близко в этой тёмной комнате.

И я рассказала. Не про звёзды, правда.

О Владе, который, наверное, сейчас рвёт на себе волосы, заполняя заявление о пропаже человека. Представила, как он замирает над графой «особые приметы», а потом решительно выводит: «Была в костюме кошечки».

О своём зале — месте, где воздух пропитан запахом пота, кожи боксёрских перчаток, дешёвого антисептика и… несбывшихся надежд. О дурацком торте в виде боксёрской перчатки, который, наверняка, сейчас тоскует в холодильнике.

О том, как я, мастер спорта, полчаса крутилась перед зеркалом, приклеивая эти проклятые усы, дрожа от мысли, что хвост отвалится в самый ответственный момент. О «допинг‑контроле», который затянул всех в свою воронку. Про пиво, которое после тренировки на вкус как амброзия.

А ещё о маме, которая каждое воскресенье звонит ровно в три, чтобы спросить, поела ли я суп. О папе, который, когда я выиграла свой первый турнир, молча обнял так, что хрустнули рёбра, а потом весь вечер ходил и всем соседям рассказывал: «Моя дочь — чемпионка, видите газету?». И о Лерке, сестрёнке, которая вечно в долгах, в приключениях и с вопросами, от которых волосы седеют. «Юль, как объяснить парню, что он идиот, но чтоб не обиделся?», «Юль, а если я случайно удалила отчёт с флешки за неделю до дедлайна — это катастрофа?». О тёте Гале, которая каждый четверг звонит с одним и тем же вопросом: «Нашла нормального парня? А не этих твоих швырков?»

Я говорила сбивчиво, сквозь хриплый смешок, тут же ломавшийся на полуслове. Слова лились потоком, обнажая кусочки моей прежней жизни.

Он слушал. Не перебивал. Его взгляд не отпускал меня, а в глазах происходило что‑то неуловимое: изумление медленно сменялось странным, почти болезненным пониманием. Казалось, он читал книгу на незнакомом языке, но чувствовал музыку слов, их ритм и оттенки.

— Твой мир… звучит шумно, — произнёс наконец Аррион, когда я замолчала, осипшая. — И очень… прямо. Без полутонов. Как твой удар.

Я провела тыльной стороной здоровой ладони по ресницам, стирая предательскую влагу, и уже спокойнее спросила:

— А твой?

Он задумался, устремив взгляд куда‑то мимо меня — в глубины собственных воспоминаний.

— Мой мир… тихий. С самого детства. Тишина залов, где слышен каждый шорох платья. Тишина ожидания удара в спину. Тишина власти, что тяжелее любых доспехов, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени веселья. — Меня учили управлять льдом и сталью, постигать магию династии. Но никто не учил… пить пиво после драки. Или готовить дурацкие сюрпризы.

Эти слова прозвучали так неожиданно, так по‑человечески уязвимо, что в груди у меня что‑то дрогнуло, сжалось.

— Зато ты можешь… выморозить целый зал, — вырвалось у меня. Я тут же внутренне вздрогнула от собственной прямолинейности. Но — к чёрту осторожность. Этот вопрос висел между нами с того самого момента, как я переступила порог тронного зала.

Он не ответил сразу. Взгляд его потускнел, словно он смотрел не на меня, а на отражение сегодняшнего дня в глубинах своего сознания.

— Могу, — произнёс он наконец. Голос стал низким, лишённым привычного бархатного тембра. Это было чистое, безоговорочное признание. — И за это… за сегодняшнее — прости. Я тебя напугал.

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не императора, а уставшего человека.

Я выдержала паузу. Потом хмыкнула:

— Цари не извиняются. Особенно такие напыщенные индюки, как ты. Обычно кивают и всё, типа, «подумаешь, девочка перемёрзла, зато атмосферно».

Уголок его губ дёрнулся. Но это не была гримаса досады. Это было нечто другое — мгновенная, острая вспышка в глазах, словно кто-то бросил ему перчатку, а он уже мысленно поднимал её. Принятие вызова.

— Благодарю за лестное сравнение, — парировал он, и в его бархатном голосе вновь заплясали знакомые, насмешливые нотки. — В следующий раз, как подобает напыщенному индюку, я гордо покиваю. И, в знак высочайшей милости, предложу тебе мантию. Меховую. Чтобы индюк был доволен соблюдением церемонии, а девочка… — он сделал паузу, и его взгляд стал прищуренным, изучающим, — …Оставалась при своём мнении, что всё это — театр, а по-настоящему извиняются только те, кто не прячется за титулами.

— Бинго, — не удержалась я. — Попал в яблочко, царь-птица.

Наш диалог больше не был перепалкой. Это был изящный танец слов, где каждый шаг ощущался как взаимное признание. Мы оба это понимали.

— Так почему? — спросила я, мягко возвращаясь к сути, уже без прежней колючести. — Если можешь заморозить зал, почему не можешь найти его? В чём подвох?

Аррион медленно поднял на меня взгляд, и в нём вновь появилась та самая бездонная, тёмная глубина, но теперь смешанная с горечью знатока.

— Потому что лёд, Юля… он хорош для защиты трона. Для того, чтобы заморозить врага, который уже встал перед тобой в полный рост. Он не может найти того, кто прячется в тенях разума. Кто не атакует, а… заражает.

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, холодным эхом повторяя ту самую беспомощность, что я увидела в его глазах. Не ту, что перед врагом, а ту, что перед собственной ограниченностью.

И в этой тишине стало слышно наше дыхание. Его — ровное, сдержанное. Моё — чуть сбивчивое, потому что он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкий шёлк своего позора.

— И что? — тихо спросила я. — Ты смирился? Ждёшь, пока он всю твою стражу не превратит в зомби, а потом попробуешь выморозить и их тоже?

Он резко вскинул на меня голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь, который я видела в тронном зале. Но теперь он горел не против меня, а рядом, и от этого становилось не по себе, а… жарко.

— Смирился? — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Нет. Я ищу способ. Любой. Но магия предков… она слепа к тому, что не имеет формы. А его оружие — невидимо. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, будто видел в первый раз и старался запомнить каждую деталь: разрез глаз, форму бровей, как губы сжались в ожидании ответа.

— До тебя. Ты увидела то, что не заметил я. Не заметили маги. Не заметили стражи. Ты почувствовала пустоту в его глазах. Как?

— Я уже говорила. Рефлекс, — пожала я плечами.

— Нет, — он отрезал резко, и его голос приобрёл новую, хрипловатую густоту. — Это не рефлекс. Это знание. Знание тела, которое читает другое тело как открытую книгу. Ты видишь напряжение в плечах за миг до удара. Видишь блеск в глазах, который говорит не о злости, а о полном отсутствии мысли. Ты видишь… трещины в человеческой маске. А я слишком долго смотрел только на сами маски.

Он отодвинулся на полшага, давая мне пространство, но его присутствие стало только весомее, плотнее.

— Я не могу научиться твоей магии. Её не существует в моём мире. Но я могу научиться видеть. Как видишь ты. Чувствовать угрозу не магическим чутьём, а вот этим…

Его рука снова поднялась. Медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись моего плеча, чуть выше бицепса. Сначала просто касание, потом — лёгкое, изучающее давление, ощупывающее под шёлком не просто мышцу, а её готовность к движению, к бою, к отпору.

По спине прокатилась волна мурашек — горячих, острых, будто иголочки пламени. Я замерла, затаив дыхание, боясь выдать, как бешено колотится сердце, подступая к самому горлу.

— …Этим знанием плоти и крови. Научи меня.

Это была не просьба. Не приказ. Это было предложение о союзе, высказанное на языке прикосновений. Признание: «Я силён здесь, но слаб там. И ты — мой единственный шанс это исправить».

Я перевела взгляд на его руку, по‑прежнему покоящуюся на моём плече. На длинные, сильные пальцы, которые ещё минуту назад так бережно втирали мазь, а теперь словно считывали каждое напряжение, каждую дрожащую нить моего тела.

Затем подняла глаза — и встретилась с его взглядом. В нём не было и тени насмешки, лишь стальная, холодная решимость… и азарт. Настоящий азарт охотника, который наконец выследил редкого, опасного зверя — и теперь бросает ему молчаливый вызов, предлагая сыграть в опасную игру.

А в самой глубине его зрачков тлел тёплый интерес — такой густой и насыщенный, что от него становилось душно, будто воздух вдруг сгустился, лишив меня возможности свободно дышать.

— Учить императора драться как в подворотне? — попыталась я съехидничать, но голос предательски сорвался на полтона выше. Его палец почувствовал эту дрожь в мышцах и слегка сдвинулся, будто отмечая её. — Твои лорды с ума сойдут. Будут говорить, что я тебя порчу.

— Мои лорды, — произнёс он с лёгким, почти невесомым пренебрежением, не убирая руки, — Уже говорят, что я сошёл с ума, назначив тебя телохранителем. Пусть говорят. Их слова меняют погоду в северных провинциях, но не могут остановить клинок в спине. А твои — могут.

Аррион наконец убрал руку, и кожа под шёлком тут же похолодела.

— Завтра. На рассвете. Нижний сад, у фонтана. Ты и я.

Он не спрашивал — он предлагал сделку. И в этой негласной договорённости звучало столь явное уважение к моему мастерству, что возражать не хотелось. Напротив — разгоралось жгучее желание доказать. Показать ему всю глубину своих возможностей. И с замиранием сердца ждать, что последует дальше.

— Ладно, — кивнула я, и взгляд невольно скользнул к его губам, прежде чем я резко отвела глаза. Ошибка. Он заметил.

— Но имей в виду: на моих тренировках начинают ныть только после того, как отдышатся. И спарринги у нас — в полный контакт. Так что твоя корона не спасёт тебя от синяка под глазом.

Впервые за этот вечер его губы растянулись в настоящую, широкую, почти мальчишескую ухмылку, обнажив ровные зубы. В ней было столько жизни, азарта и вызова, что у меня перехватило дыхание, а где-то внизу живота ёкнуло, коротко и ясно.

— Я с нетерпением жду, — сказал он, разворачиваясь к двери. На пороге обернулся. Его взгляд скользнул по мне, сидящей в луне света, в этом дурацком, откровенном шёлке, и задержался на завязках на плечах. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы по коже снова пробежали те самые мурашки. — И, Юля… спасибо. За сегодня. И за завтра.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом травяной мази, егозапахом — дыма, кожи и чего-то тёмного, пряного — и тишиной, которая теперь гудела, как натянутая струна.

Я осталась сидеть на подоконнике, долго-долго, глядя на дверь, а потом на свои руки. На правой, под слоем мази, всё ещё ныли костяшки. На левой — где-то глубоко в мышцах — пульсировало эхо его прикосновения, цепкое и жгучее.

Я медленно, будто в гипнозе, подняла свою руку и прижала ладонь к тому месту на плече, которое он только что изучал. Шёлк был холодным, а кожа под ним — огненной.

Первый рабочий день закончился. Он был долгим, кровавым и ледяным.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, шевелилась мысль, что самая сложная битва — та, что начинается завтра на рассвете у фонтана — может оказаться опаснее, чем любая стычка с магическими марионетками. Потому что в этой битве оружием будут не кулаки, а что-то куда более опасное.

И конец у этой истории мог быть только один: либо синяк под его глазом, либо что-то такое, от чего все дурацкие костюмы кошечек и коробки из-под мониторов показались бы детским лепетом.