Подарок для Императора

Глава 9: Лёд, погоня и… немного больше

Воздух вырвался из легких одним коротким, бесшумным выдохом. Даже крика не получилось, только тонкий, свистящий звук, будто из проколотой шины. Я летела. Вниз.

Каменная кладка, серая, холодная и абсолютно безразличная, проплывала мимо, набирая скорость, превращаясь в размытую полосу.

Я чувствовала, как ветер срывает шпильки из прически, и распустившиеся пряди хлещут по лицу, слепя и мешая видеть. А видеть было нечего, только приближающуюся смерть в виде острых камней где-то там в темноте.

«Замечательно. Просто супер. Из всех способов покинуть этот гостеприимный мир я выбираю самый живописный. Бездарно, Юля. Очень бездарно.»

Страха не было. Был холодный, чистый расчёт. Глаза, слезящиеся от ветра, уже выискивали точку опоры. Выступ. Щель. Хоть что-нибудь!Тело среагировало раньше, чем сознание. Правая рука инстинктивно метнулась в сторону, пальцы вцепились в крошечный, мокрый от ночной сырости выступ камня.

На долю секунды — хватка! Рывок! Суставы хрустнули от нагрузки, плечо чуть не вырвало из сустава, но падение замедлилось. Не остановилось, нет. Оно превратилось в жуткое, мучительное скольжение вниз, но уже не с бешеной скоростью свободного полета.

Лицо оказалось в сантиметре от грубой, холодной кладки. Я видела каждый порыв камня, каждый кристаллик слюды, зеленую пленку лишайника. Чувствовала запах сырости, пыли и своего собственного пота. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, в висках, за глазами — гулкий, бешеный барабан, заглушающий все.

Но я — зацепилась.

« Держись, Ковалева! Держись, черт тебя дери!— мысль пронеслась, горячая и яростная. Я пыталась подтянуться, хотя бы на сантиметр, найти опору для ноги. Мускулы горели огнем, пальцы немели. Вот же сволочи! Все эти проклятые камни, этот замок, этот бал, эта моя дурацкая идея прыгнуть!»

Я попыталась снова подтянуться.., и тут стена под моими пальцами ожила. Камень, за который я держалась, покрылся инеем. Миллионы крошечных, ослепительных кристалликов, вспыхнувших в темноте сине-белым холодным огнём. Они нарастали со скоростью мысли, сплетаясь в пушистое, мерцающее кружево, которое тут же спрессовывалось, уплотнялось, превращалось в глянцевую, идеально гладкую полосу.

Мой мозг, уже начавший составлять прощальный список упущенных возможностей, завис.

…что?

Это было не просто обледенение. Это была дорога. Идеальная, глянцевая, с мягкими виражами, проложенная по отвесной стене. Камень под ладонью не просто покрылся инеем — он стал другим. Гладким, холодным и… живым? Нет, не живым. Наполненным волей. Чужой, властной, неумолимой.

Щелчок понимания прозвучал в голове громче, чем хруст пальцев, теряющих хватку.

...Аррион?

Имя пронеслось не как вопрос, а как единственно возможный ответ. Кто ещё мог превратить падение в аттракцион с ледяными горками? Кто ещё обладал властью приказать самой материи изменить форму? Ярость, что кипела секунду назад, на миг смешалась с чем-то другим. С оторопью. С диким, нелепым восхищением перед этой наглой, блистательной выходкой. Он не просто спасал. Он играл. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Пальцы окончательно разжались.

Я рухнула на эту полосу спиной. Удар был… странным. Не жёстким. Скользящим. Будто меня поймали в гигантскую ледяную ладонь и решили покатать. Лютый холод мгновенно просочился сквозь бархат и сталь, заставив всё тело вздрогнуть.

А потом — движение.

Бешеное, стремительное, вниз по отвесной стене! Ветер теперь был уже не врагом, а безумным попутчиком, свистящим в ушах, выдувающим всё лишнее из головы. Сердце, наконец сорвавшееся с мёртвой точки, заколотилось где-то в горле, но уже не от ужаса, а от восторга. И адреналин, предательская сволочь, сменил ледяное спокойствие на дикий, ликующий трепет.

Да ну?! —пронеслось в голове, и я почувствовала, как губы сами растягиваются в безумном оскале. Обалдеть! Царь-птица прислал личный аттракцион! Ледяная горка в никуда!

Я даже попыталась рулить — перенесла вес, скрутила корпус вбок, будто в попытке увернуться от удара. И лед… послушался. Ледяная струя подо мной мягко вильнула, описав плавную дугу вокруг темного выступа водостока. Край моего сапога чиркнул по камню, высекая веер искр, которые тут же унесло в темноту. Сам лед издавал тонкий, поющий звук, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала. Это было не просто скольжение. Это было управляемое падение. Магия.

И я засмеялась. Коротко, хрипло, почти беззвучно... , ветер вырывал звук из горла. Потому что это было ахренительно. Потому что я не разбилась, а неслась по вертикальной стене в полной темноте, и это было страшнее и прекраснее любого аттракциона. Ледяная крошка била в лицо, как иголки, мокрые пряди волос хлестали по щекам, а в груди бушевало дикое, неконтролируемое ликование.

Я жива. Я лечу.

И сквозь этот восторг пробилась ясная, острая мысль: где-то там, наверху, он создал для меня этот путь. Не просто спасательный круг, а личную, сумасшедшую горку. Безумную. Красивую. Совершенно непредсказуемую. Как и он сам.

А потом в меня врезались. Нет. Не так. Накрыли. Поймали. Захватили. Притянули.

Рука, твёрдая, уверенная, в мокром от ледяной крошки бархате, обвилась вокруг талии поверх корсета, прижала к себе так, что все пластины впились в рёбра, но не сдавили, а зафиксировали. Вторая ловко, почти нежно подхватила под колени. И это «почти нежно» обожгло сильнее грубой силы... , в нём была уверенность, почти… ласка. От этого по спине пробежала смешанная дрожь ярости и чего-то острого, запретного...

Одним стремительным, властным движением он вскинул меня к себе, и мир опрокинулся, потеряв привычные очертания. Не просто физически. Внутри меня всё перевернулось. В мгновение ока я оказалась прижата спиной к его груди, охваченная крепкой, нерушимой хваткой. Он держал меня так, словно я была не просто беглянкой, а долгожданной добычей, которую он наконец настиг и теперь ни за что не отпустит. И самое ужасное, где-то в глубине, под слоем паники, ярости, кольнуло дикое, непрошеное облегчение. Он здесь. Он не дал упасть. Он… поймал.

Сквозь мокрый бархат его камзола и тонкую ткань моего лифа я ощущала каждый мускул его торса. Это была не просто сила, это было напряжённое, сосредоточенное усилие, с которым он удерживал нас обоих на этой бешеной траектории. Его живот был твёрд, как щит, а грудная клетка ритмично расширялась с каждым вдохом. Это движение передавалось мне, заставляя моё тело невольно подстраиваться под его ритм, сливаться с ним в едином пульсе.

Но главным было не это.

Широко расставив ноги для устойчивости на льду, он заключил меня в тиски из мышц и бархата. Его бедра, твёрдые, неумолимые, оказались подо мной. Это было уже не просто положение. Это был захват. Совершенный, интимный и абсолютный.

И в этом плену, среди воя ветра и ледяного безумия, во мне что-то щёлкнуло. Не просто осознание желания. Это было глубже. Это было признание.Яркое и неоспоримое, как вспышка в темноте.

Вся ярость, весь страх, всё отчаянное веселье от падения, всё это вдруг стало про него.Не о том, что он император, не о том, что он силён и опасен. А о том, что в этом чужом, враждебном мире его тело, сжимающее моё, его дыхание у моего уха, единственное, что чувствуется по-настоящему живым и настоящим. Единственное, что имеет значение. Меня не бесила эта близость. Меня потрясала её необходимость. Как будто всё, что происходило со мной с момента появления в этом мире — вся боль, тоска, ярость и даже эти вспышки язвительного юмора — всё это было долгой, запутанной дорогой сюда. К тому, чтобы оказаться зажатой в его объятиях на краю гибели.

Даже сквозь слои ткани я чувствовала жар его кожи, он резко контрастировал с леденящим холодом льда под нами. Каждый вираж, каждая неровность трассы отзывались не просто толчком, а глубоким, волнообразным давлением, которое перетекало от его тела к моему, связывая нас в едином движении. И с каждым таким толчком это новое знание о себе становилось только сильнее. Я хотела не просто вырваться или подчинить. Я хотела остаться. В этом безумии. С ним.

И тут же его губы коснулись мочки уха. Холодные. От ветра? Или он всегда такой ледяной снаружи и… Нет. Дыхание, следующее за прикосновением, было горячим. Обжигающе горячим. Оно обволокло кожу, просочилось внутрь, заставило вздрогнуть. Его шёпот прорезал вой воздушного потока, тихий, размеренный, но каждое слово было отчеканено, как ледяной клинок:

— Ты действительно думала от меня убежать, кошечка?

Я откинула голову назад, насколько позволяла его хватка, и посмотрела ему прямо в глаза. В синих глубинах, подсвеченных отражением чужого неба, плескалась та самая тёмная, хитрая искра.

— Знаешь, индюк, — голос мой прозвучал предательски хрипло, — Для такой важной птицы ты… чертовски быстр. И неожиданно изобретателен на ледяные горки. Это… впечатляет.

Уголок его рта дрогнул, не в улыбку, а в нечто большее: в молчаливый, разделённый триумф. Он уже открыл рот, чтобы парировать, наверняка чем-то вроде «Только для тебя, кошечка», с той удушающей интимностью, что сводила с ума, но слова замерли, растворившись в ночном воздухе.

Его взгляд, только что прикованный к моим губам с почти физической тяжестью, метнулся в сторону, резко, как удар хлыста. Всё его тело, а значит, и моё, всё ещё прижатое к нему спиной, каждый мускул, каждое сухожилие, напряглось разом, но уже по-другому. Не для объятия. Для броска.

Это была мгновенная трансформация, переключение скоростей без скрежета: из мужчины, ловящего мой взгляд в соблазнительной игре соблазна, в хищника, уловившего малейшее движение в темноте.

В тот же миг наша бешеная гонка закончилась. Ледяная струя под нами вздохнула, зашипела и растаяла, выплюнув нас на плоскую, покрытую грубой, шершавой черепицей крышу одной из низких галерей.

Инерция, дикая и неукротимая, заставила нас сделать несколько неуклюжих, спотыкающихся шагов по неровной поверхности. Аррион, не разжимая хватки, лишь сильнее вдавил меня в себя, стабилизировал нас своим весом и силой, и я почувствовала под тонкими подошвами сапог твёрдую, неумолимо надёжную поверхность. Не смертельная пропасть, уходящая в чёрную бездну, а твёрдую черепицу. Первую точку опоры. Для начала. Моё дыхание, сбитое и прерывистое, вырвалось облачком пара в холодном воздухе.

— Тише, — выдохнул Аррион уже другим, низким и не допускающим возражений тоном, тем самым, что заставлял замирать целые залы. Его рука на моей талии не отпустила, а властно, почти грубо развернула меня, поставив спиной к его твёрдой, неподвижной груди, лицом в ту же сторону, куда смотрел он, — На краю парапета. Видишь?

Я не видела. Сначала. Только смутный, чёрный силуэт, сгусток тьмы на фоне чуть более светлого, свинцово-серого неба у гребня дальнего ската крыши. Потом этот силуэт дрогнул, едва заметное, но отчётливое движение, и рванул вперёд, к тёмному, как провал в мироздании, пролёту колокольни. Бесшумно. Как тень, сорвавшаяся со стен.

Виктор.

Он не просто стоял. Он оценивал обстановку, холодным расчётом измеряя дистанции, и теперь отступал на заранее выбранную, выверенную позицию. Каждое его движение дышало отточенным навыком и панической решимостью.

«Не уйдёшь, подлый трус», — пронеслось в голове горячей стальной волной, сжимая челюсти, заставляя мышцы плеч и бёдер напрячься для толчка. Я готова была рвануться за ним прямо сейчас, через все пропасти.

Из тени массивной дымовой трубы, пахнущей гарью и старым камнем, возникли две тёмные фигуры. Гвардейцы. В облегающих тёмных кожаных доспехах, без лишних бликов, матовых, как крылья ночной птицы. Лица, скрытые глубоко надвинутыми капюшонами. Они вышли из мрака беззвучно, будто и были его частью, и замерли в ожидании.

Аррион, наконец, ослабил хватку, но не отпустил меня. Он сделал резкий, отточенный, как удар кинжала, жест рукой в сторону гвардейцев, два коротких, рубящих взмаха, чёткое указание направления, сжатый кулак, означавший «брать в клещи». Без единого слова. Те кивнули, почти не заметно, и растворились в темноте, двигаясь бесшумными, чтобы перекрыть все пути отступления.

Затем он повернулся ко мне, и его пальцы, длинные, сильные, холодные даже сквозь перчатку, сомкнулись вокруг моего запястья.

— Шпиль Дозора, — выдохнул он, и в голосе прозвучала не просто констатация, а холодная, — Он полез наверх, в свою собственную ловушку. Там одна ведущая вниз лестница, но три служебных люка на разных уровнях.

Я кивнула, одним резким, отрывистым движением головы, тем самым кивком, каким отмахиваешься от секундной передышки в углу ринга, когда тренер кричит советы, а ты уже ничего не слышишь. Тело само вспомнило древний ритуал: вес автоматически переместился на носки, пятки чуть приподнялись, колени мягко пружинили. Боксёрская стойка. Не та вычурная поза для спарринга с императором, а настоящая, уличная, низкая и злая.

Взгляд уже не просто ловил движение — он работал. Вычислял дистанцию до тёмного силуэта. Оценивал ритм его бега. Искал в его рывках слабое звено, тот самый микроперекос корпуса, после которого последует замах или разворот. Тёмные очертания крыш, трубы, парапеты — всё это мозг считывал не как архитектуру, а как элементы ринга: вот угол, вот канаты, вот открытая для удара зона.

— Твой план, император?

— Взять тёпленьким, — его губы тронула чуть заметная, безрадостная, тонкая как лезвие улыбка. — Он не цель. Он — проводник. И выведет нас прямиком к своему хозяину. Живым. Любой ценой.

Он наклонился так, что его губы снова оказались в сантиметре от моего уха, и его шёпот прозвучал как ледяное лезвие, вонзающееся прямо в мозг:

— …Так что постарайся не сломать ему позвоночник при первой же возможности, кошечка. Мне нужен целый проводник, а не груда костей. Понятно?

В его тоне сквозила не просьба, а чёткий, беспристрастный стратегический расчёт. И он был прав. Виктор был путём к Зареку. А Зарек — путём домой.

— Обещать не буду, — огрызнулась я, но внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный ком от нового, острого азарта. Он хотел его живым как улику, как нить в клубке интриг. Я хотела его живым как ключ, как единственную щель в стене между мирами, — Но постараюсь. Если он не будет сильно выёживаться.

— С него достаточно того, что он уже сделал, — бросил Аррион через плечо, и рванул вперёд, к массивному, тёмному основанию Шпиля Дозора, не выпуская моего запястья. Его рывок был таким резким, что я едва успела среагировать, но тело, настроенное на его ритм, послушно оттолкнулось от черепицы.

Ветер, который только что бил в лицо, теперь дул нам в спины, подгоняя. Погоня начиналась по-настоящему. И на этот раз не в одиночку. Его пальцы на моём запястье были не цепями, а точкой отсчёта, связующей нитью в этом безумном танце по крышам. И где-то в глубине, под слоем азарта и расчёта, зародилось странное, тревожное чувство: мы были двумя частями одного механизма. И этот механизм только что запустился на полную мощь.

Погоня началась с одного осознания: Виктор знал каждый камень здесь. Первые тридцать секунд были слепыми, мы бежали на звук его шагов, на смутное мелькание в просветах между башенками. Потом я разглядела его: он был далеко впереди, тёмный силуэт на фоне светлой каменной кладки. Внезапно фигура резко обернулась, уловив движение за спиной. Казалось, Виктор вовсе не ожидал увидеть нас на крышах. В следующий момент силуэт рванул вперёд с новой, отчаянной скоростью.

Он не просто бежал, он делал резкие, нелогичные с первого взгляда зигзаги, пытаясь запутать след. Но в его движениях была система, он упорно смещался влево, к той части комплекса, где крыши были ниже, а тёмных пролётов между зданиями больше.

— Он закладывает вираж налево! — крикнула я, срезая угол по узкому парапету так, что мелкая черепица посыпалась в пропасть. — Смотри на крыши там — они ниже, и между ними пролёты. Это служебный блок. Значит, там должны быть лестницы на нижние этажи! Он ищет путь вниз, чтобы потеряться в корпусах!

— Вижу, — голос Арриона был спокоен, но в нём появилась стальная, понимающая нота, — Он не дойдёт. Северный служебный блок. Там три выхода, и все три уже перекрыты.

«Не дойдёт. Яснопонятно. А про меня, случаем, этот план что говорит?» —мысль пронеслась с привычной иронией, потому что ноги уже несли тело вперёд, а глаза увидели то, что стало первой настоящей преградой.

Чёрная дыра между зубцами парапета. Три метра пустоты, зиявшие над бездной. Для Виктора, знавшего маршрут, это был просто шаг в сторону на узкую, невидимую снизу лестницу. Для меня — гибельная остановка, потеря темпа, о которой в погоне думать смерти подобно.

Мой шаг на миг дрогнул, не от страха, а от чисто спортивного расчёта: тело само оценивало препятствие, измеряло дистанцию, искало несуществующую точку опоры. В запястье, зажатом в мужской хватке, возникло инстинктивное, короткое сопротивление, импульс к остановке.

— Не думай, — бросил Аррион, не замедляя бега, и в его голосе, сквозь стальную командную ноту, пробилось что-то другое. Нетерпение? Нет. Стремление. Стремление устранить преграду на моем пути, и не просто устранить, а сделать это безупречно.

Его свободная рука взлетела вверх. И под моими ногами, прямо на краю пропасти, с хрустальным, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося сахара, взметнулась и застыла полупрозрачная, шершавая от инея дуга. Ледяной мостик. Неустойчивый, тонкий, сияющий в темноте собственным призрачным светом. Но мост. Созданный в секунду. Для меня.

Я даже не успела испугаться. Нога ступила на лёд — он подался, затрещал мелодично, как тонкое стекло, но выдержал.

Холод мгновенно просочился сквозь подошву сапога, шипящим уколом побежав вверх по ноге. Я перелетела на другую сторону одним длинным, скользящим шагом, как по тренировочному бревну, тело само нашло баланс. За спиной послышался лёгкий, нежный треск, мост рассыпался в алмазную пыль, сверкнув в лунном свете последний раз, и будто его и не было.

Экономный, сволочь.Аррион не тратил силы на монументальность. Только на эффективность. И этот расчёт был прекрасен.

Едва коснувшись черепицы, я уже рванула дальше. Мои мышцы пели от напряжения, знакомая, почти родная песня последних секунд раунда, где всё решает ярость и воля. Я не бежала по крыше, я вела бойс дистанцией. Каждый выступ, каждая труба были противниками, которых нужно обойти, переиграть, победить. А Виктор — главный приз, нокаут в конце этого сумасшедшего ринга под открытым небом.

Ночь окутала город плотным покрывалом, и лишь тусклый свет редких фонарей выхватывал из тьмы обрывки нашего пути. Я напрягала зрение, чтобы не потерять его силуэт: то он вспыхивал бледной тенью в круге света, то растворялся в чернильной темноте. И в тот миг, когда мне показалось, что я нагоняю его, он совершил отчаянный манёвр. Оглянувшись через плечо и увидев, что я цела и всё ещё на хвосте, он рванул не вперёд, а вниз, в узкую, пахнущую сыростью и ржавчиной вертикальную шахту для стока воды. Путь вверх по старым, кривым скобам, вбитым в камень.

Я схватилась за первую, холодную и скользкую, но следующая под ней была намеренно вырвана. Чистая ловушка. Грудь сжалась от ярости, он выигрывал время, а каждая секунда отдаляла меня от дома.

— Эй, ледогенератор! — крикнула я снизу, уже начиная карабкаться, цепляясь за выступы пальцами, чувствуя, как камень царапает кожу. — Лестницу сюда, а то проиграем в темпе! Или у тебя магия только на горки работает?

Сверху донёсся голос Арриона , слегка заглушённый ветром, но отчётливо насмешливый: — Проси красивее, кошечка! Или забыла волшебное слово?

— Волшебное слово — «поторопись», птица! — огрызнулась я, но в ту же секунду правая стена шахты покрылась бугристой, неровной ледяной коркой.

Не гладкой. Специально шершавой, как потёртая стиральная доска или зазубренная кора. Идеальные, надёжные упоры для рук и ног. Он всё рассчитал. Даже трение. И, цепляясь за выступы, я на миг почувствовала не дрожь, а едва уловимое напряжениев самой материи. Будто он не просто создавал холод, а уговаривалреальность измениться здесь и сейчас, и реальность слегка сопротивлялась.

За каждую эту шершавую, спасительную неровность он платил концентрацией, силой, каплей собственной воли.

Я полезла, как по скалодрому, в два раза быстрее, чем могла бы по скобам. Лёд был живым под пальцами, холодным, но не смертельно-скользким, цепким. На выходе из шахты, когда я уже почти вынырнула на следующую крышу, его рука, вновь, впилась в мой пояс и одним мощным рывком выдернула меня наверх, на ровную поверхность. Я едва успела переступить, чтобы не упасть, ощутив на миг всю силу его тяги — небрежную, уверенную, абсолютную.

— Отчитаешься потом за неуважение к императору, — бросил он, но в углу его глаза, казалось, дрогнула та самая хитрая искра. — А сейчас бежим.

И мы побежали. Теперь уже почти синхронно. Ритм сложился сам, не ровный счёт тренера, а живой, пульсирующий такт погони. Я перестала видеть его периферией зрения. Я чувствовалаего. Как темп его дыхания предупреждало готовящемся прыжке. Как лёгкий наклон корпуса указывал на поворот ещё до того, как он становился виден. Мы не обменивались словами. Мы обменивались намерениями. И когда впереди, из-за массивной кирпичной трубы, внезапно вынырнул один из его гвардейцев, я даже не вздрогнула, просто плавно скорректировала шаг, чтобы оббежать его, как естественное препятствие.

Аррион, не прерывая бега, лишь резким, отточенным взмахом руки остановил солдата, жестом, понятным как азбука, показал: «Огибай с другой стороны, мы ведём». Ни слова. Только кивок. И гвардеец, отскочив, растворился в другом направлении. Мы работали как два зубца одной шестерёнки, и эта шестерёнка неумолимо загоняла добычу в тупик.

Этим тупиком стала верхняя площадка Шпиля, круглая, открытая всем ветрам, с огромным, тёмным, молчаливым колоколом посередине, похожим на сердце этой каменной громады. Сзади, перекрыв единственную узкую лестницу, поднялись двое гвардейцев, стоявших теперь неподвижно, как статуи. Пути вниз не было.

Был только отчаянный, абсурдный путь вверх, по гладкому, отполированному дождями и ветрами свинцовому куполу колокольни, куда Виктор в последнем, животном отчаянии и попытался вскарабкаться, сдирая кожу на пальцах о неровности, его тёмный силуэт корчился против неба.

— Аррион, трамплин! — выкрикнула я на ходу, отталкиваясь для разбега. Но не хватало почти полуметра...

— Уже! — прозвучало сзади, коротко и ясно...

И под моей ногой, в чистом воздухе, из ничего выросла и тут же замёрзла, сверкнув, как хрусталь, идеальная ступенька. Не просто ледяная глыба, а с лёгким, едва заметным уклоном для лучшего толчка.

Я оттолкнулась, почувствовав упругую, холодную отдачу, взлетела, впилась уже онемевшими от напряжения пальцами в каменную чешую купола и, сделав рывок всем телом, оказалась сверху. Ровно в тот миг, как Виктор, тяжело дыша, с хрипом втягивая воздух, подтянулся на узкий парапет прямо передо мной. Наши взгляды встретились. В его — панический, белый ужас. В моём — холодная, завершённая ярость.

— Ну что, крыса, — сказала я тихо, почти ласково. — Погоня окончена. Кончились у тебя щели. Теперь будем говорить. О Зареке. О том, что он тебе обещал. И о том, как ты откроешь мне дверь домой.

Я оглядела узкий карниз и чёрную, бездонную пустоту под ним, потом снова посмотрела на него.

— Или… мы прямо сейчас, на спор, проверим, насколько хорошо летают предатели. Без ледяных горок. Без страховки. Чистая аэродинамика.

Виктор замер. Его взгляд, полный животного страха, на миг затуманился, а затем в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра застарелой, гнилой злобы. Он понял, что его не убьют сразу. И в этом увидел шанс.

Он медленно, с преувеличенным презрением, оглядел мою фигуру, разорванный бархат, ссадины, растрепанные волосы, а потом его взгляд скользнул вниз, туда, где стоял Аррион. Его губы растянулись в кривую, ядовитую усмешку.

— Что, величество, ваша дикарка из картонной коробки уже доросла до ловли командоров? — прошипел он так, чтобы слышно было и мне, и императору внизу. — Как трогательно. Но Зарек уже припас для неё место в своей коллекции. Скоро твоя дикаркастанет твоим гробовщиком. Или новой игрушкой. Он уже присматривается. Говорит, у неё… интересный ум. Грубый, но цепкий. Как раз то, что нужно, чтобы выцарапать твои имперские глаза.

Слова Виктора, полные зловещего пафоса, повисли в воздухе.

«...Интересный ум... выцарапать твои имперские глаза...»

Мой мозг, ещё кипящий адреналином от погони, отреагировал на них не страхом, а глупой, навязчивой картинкой. Будто Зарек — это не архимаг, а злобный граф Дракула из дешёвого мультика, который точит когти о трон Арриона и шипит: «Я заполучу твою дикарку и её цепкий ум, бу-га-га!»

Это было настолько нелепо, что ярость внутри меня с хлопком лопнула, как мыльный пузырь. И на её месте возникло холодное, исследовательское любопытство.

Наступила драматическая пауза. Виктор ждал реакции — страха, ярости, хотя бы понимания серьёзности момента. Его глаза блестели предвкушением. Я же наклонилась к нему ещё ближе, разглядывая его лицо с видом этнографа, изучающего редкий и нелепый экземпляр.

— Коллекция, — произнесла я задумчиво вслух, словно пробуя слово на вкус. — Это как? У него там полки, что ли, и таблички: «Дикарка, картонная упаковка, склонна к сарказму и правым кроссам»? Или мозги в банках? Просто интересно, в какой отдел меня сдавать — в «диковинки» или в «потенциально опасный хлам».

Его рот, готовый выплюнуть очередную ядовитую тираду, остался полуоткрытым. Ничего, кроме тихого щелчка сжавшихся челюстей, не вышло. Усмешка на лице Виктора застыла. Он явно готовился ко всему, кроме семинара по музееведению.

— А «игрушка»... — я прищурилась. — Он что, будет меня одевать и причёсывать? — я метнула взгляд на свои рваные кружева. — Судя по моему нынешнему виду, у него криворукие кукловоды. Или у игрушки обратная функция — ломать другихигрушек? Потому что я, знаешь ли, в «дочки-матери» не очень... Зато в «разнеси всё к чертям, а потом ищи дверь» — чемпион спального района.

Я выпрямилась, потирая подбородок.

— И главное — «выцарапать глаза», — я с искренним разочарованием покачала головой. — Это вообще из какого-то дешёвого криминального сериала. Банально. Твой босс, я смотрю, не только подлый гад, но и креативом не блещет. Мог бы придумать что-то поэпичнее. «Пробурить ледяную твердыню её же собственным упрямством». Или «использовать её тоску по дому как троянского коня в её же психике». Ну что-то с налётом интеллектуальной извращённости! А то «выцарапать глаза»... — я фыркнула. — У меня в пятом классе одноклассник похабнее на стенке в сортире писал.

И тут мой взгляд упал на мои собственные руки, в кровь содранные о камень.

— Хотя, погоди... — моё лицо внезапно просветлело. — А! Поняла! Это же метафора! Он хочет не физические глаза выцарапать Арриону, а «имперские»! То есть лишить его видения, понимания, контроля! Вот это уже интереснее. Значит, по его плану, я — инструмент, который лишит его власти. Так?

Я обернулась к Арриону, который стоял внизу. Его каменное лицо дало первую трещину. В глазах читалась знакомая смесь ярости, ужаса и полного, абсолютного «что, боже мой, она опять говорит?».

— Слышишь, индюк? — крикнула я ему. — Твои глаза в опасности! Точнее, их метафорическая сущность! Но не волнуйся, я сейчас разберусь! — я повернулась к Виктору, — Передай своему шефу: я не люблю, когда мной пытаются управлять. Даже в таких креативных целях. И если он хочет мой «цепкий ум» в коллекцию — пусть приходит сам. Мы с ним поговорим. Я ему объясню, почему угрозы в стиле «выцарапаю глаза» — признак скудной фантазии. И списком литературы по креативному письму по голове постучу.

Я дружески хлопнула замороженного от непонимания Виктора по плечу. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током, а не от прикосновения. Его глаза, еще секунду назад полные ядовитого торжества, теперь смотрели на меня с чистейшим, первобытным недоумением. В них читался полный крах картины мира: он приготовился к гневу, к страху, к торжественным проклятиям, ко всему, что полагается в высокой драме предательства и захвата.

Но вместо этого он получил разбор полетов, как на семинаре неудавшихся драматургов. Его челюсть слегка отвисла, губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать хоть какой-то ответ на этот сюрреалистичный словесный град. Казалось, его разум, отточенный годами интриг и двусмысленностей, дал фатальный сбой, встретив прямолинейный абсурд.

— В общем, отличная была беседа. Теперь, я думаю, твоему императору есть что тебе сказать. А мне — пойти приложить лёд к кулакам. Они у меня, между прочим, тоже «интересные». И очень хотят познакомиться с твоим Зареком. Поближе.

Я уже развернулась, собираясь спрыгнуть к Арриону, когда краем глаза заметила движение. Виктор, воспользовавшись тем, что моя рука убралась с его плеча, а внимание гвардейцев было приковано к императору после моей абсурдной речи, совершил отчаянный рывок. Не в сторону лестницы, туда путь был отрезан, а к дальнему краю площадки, где между зубцами парапета зияла чёрная пустота.

«Он, серьезно? — прошипело у меня внутри, — После всего этого интеллектуального унижения, такая банальность? Прямо по учебнику: злодей, припертый к стене, делает кульбит в пропасть? Ну уж нет, дружок. С меня хватит одного полета с горки сегодня. За тобой не побегу.»

Его движение было резким, но для меня, привыкшей к скоростным выпадам на ринге, оно показалось замедленным, плавным, как в дурном сне. Я даже не думала. Тело среагировало само. Краем глаза я засекла движение внизу, Аррион рванул с места, его рука уже была поднята для какого-то стремительного жеста, лед, наверное. Но у меня не было ни секунды, чтобы ждать магического решения.

Шаг. Длинный, размашистый. Знакомый до боли. Как делала сотни тысяч раз, догоняя убегающего соперника по рингу. Нога пришлась точно на край плаща. Послышался крежет натянутой ткани. Но этого было мало. Плащ тянулся за ним, длинный, упрямый, словно парашют, не желающий сдаваться.

Мой корпус автоматически наклонился вперёд, центр тяжести сместился на опорную ногу. Я не просто наступила, я придавила всей своей массой, чувствуя под тонкой подошвой сапога скользкую ткань и упругое сопротивление тела, пытающегося рвануть вперёд. Где-то внизу послышалось сдавленное, отрывистое ругательство. Короткое, уличное и абсолютно не по-императорски грубое.

Виктор, не ожидавший такого примитивного и эффективного саботажа, рывком полетел вперёд, но его ноги уже не касались земли. Он завис в нелепой позе на секунду, как марионетка со спутанными нитками. А я, используя инерцию его же движения, ловко подсела, схватила его за шиворот дорогого, расшитого серебряными нитями камзола и припечаталаспиной к мокрым от ночной сырости плитам. Удар о камень был глухим и звонким одновременно.

Раздался не просто звонкий звук, а целая какофония разрушения. Противный, сухой крак!лопнувшей подкладки. Громкий, сочный р-р-рраз!— это расходился по шву бок камзола, не выдержав рывка. И наконец, печальный чир-р-рптонкой шерсти дорогих штанин, которые, зацепившись за шероховатый выступ плиты, располосовались от пояса до колена, как консервная банка.

«Ну что ж, вот она ирония судьбы. Хотел, чтобы я была дурочкой в позолоченных доспехах? Поздравляю, теперь ты — придурок с голой жопой. Кавалер ордена Порванных Штанов, — пронеслось в голове со сладким, ядовитым торжеством.

Вокруг нас наступила та самая мертвая тишина, что накрывает поле боя после взрыва, густая, звонкая, наполненная невысказанным «что, блин, тут только что произошло?». Нарушали её только два звука: хриплый, прерывистый свист, который пытался быть дыханием Виктора, и моё собственное, ровное, неглубокое, слегка злое, каким дышишь после финального спринта.

Я стояла над ним, держа в кулаке не просто лоскут, а внушительный, комично болтающийся флаг капитуляции. Бархат, шелк и обрывки серебряного шитья, изрядно испачканные сажей, гравием и чем-то подозрительно зеленым, возможно, столетним птичьим пометом с карниза.

Виктор лежал в позе, достойной античной трагедии о потере достоинства. Его глаза, широко раскрытые, отражали уже не страх перед допросом или гнев, а глубокое недоумение. С его левого бока, словно наглый, бледный свидетель провала, торчала холёная, гладкая ляжка в обрамлении роскошных, но теперь безнадежно расходящихся веером клочьев тончайшей кашемировой шерсти. Штанина от колена вниз висела, как печальный флаг, обнажая икру в дорогом чулке и изящный, совершенно нелепый в данной ситуации, лакированный башмак.

Пальцы сомкнулись на оторванном куске ткани, медленно растянули его, а взгляд, прищурившись, принялся изучать переплетение нитей.

— Хм. Кашемир, — объявила я вслух с видом эксперта-текстильщика. — Дорого. Но на разрыв... эээ, полная дрянь. Пряжа слабая. Для придворного заговора, требующего прыжков по крышам, явная экономия на материалах. Непорядок. Твой портной, тебя надул. Или Зарек на твоем гардеробе сэкономил, чтобы больше на магические безделушки потратить.

Виктор издал звук, средний между всхлипом и икотой, пытаясь стряхнуть с себя последний символ своего краха.

Его руки инстинктивно рванулись прикрыть срам, но дыра была настолько велика и стратегически неудачно расположена, что это превратилось в жалкую, суетливую пантомиму. Он пытался накрыть то колено, то бедро, и в итоге лишь комично подергивался, как марионетка со спутанными нитками.

— И вообще, милый, куда ты собрался? — спросила я голосом, каким обычно говорят с котёнком, залезшим в варенье и теперь пытающимся вылизать лапки с видом невинной жертвы. — Я думала, мы с тобой всё решили цивилизованно. Ты — сдаешься, я — не бью тебя в лицо. А ты взял и побежал. Некрасиво. Подрываешь основы дипломатии.

В ответ не последовало ни яростной тирады, ни хриплых угроз. Виктор лежал, уставившись в небо широкими, остекленевшими глазами. Казалось, его разум, способный выстраивать многоходовые интриги, полностью отказался обрабатывать реальность. Он медленно, как в тяжёлом сне, опустил взгляд на свою собственную, бледную и неприлично обнажённую ногу, торчащую из дорогой ткани. Его пальцы дрогнули и осторожно, с нелепой нежностью, потрогали кожу, словно проверяя, его ли это конечность и цела ли она.

«Ну всё, кранты. Теперь это не командор, а набор растерянных органов в рваной обёртке. Гарантия аннулирована, в ремонт не принимается.Даже жалко как-то. Нет, не жалко,» — безжалостно резюмировал мозг.

Его губы беззвучно зашевелились, а потом выдавили из себя шёпот, полный подлинной, неизмеримой скорби:

— Мои… штаны… Имперский кашемир… Модельер из Лисса… Двести… нет, триста золотых…

Он говорил не о Зареке, не о власти или мести. Он оплакивал порванные штаны. Фарс достиг апогея. Идеальный конец.

Именно этот шёпот, этот лепет о деньгах и моде, и стал той последней каплей. Среди хрипа Виктора и свиста ветра прорезался тот самый, сдавленный, едва уловимый смешок. А за ним ещё один.

Один из них, молодой парень с щетиной и еще детскими веснушками на носу, резко отвернулся, делая вид, что яростно откашливается, но его плечи подрагивали с такой частотой, что напоминали крылья мотылька.

Второй, видавший виды ветеран с шрамом через бровь, сжал губы в белую, дрожащую ниточку. Он устремил взгляд куда-то в небо, за мою голову, явно концентрируясь на сложных астрономических вычислениях, чтобы не потерять лицо. Но его щеки неестественно раздувались, а в глазах стояли слезы от сдерживаемого хохота, которые он яростно моргал, как будто в них попала соринка.

Казалось, они сейчас лопнут от внутреннего давления, как перезревший плод, который уже не может удержать в себе дикий, неудобный восторг от этого цирка.

— Вот, — сказала я, указывая на Виктора жестом аукциониста, представляющего лот. — Готов к отправке. Обращаться осторожно, товар повреждён, целостность упаковки нарушена. И, кажется, владелец только что осознал истинную цену своей измены. В золотых.

Аррион стоял неподвижно. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, высеченным из льда. Он посмотрел на Виктора. На его бледную, неприлично голую ляжку, торчащую из клочьев кашемира, как стыдливый розовый гриб из гнилого пня. Потом на клочья бархата в моей руке. Я даже слегка помахала ими, встретив его взгляд. Дескать, вот, смотри, трофей. Не отстреленные уши, конечно, но тоже сойдёт.

Его взгляд медленно, с трудом, будто против собственной воли, пополз вверх по моей фигуре. Задержался на разорванном кружеве лифа, на ссадинах на костяшках, на моём лице, которое, я знала, сияло диким, неконтролируемым торжеством варвара, только что выигравшего турнир по киданию говна в вентилятор.

И тут он… закрыл глаза. Не зажмурился. Просто мягко опустил веки, как человек, который пытается стереть с сетчатки навязчивую, кошмарную картинку. На одну долгую, тягучую секунду. В этой секунде промелькнуло всё: нервный тик у левого глаза, едва заметное напряжение в скулах, глубокий вдох, который не донёсся до меня, но чью тяжесть я почувствовала.

Когда он открыл глаза, там не было ни ярости, ни холодной насмешки, ни даже привычного ледяного презрения. Там было нечто куда более страшное и куда более личное.

Чистая, беспросветная, бытовая усталость.

Усталость человека, чей идеально отлаженный мир, где угрозы звучат поэтично, а расправы торжественно, окончательно и бесповоротно треснул по швам, и в щели настойчиво лезет дикий, неудобный, невероятно эффективный хаос по имени Юля.

Его палец, который он, видимо, бессознательно поднёс к переносице, замер в воздухе. Он даже не потер её. Он просто застыл, осознав всю бесполезность жеста.

— Командор... — голос императора прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь стекло. — Я просил взять его целым. Для допроса. Подчеркиваю: целым, в общепринятом, материальномсмысле этого слова.

— Он и есть целый! — парировала я, указывая на Виктора пальцем. — Ну, функционально. Психика, конечно, требует починки, но это не в моей компетенции. А так, все важные части на месте. Штаны… — я махнула рукой, — Штаны, расходный материал. Особенно когда их владелец пытается сбежать с места преступления. По моим понятиям, он ещё легко отделался. У меня был знакомый, который после попытки побега от меня ходил три недели в гипсе. И то, я была в хорошем настроении.

Аррион перевёл взгляд на сержанта. Его лицо снова стало маской, но маской, под которой всё ещё клокотал вулкан.

— Сержант, — голос обрёл стальную чёткость. — Возьмите пленника. Найдите накидку. Или мешок. Что угодно. И чтобы по пути в Башню никтоего не видел. Особенно в таком… разобранномвиде. Понятно?

— Так точно, ваше величество! — гаркнул сержант, и его голос на мгновение сорвался на визгливую ноту. Он тут же прочистил горло. — То есть… понятно, ваше величество.

Гвардейцы, стараясь не смотреть друг на друга, набросили на Виктора один из своих плащей, завернули его, как ковёр, и потащили к люку. Молодой боец, спускаясь по лестнице, наступил себе на плащ и чуть не полетел вниз головой, издав странный, заглушённый всхлип.

И вот мы остались одни.

Аррион снова уставился на меня. Он не двигался. Ветер трепал его тёмные волосы, но сам он казался высеченным из ночного гранита. Его взгляд был тяжёлым и неотрывным, будто взвешивал на незримых весах всю эту ситуацию, меня в ней и ту бездну абсурда, в которую мы только что нырнули.

Потом он медленно, очень медленно, покачал головой. Не в осуждение. Не в отрицание. Скорее, как человек, наблюдающий за необратимым природным явлением..., извержением вулкана или падением метеорита в собственный огород. В этом движении была капитуляция перед очевидностью: мир уже никогда не будет прежним.

И тогда он засмеялся. Коротко, тихо, беззвучно. Лишь плечи слегка дёрнулись, а в уголках глаз собрались те самые, редкие морщинки веселья. Но звук, вырвавшийся из его груди, был низким, хриплым, почти болезненным. Он был похож на треск ломающегося льда, того самого, что совсем недавно спас мне жизнь.

Это был не смех радости. Это был смех крайней степени усталости, дикого восхищения и полного крушения всех внутренних баррикад. Смех человека, который понял, что его главная проблема, не заговор, не враг, а живой, дышащий ураган в рваном бархате, который с одинаковой лёгкостью ловит предателей и превращает высокую драму в фарс.

Он провёл рукой по лицу, снова став серьёзным, но та искра в его глазах не погасла. Теперь она горела ярче — холодным, хищным, признающим огнём.

— Знаешь, кошечка, — сказал он тихо, и его голос теперь звучал хрипло, без намёка на насмешку. — Иногда мне кажется, что Зарек, при всём своём коварстве… просто не понимает, с чем связался. И я начинаю его жалеть.

Он сделал шаг ко мне. Не повелительный, не угрожающий. Просто шаг, сокращающий дистанцию до нуля. От него пахло холодным ветром, льдом и чем-то острым, металлическим... , его магией. И тем же диким адреналином, что пылал и во мне.

— А мне, — он продолжил, и его взгляд приковался к моим губам, — Остаётся только одно. Разобраться с последствиями твоего… творческого подхода к задержанию.

Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё в тонкой перчатке, медленно коснулись моей щеки, стирая пятно сажи. Прикосновение было обжигающим на фоне ночного холода. Затем его рука скользнула вниз, обвила моё запястье. Не прикосновение, а твёрдый, уверенный захват, из которого не вырваться и… не хочется.

— Идём, — сказал Аррион, не отпуская хватки. — Пока эти идиоты не упали с лестницы вместе с твоим трофеем.

И потянул. Просто потянул. Я сделала шаг. И только тогда, когда движение сменило боевую стойку на обычную, вертикальную походку, меня накрыло.

Мир не просто перестал двигаться, он обрушился на меня всей своей каменной тяжестью. Адреналин, который гнал меня по крышам и ледяным горкам, испарился, как дым. Каждый мускул кричал отдельным матным голосом о своей претензии: плечи о рывке, когда я зацепилась за выступ; ноги о бешеной тряске на ледяной горке; рёбра о его железной хватке, в которую я, чёрт возьми, чуть ли не обмякла. Даже веки были тяжёлыми. Я хотела одного: чтобы мир наконец перестал двигаться, чтобы можно было присесть, а лучше рухнуть. Нет, не рухнуть. Уснуть.

Но его рука не отпускала. Она была твёрдой, неумолимой точкой опоры. Он вёл меня не к люку, через который мы поднялись, а к краю площадки, к тому самому парапету, с которого я чуть не сорвалась в самом начале этого безумного цирка. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.

— Мы куда? — пробормотала я, и голос звучал глухо, без привычного вызова. Адреналин отступал, оставляя тело тяжелым и разбитым. — Если на ужин, я, кажется, уже сыта впечатлениями. Если на допрос, то у меня два свидетеля в виде кулаков, и они оба требуют реабилитации.

Аррион не оглянулся, лишь пальцы чуть сильнее сжали моё запястье.

— Вниз. Но на этот раз с комфортом и без твоих фееричных импровизаций.

Он взмахнул свободной рукой. В воздухе, прямо над чёрной пустотой, с лёгким, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося хрусталя, начал нарастать лёд. Но не хаотично. Широкая, пологая, винтовая лестница опоясала шпиль, как хрустальная змея. Каждая ступенька возникала с тихим, чистым звоном и тут же становилась матовой, шершавой и безопасной.

Мои глаза, привыкшие за этот бесконечный вечер к резким движениям и мгновенным угрозам, с трудом фокусировались на этом медленном, почти неестественном рождении красоты из ничего. Из его воли. Было что-то гипнотическое в том, как кристаллы сплетались друг с другом, выстраивая идеальную геометрию спасения там, где секунду назад зияла смерть.

— О, VIP-спуск, — процедила я, глядя на хрустальные ступени. — А ледяной дворецкий с полотенцем внизу будет встречать?

— Дворецкий, возможно, занят подготовкой... других услуг, — его голос прозвучал низко и нарочито медленно, будто он пробовал каждое слово на вкус. — Поэтому основные обязанности я, пожалуй, возьму на себя. Лично.

— Какие, если не секрет? — не удержалась я, чувствуя, как натянутые до предела нервы и усталость выдают себя предательской дрожью в коленях. Тело, эта биомашина, после всех погонь и прыжков отчаянно вопило о режиме «отбой». Но мозг, перегретый адреналином и его близостью, продолжал выдавать дурацкие вопросы на автомате. — Проводить экскурсию по ночным крышам? Или зачитывать список статей о порче императорского имущества?

Аррион наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, резко контрастируя с ледяным великолепием вокруг.

— Обязанности первого уровня: убедиться, что ты не разобьёшься насмерть по пути вниз, — прошептал он, и в шёпоте слышалось странное сочетание усталости и сосредоточенности. — Второго: отмыть тебя от сажи, чужой крови и этого мазка птичьего... энтузиазма на щеке. Третьего... — он сделал паузу, давая мне оценить тяжесть его взгляда, скользнувшего по моим губам, будто проверяя, нет ли и там повреждений, — ...Выяснить, что делать с твоей невероятной способностью превращать всё вокруг в театр абсурда. Начиная с моих планов и заканчивая... гардеробом подчинённых.

Мы спустились по первой спирали. И тут мир снова сменил правила. Под ногами внезапно оказалась не идеальная, послушная воля Арриона, а старая, грубая реальность — шершавая, потрескавшаяся черепица следующей крыши. Каждая плитка жила своей жизнью и норовила пошатнуться. Резкость перехода от льда к камню заставила меня вздрогнуть. Моя стопа, ожидавшая твёрдой опоры, чуть не подкосилась.

Его рука тут же легла мне на поясницу. Прикосновение было мгновенным, точным, мягким... Это было не «я тебя держу», а «я не дам тебе упасть». И в этой разнице была целая бездна.

От его пальцев, даже через бархат, стальные пластины и всю мою грязь, шёл жар, противоречащий всей его ледяной сущности. Или это горела я? Предательское тело отозвалось на эту точку опоры волной мурашек, бегущих по спине ниже, куда его рука не касалась.

— Знаешь, а у меня, между прочим, тоже есть обязанность, — выдохнула я, пытаясь отдышаться от этого простого, но разбивающего все защиты прикосновения. — Делать твою жизнь невероятно веселой. Или ты думал, все эти ледяные троны и придворные интриги — это и есть настоящий кайф? Скукотища, птица. А вот погоня по крышам в рваном бархате — это да. Это тебе не протоколы подписывать. Привыкай к формату.

Уголок его рта дрогнул в полумраке. Аррион не ответил сразу, лишь сильнее, увереннее нажал ладонью на мою спину, направляя к следующему пролёту. Потом, когда мы оказались на краю, где ледяная лестница прерывалась небольшим разрывом, он, не спрашивая, обхватил меня за талию, чтобы перекинуть через него. Его губы вновь оказались у самого моего уха.

Но прежде чем я услышала слова, я ощутила. Его зубы, холодные и твёрдые, впились в мочку уха — коротко, безжалостно, с таким расчётом, чтобы острая, яркая боль тут же сменилась волной густого, томного жара, разлившегося от виска к ключице и куда-то вниз, в самое нутро. Я резко вдохнула, и всё тело натянулось, как тетива лука, готовая выпустить стрелу в неизвестном направлении.

— Веселой... — протянул он, и в его голосе, помимо привычной стали, появилась та самая опасная, шёлковая нота, которая обволакивала плотнее тумана. — Согласен. Но имей в виду: я уже начинаю привыкать. И мои методы адаптации... могут оказаться столь же неожиданными. И необратимыми.

Его ладонь, лежащая на моей талии, сдвинулась..., не сразу вниз, а сначала замерла, будто спрашивая разрешения. Потом пальцы провели едва уловимое движение по моему боку, скользнув по дуге ребра, и только тогда, медленно, неотвратимо, сместили свою тяжесть ниже...

Широкая, тёплая рука накрыла изгиб ягодицы, не грубо, но властно, почти бережно.

Я вдохнула резко, всем телом, и этот вдох отозвался где-то глубоко внутри, тягучим, тёплым напряжением в самом низу живота. Это не было грубым шлепком или жадным сжатием. Это было утверждение. Тактильное, неоспоримое. Его пальцы не впились, не мяли. Они легли, приняв форму моего тела под тонким бархатом, как будто эта часть меня всегда была предназначена для его ладони.

Тепло от его кожи прожигало ткань, проникало под кожу, растворяясь в глубине мышц, вызывая едва уловимую, предательскую дрожь. Вся моя усталость, всё напряжение, собравшееся в узлы на спине, внезапно перетекло в одну-единственную, пульсирующую точку под его рукой.

И это осознание было страшнее любой пропасти за спиной. Страшнее, потому что желаннее. Потому что исходило не от угрозы, а от той части меня, которая уже давно, предательски молча, говорила "да".

И в этот момент весь мир сжался, схлопнулся, потух.

Не стало ледяного ветра, впивающегося в кожу. Не стало тусклого света звёзд над головой. Исчезли очертания крыш, запах ночного камня, даже остаточная дрожь в коленях. Остался только он, и граница, которую кажется...

Ааа, к чёрту все границы.

Мысль пронеслась обжигающей волной, сметая последние островки самообладания. Если это война, то пусть будет войной. Если это игра, то я тоже знаю правила.

— Аррион… — выдохнула я, и моя рука взметнулась вверх. Пальцы с силой погрузились в густые тёмные волосы у виска, вынуждая его слегка запрокинуть голову.

В тот же миг, рука императора, прежде поддерживавшая мою спину, плавно скользнула ниже, к основанию позвоночника, найдя идеальную опору. Ладонь, что еще секунду назад жгла меня через бархат, совершила точное, непререкаемое движение. Пальцы врезались мне под бедро, в нежную, интимную складку, и в тот же миг предплечье создало плотный, надёжный замок у меня за спиной.

И он поднял. Его движение было не порывом, а решением. Чётким, как апперкот — коротким, восходящим и не оставляющим шансов на контратаку. Исчезла земля под ногами, осталась только эта железная хватка и его тело, ставшее и полом, и стеной, и целью, и единственной реальностью.

Руки вцепились в его плечи, а ноги, повинуясь рефлексу, сомкнулись в замок вокруг его поясницы. Я оказалась прижатой к нему намертво. Каждая твёрдая пластина его мундира, каждый ремень впивались в измятое платье и в кожу под ним. Я видела его лицо так близко, сжатые губы, сосредоточенный взгляд, тень физического усилия, исказившая высокомерные черты.

— Вот так лучше, — прошептал Аррион хрипло, и его дыхание, согретое напряжением, обожгло мои губы. Его руки, теперь крепко державшие меня под бёдрами, прижали меня ещё сильнее, — Теперь ты никуда не денешься. И не упадёшь.

Он произнёс это не как угрозу, а как неоспоримый закон физики. Закон, в котором существовали только он, я и это безумное, нарастающее притяжение, делавшее мысли о побеге не просто смешными, а невозможными.

Мои пальцы, всё ещё впившиеся в его волосы, не отпустили. Наоборот, я сильнее притянула его голову к себе, стирая последний сантиметр между нашими лицами.

Наши взгляды скрестились, и в его синих глазах я увидела не бурю, а чистейшее, бездымное пламя. Оно не горело — оно прожигало. Сжигало последние условности, оставляя только суть: мой вызов, его ответ, и ту узкую щель между нашими губами, где сейчас должно было вспыхнуть всё.

— А я и не собираюсь падать, — прошипела я в его губы, тут же впиваясь в них поцелуем, не дожидаясь ответа.

Это была не нежность. Это была атака. Яростная, прямая, беспощадная, как мой правый кросс. Поцелуй‑захват, поцелуй‑утверждение, в котором не осталось места ни сомнениям, ни играм.

Я укусила его губу, слегка оттянув, ощутив на языке солоноватый вкус крови, а он..., он ответил мне тем же. Его язык властно вторгся в мой рот, руки под бёдрами сжались так, что стало больно, но эта боль была лишь ещё одним доказательством реальности происходящего.

Наше дыхание слилось в одно — хриплое, прерывистое, влажное.

Мы парили в ледяном воздухе на краю крыши, сплетённые воедино этим поцелуем, который был и битвой, и капитуляцией одновременно. А потом он начал двигаться. Не опуская меня, не разрывая поцелуя, он сделал шаг назад к краю парапета.

И шагнул в пустоту.

Но падения не было. Мир превратился в головокружительный каскад хрустального звона и пара, вырывающегося из легких. Под его сапогами рождались и мгновенно костенели широкие ледяные ступени, спиралью уводящие вниз вдоль каменной стены.

И мы спускались по этой сияющей лестнице, поглощённые поцелуем — единым, неразрывным движением. Он воровал мое дыхание, я — его, и в промежутках между жадными вздохами наши языки продолжали войну — пылкую, неистовую, до боли сладкую. Весь мир сузился до жара его губ, хрустального звона под ногами и ледяного ветра, бившего в спину. Я уже почти забыла, что мы движемся, утопая в этом поцелуе, пока лютый холод ночи не начал таять, смываясь волнами влажного, густого тепла.

Ледяная лестница, прошипев, растаяла за нами, упёршись не в парадный вход дворца, а в скрытую в камне арку. Её обрамляли сталактиты, похожие на оскаленные зубы древнего исполина, а из чёрного зева, будто само дыхание спящей земли, выползал густой, обволакивающий пар. Он стелился по камню тяжёлыми, ленивыми клубами, скрывая глубину пещеры и обещая вместо холода, влажное, минеральное пекло.

«Куда, чёрт тебя дери…» — мелькнуло в голове обрывком мысли, но спросить я не успела. Аррион, не выпуская меня из объятий, пересёк порог. И нас поглотило.

Тепло охватило моё уставшее тело, смывая ледяную дрожь и напряжение последних часов. Резкий холод ночного ветра остался где‑то там, снаружи, а здесь, в глубине пещеры, воздух сделался густым и влажным, напоённым запахом тёплого камня и сладковатой свежести, какой бывает в горах после дождя.

Аррион разорвал поцелуй, но не отпустил. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою щеку, а железная хватка рук на моих бёдрах ни на миг не ослабла. Я тяжело дышала, уткнувшись лбом в его мокрый камзол, и лишь когда пульс в висках немного утих, я медленно, будто против воли, оторвала взгляд от пряди его волос у своего лица... и тогда увидела.

Перед нами расстилалось озеро. Небольшое, круглое, идеально чистое. Вода в нём была цвета летнего неба на рассвете, прозрачно-голубой, светящейся изнутри мягким, фосфоресцирующим сиянием. Со дна, словно тонкие нити жемчуга, поднимались вереницы пузырьков. Всплывая, они лопались на поверхности с лёгким, серебристым звуком, похожим на звон крошечных хрустальных колокольчиков.

Но самое удивительное были стены. Они дышали светом. Кристаллы. Мириады кристаллов, вросших в тёмный камень. Чистые, прозрачные, они искрились, будто в каждом была заключена холодная искра далёкой голубой звезды. Они ловили и преломляли сияние воды, и вся пещера мерцала, как ларчик, полный живых драгоценностей. Воздух звенел от этой тихой, немой музыки.

«Боже… Здесь красиво…» — мысль пронеслась яркой и чистой, как эти кристаллы. И тут же, за долю секунды, была задавлена привычным, спасительным рефлексом. — «…Но ему я об этом не скажу. Ни за что».

Вся грязь и ярость ночи остались за толщей скалы. Здесь царила тихая, светящаяся красота, от которой у меня перехватило дыхание. Напряжение между лопаток таяло под её напором. А его руки, державшие меня, были единственной твёрдой реальностью в этом волшебстве.

В этой каменной утробе, с его ладонями на моём теле, существовали только он, я и это нависшее, пульсирующее между нами «что дальше».

— Серьёзно, царь-птица? — выдохнула я, заставляя голос звучать хрипло и язвительно, хотя внутри всё еще пело от тихого восторга. — У меня, вообще-то, в комнате есть своя ванна. С горячей водой. Без этого… картинного великолепия. Или, — я ёрзнула в его захвате, — Это твой новый способ коллекционирования? Сперва «диковинка в коробке», теперь «трофей в гроте»? Я и не знала, что у тебя такая… природная тяга к экспонатам.

Он не ответил. Только его большие ладони, лежащие на моих бёдрах, чуть сильнее вжали меня в себя. Не больно. Утверждающе. Молчание окутало нас, плотное, как клубящийся пар. В этой тишине отчётливо звучало биение его сердца, у самого моего уха: размеренный, мощный, неторопливый ритм. И в противовес ему моё собственное: бешено стучащее, неукротимое, безжалостно разоблачающее все мои попытки сохранить внешнее спокойствие.

— В твоей комнате, — наконец произнёс Аррион. Его голос, глубокий и насыщенный, словно тягучий мёд, медленно разлился под древними сводами. Отражаясь от каменных стен, он множился эхом, превращаясь в обволакивающий шёпот, который вновь и вновь возвращался к нам, — Нет того, что есть здесь.

— И что же? — я сделала гримасу, пытаясь игнорировать, как его большой палец начал медленно, почти неосознанно водить по моей ягодицы, — Минералы? Целебные свойства для императорского эго? Или просто атмосфера для очередного акта устрашения?

В мерцающем свете кристаллов его лицо казалось высеченным из монолита. Ресницы, окутанные паром, украшали крошечные кристаллики влаги, переливающиеся, как драгоценные камни. Его взгляд, синий, как глубина этого источника, встретился с моим. И в этой синеве, под слоем льда и неумолимой концентрации, я вдруг увидела их. Смешинки. Крошечные, едва уловимые искорки, дрожащие в уголках его глаз, как те самые алмазы влаги на ресницах. Они не делали его мягче — нет. Они делали его живым. Настоящим.

«Он… шутит? Внутренне ржёт? Или просто… что - то задумал?» — мысль пронеслась короткой, ослепительной вспышкой, от которой что-то ёкнуло в самой груди.

Губы Арриона приоткрылись. И произнесли всего одно слово. Оно не было громким. Но после него воздух в пещере словно загустел, а мое сердце резко и гулко ударило где-то в основании горла.

— Меня.

И, не дав мне перевести дыхание, не дав издать ни звука, ни насмешливого, ни удивлённого, он шагнул вперёд. Просто и решительно, как будто переступал порог тронного зала, а не край подземного озера. Только тут до меня дошло.

«Блин, он же в воду... ЁПРСТ! Индюк хитрожопый! Ну я тебе щас…»

Мысль, злая и отрывистая, рассеклась в сознании, и тут же мир накренился, завертелся. На долю секунды я увидела над собой перевёрнутые своды пещеры, сияющие кристаллы, а потом нас накрыло.

Глухой, тяжёлый удар. БУУУМХ! Ледяные брызги взметнулись к потолку, но мы уже были под водой. Глубже, чем я ожидала. Давление в ушах вытеснило все мысли, оставив только животный инстинкт цепляния. Вода, сначала обжигающе холодная от брызг, тут же сменилась густым, почти горячим объятием, будто само подземное озеро жадно потянулось к нашим пылающим телам.

Мои ноги, не чувствуя дна, инстинктивно обвились вокруг его талии крепче, впиваясь пятками в напряжённые мышцы его поясницы. Руки вцепились в плечи, чувствуя под тонкой мокрой тканью его камзола игру мощной мускулатуры, удерживающей нас на плаву.

Бархат лифа, мгновенно промокший, превратился в тяжёлую, облепляющую кожу вторую оболочку. Он не скрывал, он подчёркивал, вырисовывал, лепил. Каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую впадину. Холодные металлические пластины корсета сначала жгли кожу контрастом, а затем начали нагреваться от тепла наших тел, становясь не просто частью одежды, а продолжением его пальцев, впивающихся в мои бёдра.

Я попыталась оттолкнуться, найти опору, восстановить контроль, и не нашла ничего, кроме упругой, сопротивляющейся воды и его железных рук, сомкнутых на мне мертвой хваткой. Здесь, в этой стихии, я потеряла своё главное оружие — твёрдую землю под ногами и стремительность удара. Я зависела от его силы, от его умения держать нас на плаву, от ритма его бёдер, подталкивающих нас к поверхности. Эта мысль должна была бесить, унижать, заставлять брыкаться. Но она лишь разжигала внутри низкий, тлеющий огонь. Она заставляла сердце биться чаще, а кровь пульсировать в унисон с пузырями, поднимающимися со дна.

Мы всплыли. Воздух ворвался в лёгкие хриплым, прерывистым вздохом, вырвавшимся из самой глубины. Я откинула мокрые, тяжёлые пряди волос со лба, пытаясь выдавить насмешку, вернуть хоть крупицу контроля в этот безумный момент:

— Что, император, ледяные лестницы закончились? Или для купания твой изысканный магический арсенал ....

Он не дал договорить. Его рот снова накрыл мой, но на этот раз поцелуй был другим. Не яростным захватом, а медленным, исследующим, безжалостно методичным погружением. Его язык скользнул вдоль моей губы, вычерчивая линию, потом глубже, проникая теплом и влагой. Руки сами потянулись к его волосам, спутанным и мокрым, вцепились в них, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между нашими лицами. Мы дышали друг в друга, и каждый выдох был влажнее, жарче предыдущего.

Когда мы снова оторвались, чтобы перевести дыхание, на его губах играла та самая опасная, шёлковая усмешка, но глаза были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков.

— Лестницы? — его губы, скользнувшие по мокрой щеке к уху, изогнулись в усмешке. — Для того, чтобы раздеть тебя, кошечка, моих рук достаточно. Магия здесь ни при чём.

Слова тут же перешли в дело. Его пальцы нашли одну из свисающих мокрых шнуровок моего корсета и дёрнули — коротко, почти нежно, но с такой властной силой, что моё тело само рванулось в его сторону, прижавшись ещё теснее.

— О боги, ручной труд! — вырвалось у меня, и голос на миг дрогнул, когда его губы

прижались к моей ключице, — Ну что ж, император-ремесленник, работай. Только учти, материал ценный… и капризный. Любит, когда с ним… — я прикусила губу, чтобы скрыть предательский вздох.

— Ценный и капризный, — прохрипел он, и его губы, не отрываясь от кожи, растянулись в улыбку. — Знаю. Именно поэтому...

Он не договорил. Вместо слов зубы снова впились в ключицу, уже не предупреждающе, а с явным намерением оставить след. Мое тело выгнулось навстречу, непроизвольным, стремительным изгибом, будто ток прошел по оголенным нервам.

Его рука, до этого прижимавшая меня к себе, скользнула между нами. Не лаская — атакуя. Пальцы вцепились в центральный узел шнуровки, и раздался короткий, яростный хруст рвущихся нитей. Тесьма рассеклась, стальные пластины, только что давившие на рёбра, бессильно разошлись в стороны. Корсет, мой последний доспех, провис мокрой тряпкой, и холодный воздух пещеры обжёг обнажённую кожу, но лишь на миг, потому что следом накатил испепеляющий жар его губ.

По моей шее потянулся жаркий след поцелуев. Медленно, намеренно, Аррион прокладывал путь вниз: каждое прикосновение, будто печать, каждое дыхание, волна пламени, а каждый сдвиг его губ, маленькая победа над дистанцией.

От ключицы к впадинке между грудями, где пульс бился особенно отчаянно. Там он задержался, его язык очертил нежную линию вокруг соска, от которой побежали мурашки, а мои пальцы невольно впились в его плечи, в мокрый бархат, пытаясь добраться до тверди мышц под ним.

Я стащила с него камзол. Шёлк сдался с тихим хрустом, обнажив грудную клетку, покрытую плоскими, упругими мышцами. Мои ладони жадно скользили по этому рельефу, запоминая каждую линию, каждый рубец. Внешняя прохлада его кожи контрастировала с внутренним жаром, который пульсировал в такт его учащённому сердцу, и с каждым моим прикосновением по ней пробегала легкая, почти неосязаемая дрожь, то ли от холода его дара, то ли от напряжения.

— Слишком… много одежды, индюк, – прохрипела я, мои пальцы всё ещё скользили по его груди, но не задерживаясь, а спеша вниз, к поясу.

— Согласен, – прохрипел он в ответ, и в тот миг, когда его язык обвил сосок, зубы сомкнулись, резко, без предупреждения. Острая, сладкая боль пронзила всё тело, заставив меня выгнуться и издать сдавленный, хриплый звук. И прямо в кожу, сквозь эту боль, прозвучал его низкий, сдавленный голос:

— Значит, пора от неё избавляться. Полностью.

Прежде чем я успела ответить, его рука схватила мое запястье. Сильно, почти до хруста. Он не просто взял, он властно направил. Рывком прижал мою ладонь к самому низу его живота, туда, где мокрая ткань штанов плотно обтягивала твёрдый, отчётливый бугор. Жар бился оттуда волнами, пульсируя прямо в центр моей руки.

— Начни… вот отсюда, — прошипел Аррион, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая усмешка. — Раз уж взялась за инвентаризацию…

Я усмехнулась в ответ его дерзости. Играешь с огнём, мой милый император? Мои пальцы, всё ещё прижатые его хваткой, не дрогнули. Наоборот — они ожили. Большой палец нащупал твёрдый контур, провёл по всей длине сквозь мокрую ткань, от основания до напряжённого узла у самого низа, оценивая масштаб. И только затем, медленно и нежно, сомкнулся в крепкий, настойчивый захват.

Его тело резко дёрнулось, из груди вырвался приглушённый, хриплый стон. Я почувствовала, как под моей ладонью всё напряжение собирается в один тугой, пульсирующий узел, а его дыхание вырвалось облачком инея мне на плечо. Его хватка на моём запястье ослабла на миг, и я использовала эту слабость. Моя ладонь рванулась вниз, к его поясу.

Пальцы впились в верхнюю пуговицу, сорвали её, и тут же скользнули ниже, под пояс. Я обхватила его член, уже без барьера из ткани. Кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как под ней дрогнула каждая мышца. Я провела ладонью снизу вверх, медленно, оценивая, дразня, а затем снова сжала, уже увереннее, твёрже, заявляя о своём праве.

Аррион оторвался от моей груди. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым.

— Юляяя… — в голосе прозвучало предупреждение, но в нём не было силы приказа. Была хриплая, тёмная нота, которую я слышала впервые.

— Что, император? — я наклонилась к его губам, наши дыхания смешались. — Инвентаризация проходит в штатном режиме. Обнаружен критический дефект системы сдерживания. Рекомендован… немедленный демонтаж.

Он фыркнул, притягивая меня ближе, и этот звук потонул в новом поцелуе. Глубоком, влажном, бесцеремонном. Пока наши языки сражались, руки завершали начатое. В этой слепой, яростной близости, где каждое движение было и борьбой, и помощью, мы сбрасывали последние преграды: тяжелую ткань, мокрый бархат, все условности мира над нами. Только сцепление наших тел удерживало нас на плаву в воде, что кипела вокруг, смывая всё, кроме сути.

И этой сутью, обнажённой и неоспоримой, стали мы — две души, слившиеся в едином порыве. Наши тела, освобождённые от всех барьеров, наши желания, сбросившие маски притворства. Последняя преграда растаяла, унесённая ласковым течением вместе с клочьями ткани. И тогда наши тела стали одним целым.

— Все, — выдохнул Аррион, и в этом слове слышалось крушение всех стен, — Никаких игр больше. Только ты и я.

Мужские губы снова нашли мою грудь, но теперь не для мимолетного поцелуя. Он обхватил сосок целиком, влажно и жарко, кончик языка тут же начал неистовый, круговой танец вокруг чувствительного бугорка. Я вскрикнула, точнее, из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Зубы слегка задевали кожу, не боль, а короткое замыкание, от которого током ударило прямо в низ живота.

Его свободная рука скользнула между нами. Я почувствовала, как его ладонь целиком накрыла низ живота, и кожа под ней встрепенулась, зажглась. Потом его пальцы поползли вниз. Медленно, неумолимо.

Большой палец лёг в ложбинку ниже пупка, а остальные рассеялись по дрожащей коже бёдер, шершавые подушечки оставляли на ней невидимые следы. Я замерла, впиваясь взглядом в своды пещеры, стараясь не дышать, не выдать, как всё внутри свернулось в тугой, раскалённый шар ожидания.

А потом он коснулся. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по самой чувствительной, спрятанной точке. Один раз. Два. Круговое, скользящее движение, от которого дыхание застряло в горле, а ноги сами собой раздвинулись шире, впиваясь в его бёдра.

Один палец, твёрдый, уверенный, скользнул ниже, нашёл вход, уже влажный и пульсирующий, и вошёл. Неглубоко. Всего на фалангу. Я резко вдохнула, и он замер, прислушиваясь к дрожи моего тела. Потом вошёл второй. Уже глубже, растягивая, заполняя, и медленно, с чудовищным самообладанием, начал двигаться, вперёд-назад, вкручиваясь, находя каждую складку, каждую скрытую точку напряжения.

Это была пытка. Блестящая, изощрённая, от которой хотелось кричать. Я рванула головой, пытаясь уткнуться в его плечо, спрятать лицо, сохранить хоть крупицу себя. Но его рука молниеносно впилась в мои волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад. Я оказалась прикована к его взгляду — синему, абсолютному, выпивающему душу через мои широко раскрытые глаза.

— Нет, — прошептал Аррион, — Смотри на меня. Я хочу тебя видеть.

И я смотрела. Задыхаясь, теряя фокус, но смотрела прямо в его глаза, пока его пальцы стирали одну за другой все внутренние границы, оставляя только голую, трепещущую реальность. Контроль, которым я так дорожила, таял, как иней от его дыхания на моей коже. И когда следующее, безжалостно точное движение его пальцев внутри меня выбило из груди воздух, вместе с ним вырвалось и единственное слово, которое ещё имело значение:

— Аррион…

Услышав своё имя, произнесённое не в гневе, а так, он замер на миг. Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее. Его губы прижались к пульсирующей вене на моём горле, и я почувствовала, как они растягиваются в ухмылке, прежде чем он прошептал прямо в кожу:

— Ну что, кошечка? Сдаёшься?

Слова обожгли, но не больно, а сладко. Как прикосновение языка к вспыхнувшей коже: резкое, влажное, оставляющее за собой лишь нарастающий, нетерпеливый жар. В его голосе не было приказа, только отточенная провокация, брошенная с той самой сладкой, опасной усмешкой, что пряталась в уголках губ, прежде чем коснуться моей кожи. Он играл. Как всегда. Растягивая момент, как тетиву, испытывая на разрыв мои границы, проверяя, дрогнет ли рука, запросит ли душа пощады в самый неистовый миг.

Игра? Хорошо.

Правила? Отныне — мои.

Поле боя?

Вот оно, под моими ладонями, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца о рёбра, между нашими телами, вспотевшими от одного желания.

Но я не собиралась сдаваться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Пока его пальцы владели мной, вышибая изнутри постыдные, сладкие стоны, моя рука рванулась вниз не для ласки, а для захвата. Если в первый раз это была разведка, дерзкий намёк, то теперь объявление войны. Яростной, без правил.

Я обхватила его член вновь, но на сей раз не изучающе, а с единственной, ясной целью: подчинить. Ладонь обняла его полностью, от основания до головки, чувствуя под тонкой, горячей кожей пульсацию и твёрдость.

Я начала движение. Не сразу быстро. Сначала медленный, тягучий проход снизу вверх, когда большой палец с лёгким нажимом проводил по всей длине, собирая влагу с чувствительной головки. Потом обратно, чуть быстрее, сжимая чуть сильнее у основания, чувствуя, как под пальцами дрогнула глубокая мышца.

Ритм родился сам — не дразнящий, а властный. Вперёд-назад, с постоянным, увеличивающимся давлением, ладонь скользила по его коже, которая становилась всё более влажной, более податливой, более моей. И с каждым таким движением его собственный, выверенный ритм внутри меня начинал сбиваться, становился отрывистым, отчаянным, зеркалом того, что я делала с ним.

Аррион резко вдохнул. Звук вышел сдавленным, почти болезненным. Его веки дрогнули, и на миг его пальцы внутри меня замерли. Это была не победа. Это был паритет. Новые, хрупкие правила. Он владел мной изнутри — яростно, глубоко, выводя из строя все мысли. Я владела им здесь, в этой точке кипения, где его плоть отзывалась на каждый мой жест судорожным, неподдельным биением.

Я изучала его реакцию, ловя её не только взглядом, но и всем телом, к которому он был прижат. Напряжённая челюсть, тень судорги, пробежавшая по скуле, губы, плотно сжатые, чтобы удержать стон. Но сдержать дыхание он не мог, оно срывалось прерывистыми, хриплыми выдохами. И каждый такой выдох касался моей кожи холодком, будто в нём таяли последние крохи его контроля.

Я наклонилась к его уху, чувствуя, как моё собственное тело плавится от его прикосновений, но в голосе звучала всё та же железная решимость, хотя он дрожал ровно так же, как и мои колени, подкошенные водой и его пальцами.

— Никакой… капитуляции, – выдохнула я, хотя мои бёдра уже сами предательски поднимались навстречу его пальцам. – Только… взаимное… уничтожение.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, и его пальцы внутри меня ответили новым, почти болезненным нажимом.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, не протест, а окончательное, хриплое согласие на новые правила.

И он принял их. Немедля.

Его пальцы выскользнули из меня, резко, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую, от которой всё тело вздрогнуло в немом протесте. Но протест длился лишь долю секунды.

Потому что в следующий миг его руки сомкнулись на моих бёдрах с силой, не оставляющей сомнений. Железный захват. Он не просто держал, он фиксировал, приподнимал, направлял. Вода вспенилась вокруг нас, а его взгляд, синий и абсолютный, впился в мой, выжигая всё, кроме понимания: игра в паритет окончена. Начинается последний раунд.

Его руки сжали мои бёдра, поправили положение, и в следующее мгновение он вошёл. Медленно. Неумолимо. Раздвигая. Каждый сантиметр был и победой, и капитуляцией — но чьей? Я не могла понять. Боль от растяжения, острая и сладкая, смешалась с таким всепоглощающим чувством заполненности, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Я закинула голову назад, мокрые волосы шлёпнулись о камень, и из горла вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, поглощённый плеском воды и эхом пещеры.

Он замер, давая нам обоим привыкнуть, его лоб прижался к моему. Дыхание спуталось. Пальцы, впившиеся в мои бёдра, на миг дрогнули, короткая, почти неконтролируемая судорога усталости, напряжения и чего-то такого, что не имело имени.

— Юля… – прошептал Аррион, и в этом звучало нечто большее, чем страсть. Признание. Капитуляция.

Я не стала больше ждать. Его пауза была вопросом. Мой ответ был движением.

Бёдра, лежавшие в его железной хватке, напряглись. Мышцы живота сжались в коротком, мощном импульсе, и я сама, намеренно, властно, проехала вниз по его члену на те считанные миллиметры, что он мне оставил.

Воздух вырвался из его лёгких резким, обожжённым выдохом прямо мне в губы.

— Двигайся, — приказала я, кусая его губу, чувствуя, как он дрогнул всем телом от этого неожиданного, крошечного контроля. — А лучше не надо. Я уже начала.

И продолжила. Короткий, уверенный толчок бёдрами вниз, забирая его ещё глубже. Потом ещё один, уже навстречу его первому, едва наметившемуся движению. Он засмеялся, коротко, хрипло, и в его смехе было восхищение, вызов и немедленное согласие.

— Тогда не отставай, кошечка, — прошипел Аррион, и его бёдра, наконец, сорвались с мёртвой точки.

И мы начали двигаться. Не он. Не я. Мы.

Первый совместный толчок был медленным, почти невыносимым, он входил ровно в тот миг, когда я опускалась, и мы встречались где-то посередине, в точке идеального, нестерпимого давления. Он растягивал, заполняя собой каждую складку, каждый сжатый внутренний мускул, которые уже не сопротивлялись, а жадно обнимали, принимая его форму и размер в унисон с нашим общим ритмом. Ощущение было огненным и влажным, плотным до боли и сладким до головокружения.

Каждый последующий толчок отзывался глубоко внутри — резкой, яркой волной, которая растекалась от самого таза до кончиков пальцев ног. Он входил до упора, касаясь чего-то такого сокровенного и чувствительного, что мир сужался до этой одной точки — жгучей, пульсирующей, живой.

Вода хлестала вокруг нас. Его тело, его руки, его ритм доказывали превосходство, на которое я отвечала не контратакой, а полным, яростным соучастием, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы в ритме наших движений.

Даже пещера, казалось, затаила дыхание. Пузырьки, поднимавшиеся со дна, замирали, разрываясь о наши бока, будто не решаясь нарушить новый, родившийся между нами закон — закон синхронного падения.

И Аррион, подчиняясь этому закону, перестал подчиняться себе сам. Его воля, та самая, что держала дар в железных узлах, ослабла. Магия, неожиданно, вырвалась на свободу, став отражением его потери контроля. От нашего горячего дыхания на влажном камне тут же нарастал иней, чтобы в следующую секунду растаять с шипением. Его кожа под моими ладонями то леденела, то пылала — его дар пульсировал в унисон с нами.

Мы шли к краю вместе. Напряжение копилось внизу живота, тугой, горячий ком, который рос с каждым толчком, с каждым его стоном у моего уха, с каждым моим вздохом. И когда пик настиг нас, это было не падением, аединственно возможным взрывом — внутренним, сокрушительным, выжигающим всё сознание и стирающим саму память о том, где кончаюсь я и начинается он.

Вода вокруг нас вскипела от всплеска его магии, а эхо нашего крика и стона, отразившись от сверкающих стен, смешалось в один протяжный рёв. Моё тело сжалось вокруг него в последнем судорожном спазме, вытягивая из него ответную пульсацию, горячую и бесконечную.

Мы рухнули в воду, сплетённые в один клубок конечностей, тяжело дыша. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало, сладко, неумолимо, эхо его присутствия, уже ставшего частью меня. И когда я наконец смогла пошевелить пальцами, первое, что они нашли под водой, это шрам на его лопатке. Шершавый, реальный. Я провела по нему подушечкой пальца. Единственная известная точка в совершенно новом мире.

Он. Аррион. Чужой, непрошеный, но настолько свой, что мысль о том, чтобы вырвать его, казалась теперь большей изменой, чем любое предательство.