Подарок для Императора

Глава 8: Бал, клинок и сброшенная маска

Мысль о бале висела в воздухе моих покоев тягостным, надушенным облаком с тех самых пор, как император-индюк бросил это слово у фонтана. Одна ночь. Всего двенадцать часов между его «завтра — бал» и этим самым «завтра», которое наступило с пугающей пунктуальностью.

Честно говоря, я надеялась, что он одумается. Или что замок внезапно поразит эпидемия эстетической чумы, отменяющей все светские мероприятия из-за массового выпадения волос из напудренных париков. Но увы. Вселенная, похоже, решила, что моих страданий мало.

И вот он, час Х. Вечер, пропитанный запахом воска от тысяч свечей, тревогой и чем - то истерично-сладким, от чего першило в горле. Источником последнего была Лира, которая носилась по покоям, как белка в колесе, страдающая от приступа усердия.

— Госпожа, лепестки роз для ванны! — она высыпала в уже и без того переполненную купель очередную горсть чего-то розового, от чего вода приобрела подозрительный перламутровый оттенок. — Для мягкости кожи!

— Лира, моя кожа и так в порядке, — пробурчала я, сидя на краю этой благоухающей лужи и видя в ней своё бледное, обречённое отражение. — Она умеет принимать удары и не трескаться. Этого достаточно.

— О нет, госпожа! На балу кожа должна сиять! Как шёлк, натянутый на… на…

— На здоровенные кулачищи? — я зловеще пощёлкала костяшками, и звук странно резко прозвучал в благоухающей атмосфере. — Знаешь, мне кажется, мы говорим на разных языках. Ты — на языке «очей очарованья», я — на языке «правый хук в селезёнку». Давай остановимся на моём.

Но Лира уже было не остановить. Она вытащила из недр гардероба нечто пушистое и страшное, похожее на помесь ёршика для бутылок и призрака песца, точней того, что от него осталось.

— А это — щётка из меха снежной ласки! Для придания волосам объёма и лоска!

Я посмотрела на эту щётку, потом на свои волосы, не короткие, нет, но и не длинные, какие носят придворные дамы. Такие, что в повседневности я собирала их в низкий, небрежный хвост, а сейчас они, вымытые и высушенные, рассыпались по плечам беспорядочными, чуть вьющимися прядями, живущими своей жизнью.

— Объёма? — переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. — Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и начал делать отдельное па в менуэте. Они на такое не способны в принципе. Они как я — практичные, упрямые и признают только гель, лак и железную хватку.

Вид у Лиры стал таким, будто я только что объявила о своём решении пойти на бал в исподнем и килте из шкуры медведя, прихватив для убедительности грушу в зубах. Что, честно говоря, казалось мне куда более разумной и честной идеей.

Спасителем, как это ни парадоксально, оказался стук в дверь. Тот самый, знакомый, высокомерно-нетерпеливый стук костяшками пальцев, от которого даже дерево, кажется, съёживалось. Орлетта.

Она вплыла в ванную комнату не одна. С ней были две помощницы, бледные и безмолвные, как тени, которые несли не просто платье. Они несли Приговор. Завёрнутый в чёрный, шелестящий шёлк.

Сама мадам выглядела, как полководец перед решающей битвой, который знает, что победа возможна, но цена будет чудовищной. На лице, смесь стоического страдания, непоколебимой решимости и того особого презрения, которое испытываешь к материалу, упорно не желающему вести себя как надо.

Её взгляд, острый как булавка, скользнул по мне, по розовой жиже в ванне, по щётке из ласки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли, смешанной с желанием всё это выкинуть в окно и начать заново, с более послушного объекта.

— Всё. На выход, — бросила она Лире и помощницам тоном, не оставляющим места для дискуссий. — Вы только мешаете. Выносите эту… сельскохозяйственную атрибутику. И уберите этот компот. — она брезгливо махнула рукой в сторону ванной.

Когда мы остались наедине, она медленно, с театральным придыханием, развернула шёлк.

И я… обалдела.

Это было не платье. Это был манифест. Манифест на тему «А ВОТ ЧЕРТА С ДВА, СМОГУ!».

Цвет — густой, бархатный, бездонный сине-чёрный, как небо в безлунную ночь в горах. Но при свете он отливал глубоким фиолетом, а в складках таил отсветы цвета запёкшейся крови.

Искры — не блёстки, а крошечные, вкраплённые в ткань кристаллы, которые при малейшем движении должны были давать холодные, короткие вспышки, похожие на отблески звёзд на лезвии. Ткань — не знамо что. Не шёлк, не бархат, а что-то плотное, матовое, но струящееся. И фасон…

— Это гениально, — прошептала я, потому что иначе было нельзя.

Орлетта, впервые за всё наше знакомство, позволила себе тень улыбки. Жестокой, торжествующей улыбки мастера, который только что доказал теорему всем скептикам, и теперь наслаждался их немым потрясением.

— Это анатомия, девушка, — сказала она, и в её голосе звучали стальные нотки, — Анатомия движения, обмана и выживания. Лиф — корсетный, но я выкинула этот дурацкий китовый ус. Здесь, — она провела рукой по изогнутым, тонким пластинам, вшитым в подкладку, — Гибкая сталь от лучших клинков, оправленная в закалённый шёлк. Он будет держать форму, но не сдавит вам рёбра в труху, когда вы вздумаете дышать или, не дай боги, драться. — она ткнула пальцем в место под грудью. — Здесь, между слоями, сплетена сетка из волокон горного паука и тончайшей серебряной проволоки. Не пробить ножом, не прошить стрелой. Юбка…

Она взяла за роскошный, многослойный подол и резко дёрнула вбок по специальному шву. Раздался тихий, шёлковый р-р-р-раз, похожий на звук разрезаемого воздуха, и пышная юбка разделилась почти до бедра, обнажив…, прекрасный, знакомый, родной разрез на тех самых, моих, боевых штанах из ткани цвета мокрого камня. Они не выглядели чужеродно. Казалось, платье было создано именно как роскошный чехол для них.

— Быстрый съём, — безжалостно констатировала Орлетта. — Четыре скрытых застёжки. Освобождает ноги за две секунды. На случай, если придётся бежать, драться или просто сбежать от идиота, который будет слишком назойливо восхищаться подолом. Рукава…

Она показала на изящные, облегающие предплечье рукава-фонарики, расшитые таким же, почти невидимым узором.

— … съёмные. На крошечных, крепких как грех, магнитных застёжках. Под ними, тончайшая, но плотная подкладка из той же сетки, усиленная на локтях и запястьях пластинами из вулканического стекла. Чтобы смягчить удар, но не стеснить. Броня должна быть второй кожей, а не клеткой.

— И, наконец, обувь, — Орлетта вытащила из складок шёлка пару… нет, не туфель. Сапог.

Высоких, до колена, но таких невероятно изящных. Каблук — широкий, устойчивый, сантиметра четыре, не больше, с рифлёной подошвой. Идеально для того, чтобы сломать нос наглецу, но не для того, чтобы сломать себе шею на паркете.

Я стояла и смотрела на это чудо инженерной, портновской и, чёрт побери, стратегической мысли. В голове крутилась только одна, ясная как удар колокола, фраза:

«Индюк, ты заплатишь за это своим ледяным сердцем, почкой и половиной казны. И оно того стоит».

— Ну? — в голосе Орлетты вновь зазвучал стальной лязг. — Будем примерять или продолжим любоваться, как вы сидите в луже, похожей на компот из полежавших фруктов?

Процесс облачения напоминал подготовку космонавта к выходу в открытый космос. Только космонавта, которого одновременно пытаются задушить прекрасным.

Корсет, несмотря на все заверения, был битвой. Орлетта затягивала шнуровку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба империи.

— Дышите, — командовала она.

— Я… пытаюсь… — сипела я, хватаясь за стол. — Но, кажется, вы… завязали мой… последний вдох… бантиком…

— Прекрасно. Он должен быть тугой, как ваша совесть после вчерашнего представления с доспехами. Идеально.

Потом на меня надели платье. Ткань оказалась прохладной и удивительно тяжёлой. Оно не болталось, а лежало, как доспех. Обтекало плечи, подчёркивало талию (боги, у меня, оказывается, была талия, и довольно-таки осиная!), и струилось вниз мягкими, но абсолютно контролируемыми волнами. Сапоги обняли ноги как вторая кожа.

Орлетта застегнула последнюю магнитную застёжку на рукаве, поправила невидимую складку на плече, от которой, казалось, зависел баланс всей вселенной, и… отступила на шаг. Её критический, испепеляющий взгляд, сканирующий каждый миллиметр, скользнул от макушки до носков сапог. Она крутила меня, щёлкала языком, дёргала за подол, поправляла пояс, и наконец… кивнула. Один раз. Как полководец, довольный безупречным построением войск перед битвой.

— Прилично, — резюмировала она, и в этом одном слове прозвучала величайшая похвала, на какую она была способна. — Теперь слушайте и запоминайте, как молитву. Линию не портить. Сутулиться запрещено. Разваливаться в кресле запрещено. Держите спину так, будто вас уже прибили гвоздями к этой позе на веки вечные. Ткань сшита для идеального силуэта, а не для того, чтобы скрывать ваши бычьи замашки.

Вы — живая витрина. Ведите себя как манекен, у которого внезапно отросли ноги и появилось чувство глубокого презрения ко всему окружающему.

Она сделала театральную паузу, её взгляд, острый как портновская булавка, вонзился в моё лицо.

— И, ради всех богов, расслабьте челюсть. Вы не на ринге, хотя, глядя на вас, можно подумать, что вас вот-вот объявят чемпионом по зверскому оскалу. Вы скрипите зубами так, что это можно услышать в соседнем королевстве. Улыбаться не обязательно. Смеяться — категорически нет. Но самое главное, не повторяйте вчерашнего подвига с раздеванием. Понятно?

Я фыркнула, почувствовав, как непроизвольно распрямляется спина. Её инструкции были на редкость жизненны. Не «будь прекрасной», а «не позорься и не позорь меня».

С этим я могла согласиться. В каком-то извращённом смысле эта ледяная гарпия, помешанная на геометрии и презрительно щёлкающая языком, была мне гораздо ближе всех этих томных придворных.

С ней всё было честно: я — сложная задача, она — специалист по безнадёжным случаям, который не позволит задаче провалиться с треском. Мы говорили на одном языке — языке «сделано хорошо или не сделано вообще». В другом месте и времени, за парой кружек чего-нибудь обжигающего, мы наверняка бы нашли, что обсудить: от оптимальной толщины подошвы для боксёрки до того, как лучше всего отправить в нокаут чье-то самомнение. Жаль, что здесь и сейчас всё, что она может позволить, — это язвительные инструкции, а я — саркастичное подчинение.

— Поняла. Стоять как истукан. Не скрипеть. И ни в коем случае не снимать ничего, даже если очень захочется.

— Браво. Усвоили базовый курс выживания в приличном обществе. — она бросила оценивающий взгляд на мои волосы, и её лицо исказилось в той самой гримасе профессионального страдания, которую я уже начинала узнавать и почти что ценить.

— А теперь — причёска. И слово «нет» я не воспринимаю. В данный момент ваша голова напоминает гнездо, которое свила очень нервная и неопрятная птица, наслушавшаяся дурных новостей. На фоне всего остального — это безобразие. Лира! Инструменты! Мы превращаем это птичье безумие во что-то, напоминающее человеческую голову.

Что последовало дальше, можно было смело назвать тактической операцией по укрощению хаоса. Лира, дрожащими руками, под чётким, безжалостным руководством Орлетты, совершила чудо. Мои волосы были не заплетены, они были закованы. В идеально гладкую, тугую французскую косу, которая начиналась у виска и, как змея, обвивала голову, чтобы исчезнуть в строгом, безупречном пучке у затылка.

Макияж… о, макияж. Орлетта лично провела кистью с чем-то тёмным и холодным вдоль моих век, заставив взгляд стать глубже и острее. Никакого румянца, никаких блёсток. Только лёгкая матовость кожи, будто припорошенной инеем, и этот акцент на глазах. Губы лишь слегка подчеркнули цветом, близким к естественному, так, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли о «накрашенности».

И когда последняя невидимая пылинка была смахнута с плеча, а Лира, рыдая от умиления, выбежала в коридор, настала тишина.

Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.

И вот.

Я стояла у огромных, резных дверей в тронный зал.

За ними гудел многоголосый шёпот, лилась музыка, томная, витиеватая, полная нот, которые казались физически неудобными. Оттуда же доносился тяжёлый, сладкий запах цветов, воска, дорогих духов и власти.

Я дышала неглубоко, ровно. Корсет был моим напоминанием о дисциплине. Платье моей новой, блестящей кожей. Сапоги твёрдой почвой под ногами в этом качающемся мире. А в косе, тугой до головной боли, пульсировала вся моя собранная, сконцентрированная энергия. Я была похожа на заведённую пружину, искусно замаскированную под драгоценность.

В голове стучал один и тот же ритм, заменяющий боевой марш: «Не сутулься. Не скрипи. Не снимай. Иди и сделай так, чтобы этот чёртов индюк пожалел, что вообще позвал тебя на этот цирк. Или… чтобы понял, что это было лучшее решение в его жизни».

Я положила ладонь на холодную, полированную древесину двери. Отражение в бликующем лакированном дереве было размытым, но в нём угадывался силуэт незнакомки, строгой, опасной и готовой.

Глубокий вдох. Выдох. Корсет мягко поддался.

Ну что, царь - птица. Лови свой сюрприз.

И я толкнула дверь.

Она поддалась не со скрипом, а с низким, бархатным гулом, точно сама твердыня замка делала глубокий вдох перед тем, как выпустить на сцену главное действующее лицо этого спектакля.

Я сделала шаг в зал. Или, точнее, впечаталась в его позолоченное, переливающееся пространство.

Тронный зал был чудовищно огромен. Сводчатый потолок терялся где-то в дымке, сотканной из тысяч свечей в хрустальных люстрах. Прямо передо мной расстилалось море..., море шёлка, бархата, кружев, напудренных париков, бриллиантовых застёжек и широко раскрытых глаз. Их было сотни. Все они, как один, развернулись ко мне, вытянув шеи, как стая экзотических, перекормленных птиц на насесте.

Я почувствовала на себе их взгляды, не глаза, а именно взгляды. Тысячи острых, цепких щупалец, которые ползли по моему лицу, впивались в платье, в разрез на юбке, в сапоги, в тугую косу. Они оценивали, взвешивали, сравнивали с неким невидимым эталоном и, судя по моментально побелевшим лицам дам и резко поднятым бровям кавалеров, находили дизайн чудовищно несоответствующим.

В голове пронеслось: «Так, Юль. Ты на ринге. Зал — твой противник. Каждый взгляд — хук с дальнего расстояния. Не моргать. Не опускать подбородок. Идти».

Я не стала ждать, пока герольд объявит или кто-то решится нарушить этот леденящий паралич. Я просто пошла. Сапоги, идеально глушащие шаг, отдавались в тишине мягким, но чётким тук-тук по чёрному мраморному полу. Этот звук был громче барабана.

Шёпот начался, как шелест сухих листьев перед ураганом:

«...это она?...»

«...после вчерашнего... осмелилась...»

«...во что это одета?...»

«...это... платье... но на ней...»

«...без парика... и волосы... боги, как просто...»

«...сапоги... видите, сапоги...»

Я шла, глядя прямо перед собой, сквозь толпу, которая расступалась, как красное море

перед прокажённой. По мере моего движения, как на нелепом параде, мне открывались лица и целые делегации.

Вот группа, от которой слепило глаза — альвастрийцы. Их лидер, невысокий и крепкий, словно вырубленный из скалы, стоял в камзоле, который был не вышит, а, казалось, проращён мельчайшими кристаллами. Они искрились не мягко, а яростно и колко, точно осколки льда в свете факелов.

«Ну здравствуй, ходячая шахта, — пронеслось у меня в голове. — Интересно, если он упадёт, его можно будет собрать и продать на запчасти?»

Его каменное лицо ничего не выражало, но глаза, цвета холодного кремня, методично сканировали зал, будто высчитывали стоимость потолка, несущих балок и моей шокирующей аудиенции в пересчёте на караты.

Рядом замерли, будто две диковинные птицы в зоопарке абсурда, послы Киари. Мужчина и женщина, чьи наряды состояли из тысяч переливчатых перьев, дышащих собственным светом. Они смотрели на меня не с осуждением, а с таким откровенным, детским любопытством, что я чуть не фыркнула.

Чуть поодаль, в ореоле спокойствия, стоял веландец. Высокий, худощавый, с кожей цвета выдержанного дуба. Его одежда была нарочито простой, безупречный кафтан, подпоясанный верёвкой с деревянной пряжкой. Он не шевелился, но его длинные пальцы тихо отстукивали по бокалу сложный, морской ритм.

«Ох, дружище. — мысленно ухмыльнулась я, — Я знаю этот жест. Ты либо считаешь такты, либо составляешь список всех, кто сегодня надел что-то кричаще-нелепое. Держи меня на первом месте, я заслужила.»

И последним, или первым по степени неприятности, мой взгляд наткнулся на илионца. Одинокого, закутанного в простой серый плащ. Его лицо было странно-гладким, вневозрастным, а взгляд… Боги, этот взгляд. Он был не оценкой и не любопытством. Он был знанием. Он скользнул по мне, и у меня возникло стойкое ощущение, что он видит не платье, а каждый стежок Орлетты, не сапоги, а вес моего шага, не лицо, а частоту пульса.

Но всё это, блеск чужих миров, их шепот и их взгляды, было лишь фоном, мишурой.

Потому что в конце зала, на невысоком возвышении, стоял он.

Аррион.

Дыхание перехватило. Он был одет не в золото императора, не в вышитый гербами бархат, а в ночь. В мою ночь. Его камзол был того же густого, сине-фиолетового бархата, что и моё платье , такой же глубины, такого же матового, зловещего блеска.

Только там, где на мне сверкали звёздные искры, на его одежде были вышиты тончайшим серебром льдины, абстрактные, острые, геометричные. И сапоги. Высокие, до колена, практичные, почти такие же, как мои, только мужские. Это не было совпадением. Это была провокация. Дерзкая, наглая и совершенная.

Индюк. Хитрый, безумный, самоуверенный индюк.

Наши взгляды встретились через весь зал, и воздух между нами наэлектризовало. Его взгляд, синий и искрящийся, был полон откровенного, дерзкого веселья:

«Ну что, кошечка? Оценила мой наряд? Пришлось терроризировать Орлетту три часа, чтобы подобрал оттенок в тон. Говорила, что либо я гений, либо сумасшедший. Я склоняюсь к первому. Ты же не станешь спорить с твоим императором при всём честном народе?»

Я не смогла сдержать улыбки. Широкой, непослушной, полной восхищения его наглостью. Мой взгляд ответил ему, сияя смехом:

«Птица, ты выглядишь так, будто собрался не на бал, а на свидание с самой опасной девушкой на свете. И, кажется, очень этим гордишься. Это либо самое глупое, либо самое лучшее, что ты когда-либо делал. Я склоняюсь ко второму. Доволен собой?»

Уголки его глаз задрожали от едва сдерживаемого смеха. В них светилось чистое, детское торжество. Его ответный взгляд был тёплым и игривым:

«Доволен? Я поймал твой взгляд, и ты улыбнулась. Не оскалилась, не зарычала — улыбнулась. Это дороже всех тронов мира. И да, я чертовски хорошо выгляжу в твоих цветах. Признай, тебе нравится.»

Его грудь вздрогнула от беззвучного смеха, и он, неожиданно, подмигнул. Легко, почти по-мальчишески, наклонив голову набок. Будто на миг забыл, что он император, а я его проблемная телохранительница, и мы просто двое заговорщиков, поймавших друг друга на слове. Ну что, кошечка? Попалась?— говорила его внезапно ожившая, насмешливая физиономия. И его левая бровь, чёрт возьми, дёрнулась вверх, закрепляя эффект.

Но этот миг, тёплый, живой, почти простодушный, длился всего одно биение сердца. Легкая улыбка быстро растворилась с его лица, оставив после себя лишь ровную линию губ. Плечи, только что расслабленные, расправились, вобрав в себя тяжесть короны. Подбородок приподнялся до привычного, властного угла. И в синих глазах, где секунду назад искрилось веселье, вспыхнул и тут же застыл знакомый, неумолимый лёд.

Он снова стал Императором. Тем, чьё слово закон, а жест приговор. И как будто сама эта мысль, окончательно утвердившись в нём, потребовала немедленного, зримого воплощения.

Аррион поднял руку. Один, безупречно отточенный жест, который заставил последние звуки в зале замереть в почтительном ужасе. Его голос, низкий, чистый, без единой нотки напряжения, заполнил собой пространство.

— Добро пожаловать, — сказал он, и его слова падали, как отточенные льдинки, чёткие и ясные для каждого. — В этот вечер, когда империя скрепляет старые узы и надеется на новые. Мы собрались здесь не только для танцев. Мы собрались, чтобы увидеть друг друга. Без масок. Без клинков, — его взгляд скользнул по послам, — И чтобы показать, что сила нашей земли, не только в её ледниках и армиях. Она в верности. В доверии. В тех, кто стоит рядом, когда стихает музыка и начинается настоящая жизнь.

— Доверие — это не золотые печати на договорах. Это не клятвы, данные под взглядом предков, — он сделал паузу, и его взгляд, намеренно медленный, вернулся ко мне. — Это готовность поставить на кон всё. Ради того, кто стоит за твоей спиной. И ради того, кто, не зная наших законов, защищает их лучше, чем иные, рождённые в этих стенах.

Он сделал паузу. В зале наступила гробовая тишина.

Такая, что звенело в ушах. Ни шёпота, ни звона бокалов. Даже факелы, казалось, замерли в своих канделябрах, не смея потрескивать.

— По древнему обычаю, первый танец, «Павана Рассвета», открывает хозяин дома с той, кому он доверяет больше всего в этот час, — его рука, изящным, не допускающим возражений жестом, протянулась через пространство, указывая прямо на меня. — Юлия. Мой щит и мой взгляд в слепых зонах этого мира. Удостойте меня чести.

Вот чёрт. Вот это уже серьёзно, царь - птица. Ты что, совсем?— пронеслось в голове, пока я стояла, ощущая на себе тяжесть сотен замерших взглядов. Это уже не игра. Это... назначение. Ты только что прицепил мне на грудь невидимый орден с надписью «самое ценное». И теперь каждый, кто целился в тебя, будет целиться и в меня. Спасибо, конечно, но мог бы и цветами отделаться.

Это был не просто приглашение на танец. Это был манифест, высеченный из льда и брошенный к ногам всего двора. Он только что назвал меня своим щитом. Своим взглядом. Публично. На глазах у послов, у аристократов, у всех, кто ещё пару минут назад считал меня дикаркой в странном наряде.

Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в висках, а в горле встал знакомый привкус меди, вкус адреналина и осознания, что тебя только что загнали в идеальную, роскошную ловушку. Из которой, как я давно усвоила, есть только два выхода: сдаться или прорываться вперёд. И первый вариант мне всегда казался идиотским.

Отступать? Сейчас? Когда все эти сотни глаз уже превратили меня в мишень? Не-а. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Отказаться, означало бы публично опровергнуть его слова, выставить его дураком, сорвать всё, чего он пытался добиться этим спектаклем.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как жёсткие объятия корсета сдерживают движение груди. И шагнула вперёд. Не «пошла». Не «двинулась». Шагнула. Как на ринг. Как в ту самую коробку когда-то. Левый каблук врезался в полированный мрамор. Правый следом. Никакой музыки. Никаких па. Только сухой, отчётливый стук. Такт из двух нот.

Третий шаг. Четвёртый. Каждый был громче шёпота, ярче свечей, неумолимее этой дурацкой паваны. Это была не прогулка к партнёру. Это был марш-бросок на территорию врага. И с каждым ударом каблука я будто вытачивала в воздухе невидимую надпись, которую все прочли без слов: Кто заказал хаос? Доставка прибыла. Шоу начинается.

В зале пронёсся сдавленный гул, смесь шока, возмущения и дикого любопытства. Кто-то из старых аристократов побледнел, как его же кружевной воротник. Одна юная дама в нежно-розовом, с грудью, поднятой корсетом почти до подбородка, аукнула тонко и звонко, как подстреленная птичка, и рухнула в глубокий, изящный обморок прямо на пол. Её кавалер засуетился, не зная, то ли ловить даму, то ли сначала подобрать её веер и выпавшую туфельку. Это вызвало лёгкую, нервную волну хихиканья, тут же придушенную.

Аррион не удостоил эту мелодраму даже взглядом. Он повернулся ко мне, и теперь его жест был совершенен, выточен по всем канонам: небольшой, но глубокий поклон, рука, вытянутая ладонью вверх. В лёгком наклоне головы, промелькнуло то самое, знакомое лишь нам двоим:

«Ну, кошечка? Готова к следующему раунду нашего маленького заговора?»

Я посмотрела на его руку, потом медленно, будто у меня действительно был выбор, положила на неё свои пальцы.

— Конечно, ваше величество, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали в первых рядах. — Только, чур, я веду.

В зале кто-то подавился, короткий, хриплый звук, похожий на агонию сверчка в банке. Аррион не дрогнул. Он, похоже уже, имел иммунитет к мелким сердечным приступам после моих фраз. Только губы на мгновение искривились в чём-то, что при большом желании можно было счесть за улыбку.

— В этом танце, — прошептал он, подводя меня к центру и кладя вторую руку мне на талию с церемониальной нежностью удава, — Ведёт тот, кто лучше знает шаги. Угадайте с трёх раз.

— О, я знаю шаги, — парировала я, вынужденно следуя за его первым, безупречно скользящим движением, — Шаг раз, не наступить императору на ногу. Шаг два, не дать императору наступить на мою юбку. Шаг три, если наступили, сделать вид, что так и было задумано. Я мастер импровизации.

— Заметно, — его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, голос прозвучал прямо у уха, низко и с лёгкой, опасной усмешкой. — Но запомни и четвёртый шаг, кошечка. Тот, на котором я перестаю церемониться и начинаю вести по-настоящему.

Слова повисли в воздухе между нами, острые и горячие, как его дыхание на моей щеке. А в ответ на них из-под сводов полилась музыка.

«Павана» не зазвучала — она разлилась. Густой, тягучий мёд звуков, обволакивающий зал томным, неумолимым ритмом. Она диктовала каждое движение, медленное, церемонное, выверенное до миллиметра. Шаг-пауза. Разворот-замирание. Скольжение, лишённое всякого намёка на скорость.

Но там, где наши тела почти соприкасались, шла совершенно иная война.

Его ладонь на моей талии была не просто точкой касания. Это была демонстрация права. Пальцы впивались в ткань с такой силой, что даже сталь корсета казалась податливой. Мой же ответ был в каждом напряжённом мускуле спины, в каждом чётком, отмеренном шаге, который я делала не благодаря его ведению, а вопреки, нагружая его руку весом своего непокорства.

« О, боги, — мысленно выдохнула я, делая очередной шаг в сторону, —Спасибо, Лира. Спасибо, милая, — беззвучно повторяла я, — За эти три утренних часа, когда ты, заливаясь румянцем, водила меня по покоям, неустанно бормоча: „раз‑и‑два, раз‑и‑два“. Спасибо за этот нелепый счёт, что теперь отстукивает ритм в моих висках, не позволяя сбиться.

Без тебя я наверняка наступила бы ему на ногу — нарочно, со всего размаха. Чтобы этот проклятый бал запомнился ему не только изысканным платьем, но и острой, сводящей с ума болью в пальцах. А теперь приходится изображать прилежную ученицу.».

Мы двигались, как два совершенных механизма, чьи шестерёнки отчаянно пытались провернуть друг друга. Павана превратилась в поле боя под маской благопристойности. Каждый поворот — проверка баланса. Каждое скольжение — скрытая попытка доминирования. Музыка растягивала время, превращая секунды в вечность, а вечность, в пытку осознанием того, насколько близко его бедро, насколько горячо дыхание у виска, насколько властно его тело диктует свой порядок моему.

— Ты знаешь, сколько придворных дам сейчас мечтает оказаться на твоём месте? — шёпот Арриона, низкий и бархатный, просочился сквозь музыку прямо в ухо.

Я сделала разворот, плавный и вынужденный, ведомая его рукой. Моя ладонь легла на его, не для опоры, а как ответ. Кожа к коже, линия жизни к линии жизни.

— Наверное, столько же, сколько мечтает увидеть, как я наступлю тебе на ногу и испорчу эти прекрасные сапоги, — парировала я, и в голосе прозвучала привычная, острая усмешка. — Сплошные доброжелатели.

Император тихо фыркнул. В его глазах, неотрывно следящих за мной, вспыхнули искры. В следующее мгновение его рука соскользнула с талии. Не в сторону. Вниз. Тяжёлая, властная ладонь легла на изгиб бедра, чуть выше того места, где заканчивался разрез платья.

— Они мечтают об одном моём взгляде, — его голос прозвучал тише, гуще, в нём появились хриплые нотки, которые не предназначались для чужих ушей. — А ты..., ты отбираешь всё моё внимание, не оставляя выбора. Наглая. Беспардонная. Дикая кошечка...

Я сделала шаг назад, высвободив бедро из его хватки, и начала обход.

Медленно. С хищной, нарочитой плавностью, не отпуская его взгляда ни на миг. Мой сапог ступил на полированный мрамор с тихим, властным стуком. Потом другой. Я шла вокруг него, как воительница, совершающая ритуальный круг перед схваткой.

Платье, это чудо из стали и бархата, облегало бедра с каждым шагом, подчеркивая линию ноги вплоть до бедер, скрытых, но угадывающихся под слоем ткани. Разрез на юбке расходился чуть шире, обнажая плотную ткань боевых штанов, и этот контраст, роскошь и готовность к грубой силе, был намеренным вызовом. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, горячий и тяжелый. Он не следил за мной, он ощупывал меня этим взглядом, останавливаясь на изгибе талии, которую он только что держал, на линии плеч, на губах, слегка приоткрытых от ровного, глубокого дыхания.

Воздух между нами натянулся, как струна, готовая взорваться. Я завершила круг и остановилась, не вплотную, но так, что между нашими телами оставалось расстояние в один безумный, невыносимый сантиметр. Расстояние, которого достаточно для приличия, но недостаточно, чтобы погасить пожар, который нас окружал.

Моя ладонь, поднятая на уровень его плеча, скользнула по воздуху в сантиметре от его рукава. Я чувствовала исходящий от него жар, плотный, властный, как само его присутствие. Он обжигал кожу даже на расстоянии, заставляя мурашки пробегать по предплечью.

— Я ничего у тебя не брала, индюк, — прошептала я, — Ты сам всё подносишь на блюдечке. Слава, власть, опасность… — я позволила паузе повиснуть, видя, как его зрачки расширяются, поглощая синеву радужки. — …А ещё себя самого. На том же блюде. И знаешь, что самое смешное?

Моя рука, всё ещё прижатая к его, медленно скользнула вверх. Каждый сантиметр пути становился испытанием, тихим, неотвратимым вторжением в его личное пространство. Пальцы добрались до основания шеи, где под тонкой, горячей кожей трепетно пульсировала жилка.

Подушечки пальцев легли на эту точку почти ласково, чувствуя под тонкой кожей бешеный, животный ритм, бившийся в такт моему собственному сердцу. Это было не прикосновение, а изучение. Тихое, интимное признание его уязвимости и силы одновременно. А потом кончики моих ногтей мягко, но неумолимо впились в кожу. Не чтобы сделать больно. Чтобы оставить след. Чтобы напомнить: у меня тоже есть когти. И они касаются того самого места, где его жизнь течёт наиболее открыто.

— Мне пока интересно смотреть..., — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо даже мне самой. — ... Но аппетит… приходит во время еды. Ты точно хочешь быть следующим блюдом?

Аррион стоял, словно заворожённый. Каждое движение его тела было ответом, вызовом на мой вызов. Его грудь тяжело вздымалась под тёмным бархатом камзола, и я чувствовала, как напряжены его мышцы, не просто от контроля, а от сдерживания чего-то гораздо более дикого.

В синих глазах бушевала настоящая буря, изумление, восхищение, та самая тёмная, знакомая жадность, которую я видела у фонтана. Но теперь в ней не было ни тени игры. Только чистое, обжигающее намерение.

И это намерение было направлено не на зал, не на трон, а исключительно на меня. Оно сузилось до точки, где наши тела почти соприкасались, и стало физическим ощущением, будто невидимая, тяжёлая рука провела по моему позвоночнику снизу вверх, заставив каждый позвонок отдельно содрогнуться.

Весь бальный зал с его шелестом, духами и осуждением окончательно перестал существовать. Остались только мы и это невыносимое, сметающее всё напряжение, которое висело между нами гуще дыма от тысяч свечей. Оно было осязаемым, плотным, как пар в бане, и таким же обжигающим.

Я почувствовала, как его свободная рука, всё ещё лежавшая у меня на бедре, сжалась сильнее, почти на грани боли. Контраст был оглушительным: грубая сила его пальцев, впившихся в плоть, и это почти невесомое, но тотальное ощущение его желания, обволакивающего меня целиком. Моё собственное дыхание стало глубже, живот под корсетом сжался, а между бёдрами пробежала горячая волна — предательский, окончательный ответ тела.

— Если главным блюдом будешь ты, — голос Арриона сорвался до хриплого шёпота, — То да. Я согласен на роль и закуски, и десерта.

Музыка «Паваны» сделала последний, протяжный аккорд и растворилась в тишине, которую тут же заполнил сдержанный гул, восхищения, зависти и чистого шока. Казалось, само воздух звенел от невысказанных вопросов.

Аррион медленно, с невероятным, видимым лишь мне усилием, разжал пальцы на моём бедре. Его ладонь скользнула с моей талии, оставив на бархате не просто память о тепле, а будто намертво вплавленный в ткань отпечаток.

Он отступил на церемониальный шаг, и маска императора застыла на его лице с такой быстротой, словно её высекли изо льда одним ударом. Лишь в синей глубине глаз, куда теперь не мог заглянуть никто, кроме меня, тлели угольки только что погасшего, но готового вспыхнуть вновь пожара.

И в этот миг, делая ответный поклон и выпрямляясь, я встретила взгляд.

Из тени у высокой колонны, сквозь толпу напудренных париков. Плоский, холодный, как отполированная сталь клинка, который уже извлекли из ножен, но пока не нанесли удар. В нём не было ни капли того ошеломления или восхищения, что читалось на других лицах. Только чистая, концентрированная ненависть. Нацеленная не на императора. На меня.

Виктор.

Воздух, только что тёплый и густой, будто стал тоньше и острее. По спине пробежал холодок, не страх, а сигнал. Чистый, безэмоциональный сигнал опасности, знакомый каждому, кто привык полагаться на инстинкты.

Тело отреагировало само: дыхание стало ровнее и тише, взгляд, начал бегло сканировать пространство вокруг Виктора, кто стоит рядом, куда ведут выходы, нет ли в его позе готовности к движению. Корсет перестал давить, превратившись просто в часть обмундирования.

«Спокойно,— промелькнуло где-то на задворках сознания, пока я совершала всё тот же безупречный, отстранённый поклон. — Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Просто... появился новый фактор. Фактор, требующий самого пристального внимания.»

Я плавно отвела глаза, сделав вид, что рассматриваю узор на дальнем витраже. Но периферией зрения уже зафиксировала его положение, его позу, направление его взгляда.

Главное — не подать виду. Не дать понять, что заметила. Но с этой секунды за ним нужно наблюдать. Вдвое внимательнее.

Аррион, повернувшись к залу, поднял руку. Лёгкий, едва заметный жест, но он мгновенно приковал всеобщее внимание.

— Бал открыт, — прозвучал его голос, ровный, уверенный,— Танцы, яства, вино — к услугам наших дорогих гостей. Пусть этот вечер будет полон... взаимопонимания.

Его слова были обращены ко всем, но последний взгляд, брошенный на меня, содержал приватную, кристально ясную инструкцию: « Следи. Отдыхай. И ради бога, ДАВАЙ СЕГОДНЯ БЕЗ ПЕРФОМАНСОВ!»

«Без перформансов. Понял-принял, ваше величество. На сегодня я — эталонный, скучный и невидимый телохранитель. В теории».

Я плавно отступила в тень колонны, растворяясь в пестром, благоухающем потоке гостей, и сделала то, что умею лучше всего, начала наблюдать. Но теперь с двойным фокусом: общая безопасность и он. Виктор.

Тот, чей взгляд, холодный и отточенный, как лезвие под бархатом, только что пообещал мне тихую, методичную расправу. Этот взгляд всё ещё висел на мне невидимой пеленой, и я физически ощущала его тяжесть на затылке, будто кто-то прицелился в основание черепа. Чтобы стряхнуть с себя это ледяное чувство и дать разуму точку опоры, потребовалась простая, приземлённая цель. Например, еда.

«Ну что ж, работа работой, а покушать на халяву — это святое,»— мелькнула в голове спасительная, циничная мысль. Хотя, глядя на эти «вздохи единорогов» и «слёзы фей», «халявой» это можно было назвать с огромной натяжкой. Скорее, гастрономическим театром абсурда, где за казённый счёт кормят названиями, а не едой.

Мой путь к столу с едой напоминал не просто слалом, а полноценную тактическую операцию в условиях перенаселённого, враждебного ландшафта. Пришлось пробиваться сквозь толпу, прокладывая путь к желанному островку нормальности, как ледокол сквозь паковый лёд из шёлка, кружев и напомаженного самолюбия.

И вот, почти у заветной цели, я столкнулась… нет, не с человеком — с настоящим архитектурным феноменом. Дама в кринолине таких масштабов, что её юбка могла бы вместить не только оркестр, но и их дальних родственников с духовыми инструментами.

Она медленно, с грацией перегруженного галеона, разворачивалась, и её турнюр, украшенный чем‑то средним между золочёным гнездом и миниатюрной кремлёвской башней, с хрустальными «яйцами» на вершине, выписывал в воздухе угрожающую дугу. На его траектории не мешало бы повесить табличку: «Осторожно! Вращающаяся часть. Зона поражения — пять метров. В случае обрушения кринолина — не звать на помощь, а сразу заказывать катафалку».

Я замерла, оценивая ситуацию с холодным расчётом снайпера. Пролезть под низ? Технически невозможно. Обойти? Потребовалось бы начать вторжение в суверенное пространство соседнего герцогства. Оставалось одно, отскочить и ждать, пока это инерционное бедствие завершит свой маневр, молясь, чтобы «яйца» не сорвались и не устроили поблизости апокалипсис хрустальным дождём.

«И вот я, телохранитель, способный обезвредить наёмника голыми руками, приседаю в роскошном платье, спасаясь от хрустальных яиц на заднице важной дамы. Карьера определённо идёт вверх».

Чудом избежав столкновения, я оказалась в зоне, где царил иной вид безумия — кулинарный. Повар-кондитер, похожий на взволнованного алхимика, стоящего на пороге величайшего открытия (превращения центнера сахара в архитектурный кошмар), с гордостью представлял своё творение группе очарованных дам, похожих на стайку райских птичек у водопоя:

— …а вот венец творения, леди и джентльмены! «Ласточкино гнездо из сахарной ваты, выстланное лепестками фиалок! С яйцами из миндальной пасты и птенчиками из взбитых, томных сливок! Всё полностью съедобно, и каждое яйцо таит в себе ликёрную начинку с сюрпризом!

Я остановилась как вкопанная, разглядывая эту хрупкую, липкую, отдающую приторной сладостью катастрофу. Птенчики, кстати, имели странно осуждающее, даже брезгливое выражение своих сливочных «лиц», будто и они не одобряли собственную участь.

— Очаровательно, — сорвалось у меня вслух, прежде чем мозг успел наложить вето. Голос прозвучал громче, чем планировалось, прорезая придворный шёпот. — А если его ткнуть вилкой, оно запищит? Или, того хуже, начнёт читать проповедь о бренности бытия и тщете мирских услад?

Повар побледнел, как его же белоснежный сливочный крем, украшавший соседний торт. Одна из дам, закутанная в платье, напоминавшее розовое облако, схватившее нервный тик, ахнула и прикрылась веером с такой силой, что с него посыпались блёстки, усеяв пол мелкими, бесполезными искорками.

— Сударыня! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая обида. — Это произведение искусства требует вдумчивого восхищения, а не… не кулинарного вандализма!

— Восхищаюсь, — искренне, почти смиренно сказала я, поймав на себе ещё десяток любопытных и возмущённых взглядов. — Искренне восхищаюсь. Тем, как много свободного времени, мастерства и, простите, сахара ушло на то, чтобы создать нечто, что развалится от одного неловкого взгляда или дуновения сквозняка. Это очень… глубоко. Символично.

Я пожала плечами, ощущая, как стальные рёбра корсета мягко сопротивляются движению, и двинулась дальше, к спасительным, простым очертаниям того, что отдалённо напоминало нормальную, человеческую еду.

По пути мой взгляд, отточенный годами необходимости видеть всё и сразу, работал в привычном режиме: сканирование угроз, оценка обстановки, и... саркастический комментарий на полную катушку, чтобы не сойти с ума от этого позолоченного абсурда.

Виктор – у дальней колонны. Неподвижен, как тёмная гряда в переливчатом море. Смотрит в сторону альвастрийцев. Аррион – окружён кольцом напудренных голов.

Он слушал, кивал, но взгляд его, холодный и острый, методично прорезал пространство, выискивая... меня? Нет. Он сканировал зал, как и я. Хорошо. Значит, не расслабился.

А вот и первая жертва искусства – о, боже...

Дама в чепце, который был не головным убором, а, кажется, целым ульем, мечтающим превратиться в готический собор. Из-под его кружевных, ажурных сводов выбивались иссиня-чёрные локоны, уложенные так высоко и сложно, что, будь здесь потолок чуть пониже, как у моей бабули в деревне, она бы неминуемо оставляла на балках полосы от лака для волос.

Дама что-то оживлённо, с придыханием говорила соседке, и её чудовищный чепец колыхался, как живое, разгневанное существо.

А вон тот пожилой граф с лицом, словно вырезанным из старого, высушенного яблока, ходячая, надушенная ностальгия по эпохе, которую все, включая его, давно и прочно забыли. Его парик был такого ослепительно-белого, неестественного цвета, будто его не просто обильно пудрили, а выварили в едком отбеливателе вместе с последними остатками совести.

На его бархатном, тёмно-бордовом камзоле красовалась вышивка , целое сюжетное полотно, где единороги с неестественно грустными, человеческими глазами в панике убегали от каких-то пушистых, но явно злобных существ, смутно похожих на помесь хорька с декоративной диванной подушкой.

И этот граф смотрел на меня прямо сейчас, его взгляд, мутный и недобрый, скользнул по моему платью, по сапогам, и застыл на лице с таким выражением, будто я и была тем самым недостающим, самым злобным хорьком, только что выскочившим из вышивки и грубо нарушившим хрупкую идиллию его мира.

Наконец я нашла стол с чем-то вменяемым: грубые, сочные куски запечённой дичи, похожей на честное, не приукрашенное мясо, и груду твёрдого, пахнущего жизнью, солью и лугами сыра. Простота была настолько откровенной, что казалась вызовом всему окружающему барокко.

«Так, а где царь птица?»— привычно пробежалась глазами по залу. Нашла у арочки на террасе. Стоит, маг ему что-то докладывает. Слушает, лицо каменное.

Убедившись, что с «главным экспонатом» всё в порядке, я наконец позволила себе роскошь простых вещей. Набрала на тяжёлую фаянсовую тарелку этих грубых, честных кусков дичи и сыра, с наслаждением игнорировала брезгливые взгляды слуг. Для них подобное «самообслуживание» было, видимо, верхом плебейства, недостойным тех, кто порхал в паване. Но для меня отяжелевшая тарелка стала тем самым якорем, что держал меня в реальности посреди этого моря позолоты.

В этот момент ко мне подкатился, словно хорошо оснащённый, уверенный в себе фрегат, ловко лавирующий между айсбергов светской беседы, тот самый веландский посол. Капитан Нерей. Картинка из утреннего инструктажа от Лиры всплыла в голове вместе с её шёпотом: «Он опасен. Умён. И, говорят, может завязать морской узел одной рукой во сне». Сейчас он не выглядел опасным. Скорее, как единственный здравомыслящий наблюдатель в этом аквариуме диковинных рыб.

— Отличный выбор, — сказал он, кивнув на мою тарелку. Его глаза, цвета северной морской волны под низким, свинцовым небом, искрились не просто смешинкой, а целым архипелагом весёлых, понимающих огоньков. — Заметил, вы решительно избежали соблазна «Воздушной пенки грёз единорога». Умно и практично. В прошлый раз от неё у вашего графа Орвина было три дня эпического несварения и… весьма ярких, я бы сказал, тревожных видений. Он уверял, что вступил в пространный диалог с портретом своей прабабки о тонкостях налогообложения импорта шёлка и получил от неё увесистую пощёчину складным веером.

Я фыркнула, откусывая сыр. Он оказался острым, честным и твёрдым. Три качества, которых сегодня катастрофически не хватало.

— Глубоко не уважаю, когда прабабки, особенно портретные, лезут с непрошеными финансовыми советами, — парировала я. — Особенно в такой деликатный момент, как пищеварение. Это нарушает все известные законы физики, дипломатии и простого приличия.

Он тихо рассмеялся, низкий, бархатистый звук, в котором слышалось нечто прочное и опасное.

— А вам, я вижу, знакомо не только искусство танца, — он кивнул на нож, которым я мастерски и, главное, с убийственной практичностью отделила упругую кость от дичи, — Но и более приземлённые ремёсла. На моём корабле «Морская тень» первый помощник так же, почти медитативно, разделывал тушу пойманного марлина. Это было… гипнотизирующее зрелище. И немного пугающее. С той же безжалостной концентрацией на результате.

— Жизнь научила, что красота часто кроется в умении быстро и эффективно разделаться с проблемой, — пожала я плечами, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает губы. — А что вы, как сторонний наблюдатель, думаете обо всём этом? — я обвела глазами зал, где всё переливалось, звенело и фальшиво смеялось.

— О, я обожаю наблюдать, — ответил он, и его взгляд, ранее дружелюбный, внезапно стал острее, будто высматривал мель или подводную скалу на горизонте. — Для закалённого мореплавателя нет лучше развлечения, чем изучать новые, причудливые экосистемы. Ваш императорский двор, скажу я вам, куда причудливей и сложней любых коралловых рифов с поющими анемонами. И, прошу заметить, — он понизил голос, — Куда как опасней. Здесь самые грозные хищники носят не чешую, а шёлк и бархат, их клыки прикрыты улыбками, а яд подают не в грубых кубках, а в позолоченных, тончайшего фарфора чашах под видом любезности.

Его слова, обёрнутые в лёгкую шутку, повисли в воздухе, и пока они обрабатывались в моей голове, тело уже действовало на автопилоте. Взгляд, будто пущенный по накатанной колее, совершил быстрый, почти незаметный круг: Аррион всё ещё у арочки, но маг отошёл. Виктор... Виктора не видно на прежнем месте. Чёрт.

Внезапно этот напряжённый внутренний диалог был грубо прерван. К нам, словно два надушенных, шелестящих облачка, подплыли две юные дамы в невообразимых нарядах.

— О, мадемуазель Юлия! — прощебетала одна из них, вся в розовых бантах, рюшах и с круглыми, ничего не выражающими глазами, как у глазированного поросёнка на праздничном пасхальном столе. — Мы все просто без ума, так восхищены вашей… э-э-э… оригинальной манерой! Это такой свежий, неожиданный взгляд!

Я чуть не поперхнулась очередным куском сыра. Мадемуазель. Звучало как изысканный, но окончательный диагноз.

— Спасибо, — сказала я, с усилием проглотив. — Я, честно говоря, просто концентрировалась на базовых задачах: не упасть, не запутаться в собственном подоле и ненароком никого им не придушить. Пока, — добавила я с деланной скромностью, — Успешно.

Её подруга, с огромными глазами испуганной лани, которая по ошибке забежала не в лес, а в самую гущу светской гостиной, приложила изящную ручку к груди и шепотом, полным сдерживаемого ужаса и любопытства, спросила:

— А правда, что на вашей далёкой родине женщины… то есть, дамы… дерутся? Совсем как мужчины? На… кулаках?

Я оценила её хрупкие, будто фарфоровые плечики, которые, казалось, затрещат от дуновения сквозняка, и сдержала вздох.

— Ну, знаете ли, драться в принципе может любой, у кого есть хотя бы один кулак и перед ним находится хоть какой-то противник, — сказала я обстоятельно, делая паузу для драматизма. — Вот вы, например, — я наклонилась чуть ближе, и девушка инстинктивно отпрянула, — Если бы на вас, не приведи боги, напал внезапно разъярённый… ну, скажем, вот тот самый торт «Ласточкино гнездо», вы бы ведь стали обороняться? Искали его слабые места? Может, попытались бы выбить дух из его миндальной начинки точным ударом в «солнечное сплетение»?

Девушки захихикали, приняв это за гротескную, но безобидную шутку сумасбродной дикарки, и, потеряв ко мне всякий интерес (решив, видимо, что я не столь опасна, сколь просто нелепа и невоспитанна), упорхнули обратно в море шелестящего шёлка, унося с собой облачко пудры и разочарования.

Капитан Нерей покачал головой, усмехаясь.

— Вы осваиваетесь здесь с пугающей скоростью, — констатировал он. — Как будто с самого рождения знали, как держать курс в этих мутных водах. Метод, я бы сказал, дерзкий — балансировать на грани скандала, но не падать в него. Эффектно.

— О, это не искусство, — парировала я, доедая последний кусок дичи. — Это базовый инстинкт. Когда вокруг одни хищники в кружевах, либо ты учишься пахнуть как они, либо становишься ужином. Я пока выбрала третий вариант — пахнуть перегаром, сыром и угрозой. Сбивает с толку.

Мужчина тихо рассмеялся, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение. Пока он что-то начинал рассказывать про морские суеверия и коварство прибрежных течений, мой взгляд, уже по привычке блуждающий по залу, случайно скользнул вниз, под край стола, заставленного десертными монстрами.

И там, в полумраке, среди лесных ножек и складок скатерти, на меня с неподдельным, живым интересом смотрел маленький мальчик лет пяти, забившийся в укрытие в своём бархатном, немного помятом костюмчике. Он что-то усердно жевал, а в пухлой руке сжимал, как трофей, большой кусок нормального, чёрного хлеба, явно стащенный со «взрослого» стола, подальше от сахарных чудовищ.

Мы секунду молча изучали друг друга — я, телохранитель в блестящем убранстве, и он, маленький партизан в мире взрослого безумия. Потом он, не сводя с меня глаз, указал на мои сапоги липким от варенья пальцем и беззвучно, но очень выразительно, одобрительно кивнул, будто говоря: «Да, это дело».

А затем, сдвинув бровки, показал большим пальцем через плечо на возвышавшееся неподалёку «Ласточкино гнездо», скривился, показательно высунул язык и закатил глаза, изобразив полное, безоговорочное отвращение. Лучшей критики я не слышала за весь вечер.

Я не сдержала широкой, неподдельной улыбки и так же беззвучно, по-своему, ответила ему подмигиванием и лёгким кивком. Вот он — единственный адекватный человек на всём этом балу. Ценит практичность, не ведётся на сладкую мишуру и умеет находить правильные укрытия. Из него вырастет толк.

Ребёнок, получив подтверждение своих взглядов, довольно ухмыльнулся, словно мы стали соучастниками маленького заговора, и снова нырнул под стол, к своему честному хлебу. Мудрый парень. Знает, где настоящая, не притворная еда. Этот мимолётный контакт стал глотком свежего воздуха, напомнив, что не весь этот мир состоит из условностей и притворства.

Улыбка, тёплая, неподдельная, еще не сползла с губ, когда внутренний часовой дёрнул за поводок: «Кончай сюсюкать. Работа есть».

Я оторвалась от спасительного мирка под столом, где партизанил малец, и обернулась обратно к капитану Нерею. Мы всё ещё стояли у края стола с едой. Он что-то рассказывал про морские суеверия, а я кивала, доедая последний кусок сыра, но взгляд уже снова начал автоматически сканировать зал. Старая привычка, никогда не выключаться полностью. Не расслаблять поясницу. Не отпускать челюсть. Держать периферию на взводе.

Именно поэтому я почувствовала его раньше, чем увидела.

На краю поля зрения, у служебной двери. Паж. С подносом, уставленным бокалами. Он стоял неподвижно, как часть интерьера. Но что-то было не так. Его поза была слишком правильной. Без естественной усталости слуги в конце долгого бала. Как заводная фигурка, поставленная на полку. И лицо.

Боги, его лицо. Пустое. Не бесстрастное. Не сосредоточенное. А именно пустое. Кожа восковая, неестественно гладкая, будто её натянули на череп наспех. И глаза... Глаза были открыты, но никого в них не было. Ни мысли, ни любопытства, ни усталости. Только плоское, стеклянное отражение свечей, смотревшее сквозь нас, как сквозь воздух.

Волосы на затылке встали дыбом. По спине пробежал холодок, не страх, а чистая, животная сигнализация. Тот самый сигнал, который заставлял меня качать головой за миг до того, как противник бросал джеб.

Он был точной копией того пажа с аудиенции. Кукла. Заведённая пружина, ждущая команды на разжимание. В желудке всё сжалось в ледяной комок. Опять.Я не стала смотреть на куклу. Я стала искать часовщика.

Взгляд, вышколенный годами поиска слабых мест в стойке соперника, метнулся сквозь толпу, отбрасывая шелест шёлка и блеск мишуры. И нашёл. Его. Виктора. Он стоял в двадцати шагах, у колонны, вроде бы созерцая танцующих. Но я видела его профиль. Видела, как его рука поднялась, будто поправляя несуществующую прядь. И указательный палец, медленно, почти чувственно, провёл от виска… вниз, к уголку рта.

В голове взорвалась вспышка. Тёмная комната. Башня Молчания. Испуганные глаза мальчика Элиана: «Он так делает… когда приказывает… от виска ко рту…»

Коронный жест. Сигнал. Спусковой крючок.

Мысль ударила, как нокаутирующий хук под ложечку, выбивая воздух. Так и знала. Не просто интриган — предатель. Крыса, продавшаяся Зареку. И он только что отдал приказ. КОМУ?

«Нет, — завыла сирена в голове, пока тело уже напрягалось, готовясь к рывку. — Не просто кому. ДЛЯ ЧЕГО?»

В тот же миг я рванула взглядом обратно, туда, где секунду назад стояла «кукла». Но его уже не было. Не было на прежнем месте. Теперь он стоял с подносом в шаге от капитана Нерея.

«Как он… Так, стоп. Не «подкрался».— мысль ударила, острая и точная, пока я уже рванулась вперёд, — Он не двигался как живой. Живой человек дышит. Меняет вес. Моргает. Скользит взглядом. Этот… этот простопоявилсяв новой точке. Как пешка на шахматной доске, которую передвинули пальцем. Без шага. Без звука трения подошвы. Магия или проклятие, но точно не навык. И от этого в тысячу раз страшнее.»

Он замер. Предлагая. И в этой бесчеловечной статичности была своя леденящая музыка. Музыка расчёта, против которого мои рефлексы опоздали на один такт.

Я рванулась вперёд, рука взметнулась, чтобы выбить бокал, рот открылся для крика. Но мир уже замедлился до кошмарной густоты. Я увидела, как пальцы капитана смыкаются на хрустале. Как он, кивнув мне на прощанье, подносит бокал к губам. Как его горло совершает одно, маленькое, фатальное движение.

И в его глазах, секунду назад живых, насмешливых, умных, ударила острая, слепая боль. Не страх. Не понимание. Просто боль, чистая и удивлённая, будто его внезапно ударили тупым предметом.

«ПРОВОРОНИЛА. ЧЕРТ, ПРОВОРОНИЛА!» — закричало внутри, пока тело, опережая сознание, уже ловило его падающий вес.

Мужские пальцы разжались. Бокал полетел вниз, разбиваясь о камень в кровавую рубиновую лужу. Я втянула его к себе, не давая рухнуть навзничь. Он обмяк всем весом, голова упала мне на плечо. Тёплый. Ещё живой. Но в его спине под тонким кафтаном уже пробежала короткая, страшная судорога, как последний щелчок отключенного выключателя.

Стыд ударил в горло, горький и едкий, как дым. Я видела всё. Все пазлы. И всё равно опоздала на долю секунды, которую ему отмеряли. Этот провал горел в груди кислотой, едкой и знакомой: так бывало только тогда, когда пропускала удар, который мог бы увидеть с закрытыми глазами».

И в этот миг мир, настоящий, не притворный — взорвался.

Оглушительный, пронзительный визг разрезал воздух. Потом ещё один. Глухой рёв: «Боже! Он упал!» Звон разбитой посуды, топот, давящийся возглас: «Лекаря! Скорее лекаря!»

Хаос. Идеальный, громкий, ослепляющий.

Я почувствовала, как толпа вокруг нас задрожала, как единый организм, охваченный паникой. Кто-то рванулся прочь, толкая соседей. Кто-то ломился вперёд, чтобы увидеть. Со всех сторон — давка, крики, шуршание дорогих тканей, тяжёлое дыхание. Воздух стал густым от запаха страха, разлитого вина и внезапно вспотевших тел.

«Не подходите! Дайте ему воздух!» — закричал кто-то, но его голос потонул в общем гуле.

Краем глаза я уловила, как немолодой придворный с лицом, напоминающим обиженного бульдога, отпрянул так резко, что его парик съехал набок, открыв гладкую, блестящую, как бильярдный шар, лысину. Он замер: в одной руке бокал, другой судорожно прикрывает макушку, будто его не просто разоблачили, а выставили на всеобщее посмешище. На лице метались ужас и смущение, и второе, кажется, уже готово было взять верх.

Но всё это — парик, лысина, комичная гримаса, проплыло в сознании, как мусор по течению, и тут же было отброшено за ненадобностью. Внутри головы уже горели красные сигнальные огни, перекрывая всё. Я всё ещё чувствовала под пальцами тело капитана, его последнюю судорогу, и этого было достаточно, чтобы вся схема Виктора сложилась в голове в идеальную, отвратительную картину. Не пазл — формулу.

Отвлекающий манёвр есть. Значит, главный удар — тихий. Точечный. Сейчас. Пока все смотрят сюда.

Ледяная волна этого осознания прокатилась по всему телу, сменив стыд на кристальную, бритвенную ярость. Она выжгла всё. Оставила только стальную решимость и тишину, странную, звенящую тишину внутри, будто в ушах внезапно выключили звук.

«Нет, ублюдки. Не сегодня. И не при мне».

Я отпустила тело капитана, позволив ему мягко сползти на пол. Взгляд, острый как скальпель, даже не стал метаться. Он прочертил в воздухе единственно возможную траекторию: от эпицентра хаоса…, через слепое пятно в движении толпы…, прямо к тому месту, где должен был сейчас находиться Аррион. Не где он был. Где он ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ сейчас, если враг умён.

А враг, чёрт возьми, был умён. Он играл на опережение, на шум, на человеческую природу — смотреть на то, что уже упало и кричит. И именно поэтому, когда мой взгляд, вычислив траекторию, наконец нашёл Арриона, я увидела ровно то, что и ожидала.

Император сделал резкий шаг вперёд, к телу Нерея. Спина прямая, напряжённая, уязвимая, идеальная цель. Его стража, дисциплинированные идиоты, сгрудилась вокруг, но их глаза, их всеглаза, были прикованы к полу. К трупу. Они смотрели туда, куда их направил враг.

И в этот миг, пользуясь их слепотой, онуже двигался.

Паж. Белое пятно, выскользнувшее из-за колонны. Не шёл. Скользил. Беззвучно. Как тень. И в этой тени — короткая, грязная вспышка. Клинок. Стилет. Цель — под левую лопатку. В почку.

«Чёрт… Только не он. Только не эта проклятая птица».

Мысль обожгла изнутри, словно идеальный финал для этого отвратительного бала. И кто тогда оплатит мою сделку? Мёртвый заказчик? Не, такой расклад точно не входит в мои планы.

«Так. Стоп. Соберись. Ты на ринге, дура. Только ринг этот — весь в хрустале и дерьме. Дыши. Думай.»

Голова гудела, в висках стучал тот самый адреналиновый припев. Но где-то под ним, как ритм базовой дроби, застучало холодное, спарринговое «так-так-так». Ринг. Это всего лишь другой ринг. Противник. Цель. Препятствие. Нужно выбрать угол атаки.

Кричать? В этом гвалте меня не услышат. Бежать? Толпа сомкнулась передо мной живой, дышащей, напудренной стеной. Я никогда не пробьюсь.

Придётся лететь. Опять. Боги, как же мне уже все эти акробатические этюды осточертели.

Мысли отключились. Включились рефлексы. Тело уже просчитывало траекторию. Нужен угол атаки. Высота. Рычаг.Глаза метнулись вверх. Ближайшая точка возвышения дубовый стол, ломящийся от десертного безумия. И на нём, как насмешка, — это сахарное чудо юдо под названием «Ласточкино гнездо».

Не побегу. Взберусь.

Резкий толчок, хруст кружева под каблуком, дикий визг дамы, от которой я оттолкнулась. Её крик слился с общим гамом. Рука вперёд на край стола, рывок корпусом вверх. Каблук вонзился в дерево, рассыпая тарталетки, смазывая узор из розовой глазури в грязную мазню. Я выпрямилась во весь рост на шаткой поверхности. Под ногами плясали, поскальзываясь, тарелки; в нос бил удушающий, приторный коктейль из сливок, духов, пота и всеобщей истерики.

«Дикарка! Сумасшедшая! Она разрушает угощения!» — чей-то пронзительный, полный подлинного ужаса вопль пробился сквозь гул. Другой голос, мужской, хрипло проскрипел: «Схватите её! Караул!»

Игнорирую. В моём мире сейчас два объекта: цель (его спина) и угроза (паж, сделавший уже два скользящих шага, его рука с клинком начинает замахиваться для короткого, смертельного тычка). Расстояние — пять метров. Прямая линия перекрыта.

Черт!

Взгляд рванулся выше, к тяжёлой, кованой люстре, похожей на застывший водопад из позолоченных щупалец и хрустальных слёз. Массивная цепь, пышные, причудливо изогнутые рожки со свечами, от которых плясали тени. До неё — три метра вверх и вперёд. Три метра.

Почти как через того чёртова «козла» в школьном спортзале. Старый, облезлый, пахнущий пылью и потом. «Не думай, Ковалева! Прыгай! Ноги вместе, руки вперёд, сгруппироваться!»— орал дядька-тренер, бывший десантник с армейской выправкой и взглядом, способным заставить молодого бойца забыть собственное имя от страха. Спасибо тебе, дядька. За все эти синяки, слёзы и за то, что сейчас, в этом блестящем аду, мое тело помнит, как лететь.

Без раздумий.

Я присела, как пружина, и подо мной с сочным ХРУСЯС развалился в труху весь этот кондитерский позор. Взбитые сливки брызнули в разные стороны, а миндальное «яйцо» с вершины покатилось по столу и шлёпнулось прямиком в напудренный парик какого-то важного старика. Тот аж подпрыгнул, хватаясь за голову, видимо, решил, что это новый вид придворного покушения. Липкая вата облепила сапоги.

«Ну что ж, миссия выполнена. Теперь этот торт точно никого не отравит. Разве что морально.»

И я сделала это. Мощный, отчаянный прыжок вверх и вперёд, всем телом, с вытянутой рукой. Как через того козла. Только вместо матов — мраморный пол в тридцати метрах ниже. А вместо тренера — император со спиной, подставленной под нож.

Полёта не было. Был только толчок. Взрывной, рвущий корсет на вдохе. Пальцы, липкие от крема, нащупали холодный, неустойчивый металл рожка. Мёртвая хватка. Инерция бросила меня вперёд по дуге.

Я раскачалась, как маятник, над ошалевшими, запрокинутыми физиономиями. Рты — круглые дыры в напудренных масках. Снизу донесся новый взрыв звуков: визг, смешанный с возмущёнными криками, кто-то ахнул, увидев, как с моего сапога летят вниз клочья сахарной ваты и капли розового крема.

В высшей точке дуги, когда тело повисло параллельно полу, а в ушах завывал ветер собственного движения, я разжала пальцы. Последнее, что я увидела перед падением, как один из гвардейцев внизу инстинктивно поймал летящий миндальный «птенчик» от торта и замер в полной прострации, не зная, что с ним делать.

И вот оно падение. Стремительное. Неконтролируемое. Цель — точка между спиной императора и вытянутой рукой пажа. Не погасить удар. Принять его. Перевести в своё движение.

Я врезалась в пространство спиной вперёд, словно живой щит. Воздух вырвался из лёгких со свистящим хрипом. Прозвучал глухой, костный ТУК! — моё плечо пришлось точно в грудь пажа, и я услышала, как у него что-то хрустнуло. И сразу — другой звук. Сухой, скребущий, будто гвоздь провели по стеклу, от которого по спине пробежали мурашки и свело скулы.

Ш-И-И-И-К!

Боль прошла по руке яркой, жгучей полосой, но оставила после себя не липкую теплоту крови, а знакомое, глухое онемение и гул, ровно такой, как после мощного блока на ринге, когда противник бьёт по защите. Мышцы вздрогнули и на миг ослабли, но я всё ещё чувствовала пальцы, всё ещё могла сжать кулак.

Стилет, сорвавшись, звякнул о мрамор, отскочил и упал в липкую лужу из розового крема и вина. Из периферии зрения я увидела, как свободная рука пажа, та, что была без клинка и уже тянулась, чтобы вцепиться мне в волосы или лицо, но тут же резко дёрнулась и замерла. На её запястье и пальцах, в сантиметре от моей щеки, мгновенно наросла причудливая, прозрачная корка инея, сковавшая кисть в неестественной, когтистой гримасе. Холодок от неё обжёг кожу.

Аррион. Он не просто обернулся. Он уже действовал.

Всё. Три секунды от стола до обездвиженной куклы. Три секунды, пахнущие сахаром, страхом и… клубничным ликёром, который теперь капал с раскачавшейся люстры мне прямо на макушку. Кап. Кап. Великолепно.

Поднесла руку, чтобы вытереть эту липкую жижу, фу, мерзость. И застыла. По рукаву, от локтя к запястью, змеилась аккуратная, рваная дырка в бархате. А под ней, на металлической сетке Орлетты, лежал ровный, глубокий штрих — серебристый след от лезвия.

«Наручник. Не пробило. Уберег...»— мысль пронеслась облегчённым выдохом. Спасибо, Орлетта. Ты просто гений. Я тебе памятник поставлю. Синяк, конечно, будет с блюдце, но это я и так нарываюсь...

Из-за спины, прямо над ухом, прозвучал голос Арриона. Не крик. Ледяной, отточенный как клинок, указ, воплощённый в звуке:

— Взять его. В Башню Молчания. Магический конвой. Если оттает и окажет сопротивление — ломайте кости, но оставьте язык в рабочем состоянии.

Два гвардейца, будто материализовавшись из самой тишины, уже были рядом. Они грубо схватили обездвиженную фигуру за плечи. Паж не сопротивлялся. Его стеклянные глаза, по-прежнему пустые, скользнули по мне, пока его волокли прочь, оставляя на полу влажный след.

Именно в этот момент я почувствовала, как на мою талию легли руки, резко разворачивая меня. Это было не просто разворот. Это было вторжение. Аррион втянул меня в себя, в пространство между своим телом и миром, одним резким, властным движением. Его рука обвила мою спину, прижимая так, что стальные пластины корсета упёрлись в камзол. Вторая схватила моё предплечье выше раны.

— Ты… — голос сорвался где-то у меня в волосах, низкий, сдавленный, будто слова вытаскивал клещами из собственного горла. Его губы почти коснулись моего уха, и шепот прожёг кожу, как раскалённая игла: «Как ты меня испугала, кошечка… Чёрт возьми, как ты меня…»

Его голос оборвался. И вместо слов появились губы. Холодные. Твердые. Они прижались к моему виску. Не поцелуй даже. Скорее, подавленный стон, выходящий через плоть. Короткий, стремительный, влажный контакт, длившийся меньше вздоха. От него по коже побежали мурашки, смешавшись с дрожью от адреналина.

Потом он отстранился ровно настолько, чтобы вглядеться в лицо. На его лице была абсолютная, нечеловеческая белизна. Глаза, синие-синие, горели так, будто за ними плескалась не вода, а расплавленный металл.

В них читалось всё: дикий, животный шок от того, что я опять вписалась между ним и клинком. И ярость. Та самая, тихая и страшная, от которой стынет кровь. Но сейчас она была направлена не на меня. Пока нет.

Его взгляд скользнул по мне, по разорванному и липкому от розового крема рукаву, по сапогам, утопавшим в пенящейся каше из безвкусного торта.

Пальцы — пальцы императора, обычно такие уверенные и холодные — дрогнули мелкой, почти незаметной дрожью. Он подавил её, сжав руку в кулак, но не смог удержаться — его ладонь всё равно вытянулась, прикоснувшись к моей щеке.

— Попал? — прошипел он уже прямо в лицо, и его дыхание, холодное, как горный воздух, обожгло щёку.

— В броню, — выдохнула я, наконец почувствовав жгучую полосу боли под локтем. Адреналин отступал, открывая дорогу огню. — Орлетта рулит. Сквозняк и синяк, не больше. Но это все не важно, это Виктор.. Он тут, он только что пажом рулил! Дал сигнал от виска ко рту! Та самая фигня, про которую мальчишка в Башне говорил!

Мгновение. Одно-единственное, растянувшееся в воющей тишине зала. Потом его лицо изменилось. Лёд тронулся, пошёл трещинами, и из-под него показалось что-то острое, хищное и смертельно опасное. Он понял. Не просто услышал, а увидел всю цепь. Улику, которую я ему подсунула в Башне Молчания. Крючок, который он тогда не зацепил, а теперь он впился ему в горло. Он понял с полуслова. С одного моего взгляда, полного немого:

«Я же говорила, слепой варан!»

Но вместе с пониманием в его глазах вспыхнуло нечто иное. Узкое, колкое, личное. Он посмотрел на мою руку, которую всё ещё держал, на разорванный рукав, и синее пламя в его взгляде метнулось в сторону, туда, где должен был быть Виктор. Это была уже не ярость правителя на предателя. Это было что-то первобытное. Мужское. То самое, что заставляет в драке забыть про все правила и лезть в самое пекло, когда твоё под угрозой. И это «твоё» сейчас явно включало в себя меня, мою разодранную кожу и моё наглое, вечно лезущее куда не надо тело.

Он резко обернулся к своей гвардии, отбрасывая в сторону всех этих разодетых, бесполезных истуканов. Голос холодный и режущий, как зимний ветер, рухнул на зал, придавив собой весь шум, весь плач, все причитания:

— Капитан! Командора Виктора — взять. Немедленно. Живым, даже если придётся собрать по косточкам!

На секунду воцарилась тишина, не почтительная, а глупая, ошарашенная. Потом ряды гвардии взорвались.

— Виктора? Командора?.. — кто-то пробормотал, не веря ушам.

— Северный балкон! — крикнул другой, и в его голосе прозвучала откровенная паника.

Все вокруг засуетились. Они были дисциплинированными солдатами, но приказ арестовать собственного командора, второго человека в иерархии безопасности, выбил у них почву из-под ног.

Молодой гвардеец, рванувшись вперёд, споткнулся о край бархатного платья какой‑то дамы и с грохотом рухнул на колени, выпустив из рук алебарду. Двое других налетели друг на друга в дверном проёме, споря на хриплых, перебивающих друг друга криках: «Через конюшни!» — «Нет, в арсенал он мог!».

Это уже не было погоней, лишь хаотичным всплеском адреналина, смешанного с шоком. Идеальная система, годами отлаженная до мелочей, дала трещину. И теперь они метались, словно муравьи из разорённого муравейника, потерявшие единый ритм и цель.

Из толпы гвардейцев, уже бросившихся к тому месту, где секунду назад стоял Виктор, вырвался один, с лицом, искажённым отчаянием и стыдом:

— Ваше величество! Его нет! Сорвал плащ и на северный балкон! В служебные ходы!

«Нет-нет-нет».

Мысль ударила, как обухом по голове. В служебные ходы. Лабиринт, известный только высшей страже и самому императору. Где можно раствориться, как тень. Где можно потерять навсегда. Но вместе с паникой пришла и ясность. Ледяная, кристальная, как удар в солнечное сплетение.

Виктор. Прямая связь с Зареком.

Это была не просто погоня за предателем. Это был билет. Единственный шанс, который материализовался передо мной в бархате и лживой улыбке. Если взять его, раскрыть, вывернуть наизнанку, он приведёт к Зареку. А Зарек… Зарек — ключ к моему возвращению домой. Это не просто часть сделки. Это сама сделка, воплощённая в бегущей спине подлеца. Он не уйдёт. Он не может уйти. Он принадлежит мне. Он мой путь назад.

Адреналин, отступивший было, хлынул с новой силой, смывая боль, сжигая всё, кроме одной цели.

«Не уйдёшь, козел, — пронеслось в голове, — Ты и твой кукловод только что вручили мне пропуск. И я его обналичу. Лично.»

Мой взгляд упал на пояс. На четыре скрытые застёжки. Пальцы нашли первую. Холодный металл под бархатом. Я посмотрела на Арриона. Не за разрешением. За подтверждением. За соучастием.

Он поймал мой взгляд. Увидел мою руку на поясе. В его синих глазах бушевала война: приказ остаться, ярость, страх… и то самое понимание, которое было страшнее всего. Он знал, о чём я думаю. Значит, знал, что не удержит.

— Юлия, — его голос был тише, но от этого только острее, будто ледяная игла, вонзившаяся прямо в мозг. — Стой. Это приказ.

Я не стала спорить. Я действовала. Резко дёрнула рукой вверх и на себя — старый, как мир, боксёрский приём для срыва захвата. Его пальцы, ещё секунду назад сжимавшие моё предплечье, разжались от неожиданности и силы рывка. Я отшатнулась на полкорпуса, ровно на расстояние удара.

Щёлк.

Звук был крошечным, но в моей голове он грохнул, как выстрел. Я не отвела взгляда. Нашла вторую застёжку. Аррион сделал шаг вперёд, его рука потянулась, чтобы схватить меня за запястье.

— Я сказал, стой! — его крик сорвался, сиплый, надтреснутый, без намёка на императорское хладнокровие. В нём было что-то почти паническое, что заставило на миг замереть даже его стражу. Этот звук прошиб меня глубже, чем любая ярость. Потому что это был не гнев. Это был страх. Страх потерять.

Щёлк.

— Гвардия, не дать ей выйти из этого зала!

Двое гвардейцев, те, что были ближе всех, рефлекторно бросились вперёд, протянув руки. Но они действовали на автомате, ошеломлённые только что раскрывшимся предательством командора. Их движение было на долю секунды замедленным, тяжёлым, лишённым решимости.

Этого мига мне хватило.

Щёлк. Щёлк.

Я схватила обе полы бархатной юбки у бёдер. Ткань, ещё секунду назад бывшая юбкой, теперь была просто помехой. Грузом. И дёрнула. Резко, вниз и в стороны, используя всю силу, на которую ещё было способно тело.

Р-р-р-р-раз!

Бархатный водопад цвета грозовой ночи с шелестом, похожим на вздох, рухнул к моим ногам, обнажив стройные, сильные ноги в практичных штанах цвета мокрого камня и высокие, испачканные кремом сапоги. Я почувствовала, как холодный воздух бального зала ударил по оголённым предплечьям, по шее. Это было не холодно. Это было свободно. Это была я. Настоящая, без прикрас, готовая на всё, чтобы выцарапать себе дорогу домой из кровавого дерьма этого мира.

Даже не глядя на Арриона, я сорвала изящные рукава, и швырнув их в ту же кучу бархата. Остался лишь укреплённый, облегающий лиф, тот самый, со стальными пластинами и сеткой, что только что принял на себя удар клинка. Теперь он обтягивал торс, как вторая кожа, холодная и несгибаемая.

Я рванула к арке, ловко проскользнув между растерянными гвардейцам. Они неловко развернулись, пытаясь отследить моё движение, но их запоздалая реакция лишь ускорила мой побег. Уже ныряя в тёмный коридор, я всё же бросила короткий взгляд назад.

Аррион стоял, смотря мне вслед. Его лицо было каменной маской, но на скуле, у самого глаза, дергался крошечный нерв. Он не кричал больше. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё. Ледяная ярость. Беспомощность властителя, чей приказ только что был публично растоптан. И да, чёрт побери, та самая, дикая, неистовая тревога, которую он не мог спрятать. Тревога не за империю. За меня. За ту, что сейчас неслась в тёмный лабиринт за предателем, оставив его одного с хаосом, который она же и устроила.

Не сбавляя хода, метнулась в темноту служебного прохода, и, уже заворачивая за угол, услышала, как его голос, ледяной, непреложный, накрывает меня, словно тяжёлая волна:

— Окружить зал! Ни одна мышь не проскочит! Лекаря — к капитану! Остальных — под стражу!

Ещё несколько резких поворотов, и я вылетела на узкий балкон. Холодный ночной воздух хлынул в грудь, обжигая лёгкие, а взгляд тут же провалился в бездну под ногами. Где‑то далеко внизу мерцали огни факелов, рисуя призрачные блики на каменной кладке.

На мраморном парапете, буквально на самом краю пропасти, лежал тёмный, скомканный плащ. Его плащ. Сердце пропустило удар: значит, он не просто скрылся в тайных ходах — спрыгнул. Сумасшедший. Или очень уверенный в знании каждого карниза, каждой выступающей плиты этого проклятого замка.

Секунду я стояла неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к игре теней внизу. Высота адская, но не смертельная, если знать куда прыгать. Внизу проступали уступы, крыши нижних галерей, причудливый лабиринт теней, обещающий то ли спасение, то ли гибель. Каждый выступ, каждый карниз словно шептали: «Выбери меня — и ты либо выживешь, либо разобьёшься».

Мысли вихрем пронеслись в голове, и в этом хаосе чётко оформилась одна.

Холодная. Решительная.

«Беги, крыса. Беги. Я уже близко. И ради того, что ты знаешь, я готова разорвать в клочья не только тебя, но и все его приказы. Прости, индюк. Но это мой путь домой. И я его пройду.»

Вдох. Выдох. Больше не думая, не позволяя страху сковать движения, я перемахнула через парапет.