Подарок для Императора

Глава 7: Утро после бури и консервная банка

Просыпаться в императорских покоях после вчерашнего дня, это как очнуться на полу ринга после нокаута. Мир плывёт, в висках стучит чугунной кувалдой, а ты пытаешься собрать по кускам не только обрывки мыслей, но и собственную гордость.

Первый кадр: потолок. Не мой, с этими дурацкими фресками, где ангелочки что-то там победно трубили. Второй: плечо. Глухая, ноющая боль, авторская подпись Виктора, выведенная синяком. И третий, самый чёткий, будто запечатленный в памяти – губы. Они помнили всё. Жёсткий, почти болезненный нажим. Вкус чужого чая, стали и той дикой, неистовой силы, что вырвалась из Арриона на секунду, прежде чем он снова вковал себя в броню императора.

«Иди. Пока я не передумал».

Фраза отдавалась в ушах низким, бархатным эхом. Я села на кровати, ощущая, как шелковая простыня холодит кожу. Пальцы сами нашли синяк, лиловый, сочный, цвета баклажана. Не больно уже. Просто… метка. Клеймо. Ярлык «тронул». Или «берегись». Чёрт его знает.

«Ладно, Юль, – прошептала я себе, сползая с ложа. – Раунд окончен. Счёт? Ноль-ноль. Но ощущение, будто пропустила апперкот в печень».

Я потянулась за штанами, мысленно уже готовясь к тренировки у фонтана. Ещё одна битва взглядов, отточенных движений и этого невыносимого напряжения, которое висело между нами гуще утреннего тумана.

И тут мой взгляд, скользнувший в поисках хоть какой-то точки опоры в этом чужом мире, наткнулся. На то, чего не могло быть. От чего сердце не то чтобы замерло, оно сделало сальто где-то в районе диафрагмы и гулко, глухо рухнуло обратно, отдаваясь тяжёлым стуком в висках.

В углу комнаты, у самого большого окна, откуда лился бледный рассветный свет, висела груша.

Не фрукт. Не декоративное деревце для умиления. Настоящая, кожаная, безупречной каплевидной формы боксёрская груша. Канат был ввинчен в потолочную балку с таким видом, будто его закрепили на века и для потомков. Рядом на полу, аккуратно, лежали свежие бинты для рук, пахнущие крахмалом и… домом.

Я замерла. Потом, медленно, будто боялась спугнуть мираж, подошла, босиком.

Пальцы вытянулись, коснулись кожи снаряда. Прохладной, плотной, чуть пахнущей новизной и… жизнью. Не здешней, пахнущей воском, камнем и властью. А той, моей.

Щёлк. Будто в голове переключили канал.

Исчезли стены, расписанные фресками. Растворился паркет. В ноздри ударил резкий, знакомый коктейль: пыль с матов, терпкий запах льняных бинтов и несмываемый дух пота, въевшийся в стены. В ушах — грохочущая симфония зала: глухие удары по мешкам, ритмичное поскрипывание канатов, сдавленные выдохи, короткие, отрывистые команды тренера: «Ноги! Корпус! Не опускай руку!». Где-то рядом скрипят кроссовки по линолеуму, кто-то отрывисто дышит, отрабатывая комбинацию.

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, — прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. — Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу. В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль о вчерашнем поцелуе, который всё ещё жёг губы, теперь переплелась с этой. Граница между «начальником» и... кем он был там, у двери... окончательно расплылась. Мы больше не просто пленник и тюремщик, телохранитель и работодатель. Мы стали чем-то непонятным, сложным, опасным. И эта проклятая груша в углу была тому самым ярким, кожаным доказательством.

Я развернулась к груше. Приняла стойку. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, со всей силы, вложив в удар всю эту гремучую смесь из смятения, ярости и этой чёртовой, предательской признательности.

БУМ-БУМ-БАМ! Комбинация. Прямой, хук, апперкот.

Снаряд уверенно закачался, отзываясь глухими, ритмичными ударами. И мир – хоть на полшага, хоть на один вдох – встал на место.

Я уже собралась нанести очередной апперкот, всем телом развернувшись для удара, когда дверь в покои открылась без стука. На пороге, как призрак дурного вкуса и железной дисциплины, стояла мадам Орлетта. Две её помощницы замерли сзади, сгрудив в руках пышные охапки ткани.

Мой кулак замер в сантиметре от груши. Дыхание спёрло. Мадам Орлетта окинула меня взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и глубокая, личная печаль. Будто она смотрела не на живого человека, а на испорченный дорогой материал.

— Девушка, – произнесла она, и её голос звучал, как скрежет ножниц по шёлку. — Вы планируете заниматься этим… варварством… в новых сапогах? Или в тех уродливых башмаках, что вам...эээ, подарили? — её взгляд скользнул к императорским сапогам, стоявшим у двери. В её устах слово «башмаки» прозвучало как смертельное оскорбление.

Я опустила руки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь раздражением.

– Я планирую заниматься «варварством» в чём удобно. А что, уже готово?

— Готово, – она кивнула помощнице. Та шагнула вперёд, держа в руках не коробку, а аккуратный свёрток. — На основании снятых ранее мерок. Надеюсь, вы с тех пор не раздались вширь от дворцовых пиршеств.

Я не сдержала ироничной усмешки.

— О, да, просто не могу оторваться от этих пиршеств. Особенно когда на ужин подают «Филигранные лепестки фазана под серебряной росой», а на деле три тончайших ломтика птицы с каплей соуса. Или вот вчера: «Шёлковое облако из воздушных кореньев». Звучит как десерт, а на тарелке пюре. Прямо расплываюсь от такого богатства. Ещё неделя, и мне понадобится новая пара этих штанов. На два размера больше, чтобы влезло всё моё разочарование.

Мадам Орлетта замерла со свёртком в руках. Её взгляд, холодный и исполненный глубочайшего презрения, скользнул по моему лицу, будто я только что назвала фрески в тронном зале мазнёй.

— Тонкость, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенели тысячи невысказанных обид, — Требует соответствующего… воспитания вкуса. «Филигранные лепестки» — это работа шеф-повара, достойная восьми лет ученичества. А «облако» взбивается вручную в течение часа. Но конечно....., — она развернула ткань резким, почти яростным движением и я перестала слушать ее бесполезную болтовню.

Это была не просто одежда.

Это была моя одежда.

Несколько пар штанов из плотной, мягкой материи цвета мокрого камня после дождя. Дублет, простой, без вышивок, но с тщательно усиленными швами на плечах и под мышками — там, где ткань должна выдерживать напряжение, рывок, удар. Рубашки, сорочки... Но глаза цеплялись за главное.

Сапоги.

Высокие, до колена, сшитые из кожи, которая на первый взгляд казалась обычной, но при свете отливала глухим, матовым блеском, будто впитала в себя не один десяток миль. Ни пряжек, ни затейливых стразов, только чистые линии, швы, и идеально плоская подошва.

Я взяла один сапог. Он лежал в руке невесомо, обманчиво легко, будто кроссовок. Кожа под пальцами была тёплой, живой.

— Ого, — вырвалось у меня само собой, шёпотом, полным невольного уважения.

Такого не делали даже в моём мире.

— «Ого» — это оценка для придворных щенков, впервые увидевших зеркало, — холодно отрезала Орлетта. — Мои работы достойны молчания. Но для ваших… нужд, сойдёт и это. Примеряйте. Цвета подбирала утилитарные. Чтобы кровь и уличная грязь не так резали глаз.

Она произнесла это так, будто «кровь и грязь» были моими постоянными спутниками. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Я надела сапоги. Кожа обняла голенище плотно, но без намёка на тесноту. Сделала шаг, другой, присела, резко распрямилась, позволила себе короткий, пробный прыжок на месте. Ничего не жало, не стягивало, не сползало. Только лёгкость и абсолютное послушание. Чувство было такое, будто с ног сняли свинцовые гири, заменив их собственной, второй кожей, прочной, невесомой и готовой к любому движению.

— Ну? — в интонации Орлетты прозвучало не терпение, а вызов. Ожидание промаха.

— Идеально, — выдохнула я, побеждённая совершенством. — Спасибо.

Она фыркнула, коротко, презрительно, будто я произнесла непристойность.

— Благодарности адресуйте Его Величеству. Мне они ни к чему. Я делаю своё дело. А своё дело я сделаю так, чтобы даже на ваших… упражнениях, вы не походили на конюха, наряженного для маскарада. Хотя, — её взгляд, острый как булавка, уколол мою потную майку и штаны, — Задача, признаюсь, не из простых.

Кивнув не мне, а завершённой работе, она развернулась и выплыла прочь, уводя за собой шуршащий шлейф помощниц. Комната снова наполнилась тишиной и запахом новой кожи.

Вызов, кстати, я приняла. Мгновенно. Не тратя время на восхищение. Скинула потную одежду, в два движения облачилась в новую, штаны легли как влитые, дублет обнял плечи без намёка на стеснение. Сапоги… Боги, эти сапоги. В них хотелось идти. Сразу, быстро, куда угодно.

Завтрак, поданный с обычной помпезностью, я уничтожила с неприличной скоростью. «Небесные ягоды, орошённые росой» оказались черникой. «Хрустящие лепестки зари» — тонкими вафлями. Запила всё крепким, горьким чаем, даже не разбирая вкусов. Еда была топливом. А у меня сегодня был запланирован полёт.

Дорога до сада в этот раз прошла на удивление гладко. Может, гвардейцы на постах уже запомнили моё лицо — или им передали новый, более почтительный приказ. Их взгляды скользили по мне, задерживаясь на непривычно практичном дублете и сапогах, но ни один рот не открылся, чтобы сказать «не положено» или «туда нельзя». Никто даже не пробормотал что-то про внезапный карантин в саду из-за нашествия ядовитых солнечных зайцев или про срочную реконструкцию неба, вообщем прогресс налицо.

Я шла быстрым, чётким шагом, чувствуя, как новая подошва мягко и уверенно отталкивается от каменных плит. Коридор делал последний, знакомый поворот, сужаясь перед высокой аркой, ведущей наружу. Камень под ногами сменился утрамбованной землёй тропинки. И вот он — сад.

Утренний свет, ещё косой и резкий, резал глаза после полумрака замка. Воздух — не спёртый, пахнущий воском и камнем, а живой, сырой, с горьковатой ноткой опавших листьев и сладковатым дыханием каких-то незнакомых цветов. Тишина здесь была иной — не пустой, а плотной, нарушаемой только далёким, настойчивым шепотом фонтана.

«Вот и место для дуэли, — промелькнула мысль, пока я шла к фонтану, сбрасывая куртку. — Только противник запаздывает. Или это уже часть правил? Сначала выманить на открытое пространство. Оставить одну. Дать накрутить себя тишиной и ожиданием. Потом появиться… как ему заблагорассудится».

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из груди комок странного, щемящего напряжения. Вчерашняя ярость выгорела, оставив после себя горький пепел смущения и эту… назойливую, навязчивую череду вопросов без ответов. Главный из которых висел в воздухе, как невидимая табличка: «КАК СЕБЯ ВЕСТИ?».

Вариант первый: сделать вид, что ничего не было. Прийти, кивнуть, начать тренировку. Сухо, по-деловому. «Доброе утро, ваше величество. Сегодня отрабатываем контрудары. Вчерашний инцидент считаем учебным. Претензий не имею».Свести всё к абсурду. К шутке. Но в этом была слабость. Это значило бы отступить. Признать, что тот поцелуй был просто «инцидентом». Ошибкой.... Но он не был ошибкой. Он был вызовом. А на вызов принято отвечать, а не делать вид, что его не слышно.

Вариант второй: напасть первой. При встрече заявить что-то вроде: «Надеюсь, ты выучил урок. Больше без приглашения не лезь».Но это… слишком лично. Слишком по-девичьи. Слишком похоже на то, что он попал в цель и я теперь хожу, держась за щёку, как новичок после первого пропущенного хука. А я не ранена. Я… заряжена. До предела. Как пружина, которую сжали до упора и отпустили. И он это знает. Играть в обиду — проигрышная позиция.

«Значит, остаётся третий вариант, — решила я, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как новые перчатки мягко облегают пальцы. — Играть его же оружием. Холодом. Расчётом. Смотреть на него не как на мужчину, который вчера чуть не раздавил меня у двери, а как на тренировочный снаряд. Сложный, опасный, но всего лишь снаряд. Не позволять дрогнуть голосу. Не отводить взгляд. И если он снова попытается перейти грань…»

Мысль оборвалась. «Если он снова попытается… что?» Что я сделаю? Оттолкну? Дам в челюсть? Или… В груди что-то ёкнуло, предательски и глупо.

Именно в этот момент, когда я уже собралась сделать первый разминочный удар по воздуху, чтобы прогнать эти дурацкие, бесконечные мысли, сзади раздался звук. Не шаг. Скорее, легкий, почти неощутимый сдвиг, будто камень под чьей-то подошвой чуть дрогнул и замер.

Я обернулась не сразу. Заставила себя закончить движение, плавный, контролируемый удар в пустоту, будто противник уже стоит передо мной, будто это его солнечное сплетение принимает на себя всю сконцентрированную силу моего замешательства. Только потом, с чувством выполненного долга перед самой собой, словно доказав, что он не заставил меня дернуться, не выбил из ритма, медленно опуская руку, развернулась на каблуке нового сапога.

Кожа мягко, без единого скрипа, приняла на себя весь вес тела, позволив повернуться с той же беззвучной грацией, с какой появлялся он.

Аррион стоял в трех шагах. Не в парадном, конечно. В тех же простых штанах, в рубашке, закатанной по локти. Утренний свет цеплялся за выпуклости мышц на его предплечьях, играл на старых, едва заметных шрамах — белых черточках, складывались в тайную карту сражений, о которых я не знала ни дат, ни причин. Ткань рубашки туго натягивалась на груди при каждом спокойном вдохе, и эта небрежная, животная мощь в простой одежде была в тысячу раз внушительнее любой позолоченной кирасы.

Руки были скрещены на груди не для защиты — для ожидания. Поза полного, ледяного контроля. Он был точкой отсчета в этом пространстве, нулевым меридианом, от которого велись все координаты. И этот взгляд. Не хищный. Вычисляющий. Так смотрят на сложный, хитроумный механизм, размышляя, какое движение, какое тихое слово станет тем самым точным рычагом, что запустит нужную, предсказуемую реакцию.

И мне вдруг дико, до спазма в горле, захотелось стать для него непредсказуемой. Так, как умела только я.

Дикой картой, выпавшей из колоды. Сломать все его безупречные расчеты не неловким движением, а ослепительной, иррациональной вспышкой, против которой бессильна любая логика.

— Я начал думать, ты передумала, — сказал Аррион. Голос был ровным, без интонации, но в глубине звучала легкая, едва уловимая проволочка. Не упрек. Констатация. И… любопытство?

— Передумать? — я позволила себе короткую, сухую улыбку. — Насчет чего? Насчет битья воздуха? Или насчет твоего урока?

Он слегка склонил голову, точно так же, как вчера, в дверном проеме, оценивая дистанцию, и луч солнца, пробившийся сквозь листву, золотым лезвием скользнул по линии его скулы, задержался на губах, узких, слегка поджатых, образ которых до сих пор жил в моей памяти.

— Насчет того, чтобы прийти сюда. После вчерашнего, — он сделал крошечную паузу,— Многие на твоем месте предпочли бы… избежать.

От его слов не стало холодно. Стало жарко. Будто фитиль где-то внутри чиркнули и подожгли. Господи, как же этот заносчивый индюк обожает выводить меня на эмоции! Точно знает, куда нажать.

— Я не из тех, кто избегает, особенно, когда противник сам назначает место и время, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, ни тени сомнения, никакой игры на нервах. — Бегство — для тех, кто боится проиграть. Да и бежать-то мне некуда, помнишь? Пока ты не исполнишь свою часть сделки и не найдёшь мне портал, мой мир — вот этот сад, эта площадка и ты.

В уголках мужских глаз дрогнуло. Кожа натянулась, высветив лучики морщинок. Почти улыбка. Почти. Или оскал перед броском.

— Противник, — повторил он за мной, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, перекатывая на языке, как глоток дорогого, обжигающего вина. — Интересный выбор термина. А я считал себя твоим работодателем. И… учеником...

«Учеником» он произнес с легчайшей, язвительной интонацией, будто бросая мне перчатку.

Аррион разомкнул руки, движение было плавным, почти невесомым, но воздух словно дрогнул, расходясь кругами. Он сделал шаг. Расстояние между нами сократилось до предела: до той опасной грани, где уже не скрыть ни трепет ресниц, ни пульсацию жилки на шее.

Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал холоднее, чище, будто он принес с собой кусочек высокогорья или глубины ледника. И этот холод странным образом обжигал, заставляя кожу на моих руках покрыться мурашками, а дыхание, замереть где-то в груди.

— Так кто ты сегодня? — спросила я, не отводя глаз, вкладывая в голос всю сталь, на какую была способна, но внутри чувствуя, как что-то предательски ёкает. — Работодатель? Ученик? Или все-таки противник? Выбери роль. А я выберу, как на нее ответить.

Император ответил не сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, сменяясь ледяным, сфокусированным вниманием.

— Сегодня, — произнес он тихо, и в его голосе зазвучала та самая, опасная бархатистость, — Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Если, конечно, твое желание совпадет с моими целями. Начинаем?

Я кивнула, отступив на шаг в боевую стойку. Адреналин, уже знакомый и желанный, заструился по венам.

— Покажи-ка мне контрудар после блока, — скомандовала я, — Тот, что я показывала. Без магии. Только рефлексы.

Аррион занял позицию, его взгляд стал сосредоточенным и острым. Я атаковала первой, резкий, чёткий прямой в корпус. Он парировал предплечьем, движение жёсткое, но техничное, и тут же, как и учила, развернулся в контратаку. Его кулак просвистел в сантиметре от моего виска. Я уклонилась, чувствуя, как ветер от удара шевелит волосы.

— Лучше, — выдохнула я, отскакивая на дистанцию. — Но ты открываешься на левом боку. Дай мне руку.

Он подчинился. Я подошла вплотную. Моя рука легла на его предплечье, поправляя угол, другая коснулась его бедра, указывая на смещение центра тяжести. Под тонкой тканью штанов мышцы были твёрдыми, как камень. Он не дёрнулся, не отстранился. Он позволил мне корректировать его положение, но всё его тело под моими руками было похоже на сжатую пружину.

— Вот так, — прошептала я, и моё дыхание, казалось, смешалось с его. — Теперь попробуй снова.

Мы сцепились в серии быстрых, почти настоящих обменов ударами. Блок, уклон, контратака. Грунт хрустел под сапогами, дыхание стало частым и прерывистым. В его движениях всё ещё читалась ученическая скованность, но теперь в них появилась ярость. Сдержанная, контролируемая, но ярость. Он атаковал не тело, он атаковал мою оборону, мои привычки, пытался взломать мой стиль.

И именно в разгаре этой яростной связки, когда он попытался провести подсечку, а я, поймав его на импульсе, резко развернула его к себе, заломив руку за спину в учебном, но жёстком захвате, он заговорил. Его губы оказались в паре сантиметров от моего уха.

— Кстати, как тебе подарок, кошечка? — его голос, низкий и насыщенный, прозвучал прямо у моего уха, пока я пыталась вывернуть его руку в болевом. — Слышал с утра... весьма оживлённые звуки из твоих покоев.

Мои пальцы сильнее впились в его запястье.

— У меня было желание что-нибудь побить, — выдавила я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как его тело податливо и опасно сдаётся под давлением. — Ты, как назло, был недоступен.

Он внезапно перестал сопротивляться захвату и рванул руку на себя, используя мой же вес и силу против меня. Я не успела среагировать, мир опрокинулся, и в следующее мгновение я сама оказалась прижатой к его груди спиной, его рука уже не в моём захвате, а железным обручем вокруг моей талии.

— Недоступен? — его губы почти коснулись моего уха, голос прозвучал как тёплый, опасный шепот, пока его свободная рука ловила мою, пытающуюся нанести удар. — О, я был очень доступен. Просто ждал, пока ты выпустишь первый пар на что-то менее… хрупкое, чем моя мебель.

От его слов, от этого бархатного, самодовольного тона, во рту отчетливо запахло железом, будто я прикусила собственную губу.

Отлично. Значит, хочешь играть в кошки-мышки? Играем.

— А я как раз предпочитаю хрупкое, — прошипела я, мой голос стал низким и опасным, пока я резко выкручивала запястье, высвобождая его хватку. — Оно громче ломается. — И тут же, не дав опомниться, нанесла короткий, хлёсткий удар ребром ладони по его внутренней части предплечья — по нервному узлу. — Например, чей-то покой. Или чьё-то... самообладание. Слышишь, как трещит?

Я ринулась в атаку. Не учебную. Настоящую. Нужно было сбить спесь с этого напыщенного индюка!

Серия джебов, не в полную силу, но жёстко и чётко, заставляя его отступать и парировать. Хук, который он поймал предплечьем, но тут же низкий удар по рёбрам, который он едва успел заблокировать, крякнув от усилия. Мы двигались по площадке, наш поединок превратился в танец агрессии и контроля, где каждый шаг был вызовом, каждый вздох — пасом.

— Ой, кстати! — бросила я сквозь зубы, пропуская его удар мимо головы и отвечая коротким, жёстким апперкотом в грудь. Аррион крякнул, приняв удар, но не отступил. — Списки придворных тоже оценила. Остроумно.

— Это не была шутка, — он парировал мой следующий удар и резко пошёл вперёд, тесня меня уже не к краю площадки, а к низкому каменному бортику фонтана. Расстояние между нами исчезло. — Это было предложение. Самый безопасный для всех выход для твоего… неукротимого темперамента.

— О, как трогательно! — я язвительно усмехнулась, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был неумолим. Мои пятки упёрлись в камень. — Император заботится о психическом здоровье своего питомца. Выдал игрушку, чтобы не грызла мебель.

В его глазах вспыхнул тот самый, опасный азарт. Он схватил мои запястья, прижав мои руки к его груди. Его дыхание было горячим на моём лице.

— Ты не питомец, Юлия. Ты стихийное бедствие, которое я по глупости впустил в свой дом. Игрушки тут не помогут. Нужны отводные каналы. Груша — один из них.

— А ты — второй? — сорвалось у меня, прежде чем мозг успел оценить всю безрассудность этих слов.

Тишина повисла на долю секунды, густая и звонкая, как лёд перед трещиной. Затем в глазах Арриона вспыхнуло нечто стремительное и хищное. Он медленно, слишком медленно, наклонил голову, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами.

— Канал? — он фыркнул, и в этом звуке слышалась плохо скрываемая насмешка. — Не обманывай себя, Юля. Ты ищешь не канал. Ты ищешь противника. Такого, который не сломается от твоего удара. — он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Я, кажется, уже прошел предварительный отбор. И даже принял ответные меры. Помнишь?

Его слова повисли в пространстве между нашими ртами, горячие и острые. А память, проклятая, беспардонная память, в ответ на них нанесла свой удар быстрее любого апперкота.

Помнишь?

Да я всё помнила.

Жесткие пальцы, впившиеся в мои бёдра, чтобы не дать упасть. Глухой стук собственной спины о дубовую дверь. И его губы, не умоляющие, не спрашивающие. Берущие.

— Помню, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, заряжено, будто перед выходом на ринг. — Отлично помню. Как ты, не справившись с аргументами, перешёл к грубой силе. Очень по-императорски. Прямо учебник дипломатии. — я впилась в него взглядом, собирая всю свою ярость в кулак, зажатый между нашими телами. — Повторишь попытку, и получишь не ответный поцелуй, а вывих челюсти.Понятно, ваше величество?

Глаза Арриона сузились, но в их синеве не было ни страха, ни оскорбления. Был холодный, аналитический азарт алхимика, увидевшего долгожданную реакцию.

— Вывих челюсти…,— медленно, с расстановкой повторил он, и его взгляд скользнул с моего лица на сжатый кулак, будто изучая его потенциал. — Интересная гипотеза. Одно «но». Если бы это было твоей истинной целью…, что остановило тебя вчера? — он приподнял бровь. — У тебя был идеальный момент. Идеальный рычаг. И, судя по силе твоих… дружеских шлепков, — губы его дрогнули в почти улыбке, — Более чем достаточно сил. Но ты этого не сделала. Ты ответила иначе.

Он медленно, демонстративно разжал пальцы, отпуская моё запястье. Но прежде чем я успела одернуть руку, его ладонь плавно скользнула вниз и накрыла мой сжатый кулак, прижатый к его груди. Нежно, почти по-отечески, как бы усмиряя. Этот контраст бесил пуще любого удара.

— Так может, дело не в челюсти, а в том, что тебе понравился мой… метод ведения переговоров? — прошептал Аррион, и его дыхание снова обожгло мою кожу.

Я рванулась, пытаясь вырваться, но он не удерживал. Просто позволил мне отпрыгнуть на полшага, как загнанному зверю, дав пространство, чтобы ещё отчётливее ощущалась клетка его внимания.

— Я… защищалась, — прошептала я, ненавидя дрожь в своём голосе, ненавидя себя за то, что он её услышал.

— Лжёшь, — его другой палец скользнул по линии моей челюсти к подбородку, властно заставляя поднять голову. В его глазах не осталось насмешки, только пронзительная, невыносимая ясность. — Ты не защищалась. Ты вступала в бой. На равных. И потеряла контроль в тот самый момент, когда я его взял. И только потому, что я решил остановиться, это не кончилось твоим полным поражением.

Слова били точнее любого удара. Они задевали ту самую, потайную струну, страх признать, что в какой-то миг я и правда перестала сопротивляться той дикой силе, что исходила от него. Перестала хотеть этого.

— Остановился? — моя рука под его ладонью сжалась ещё сильнее, впиваясь в ткань его рубашки. — Ты сбежал. Испугался, к чему это приведёт.

В его глазах что-то рухнуло. Маска холодного аналитика разбилась вдребезги, и сквозь щели хлынуло то самое, дикое и первобытное, что я видела... вчера, лишь мельком. Он рванулся вперёд, и в следующее мгновение моя спина с глухим стуком встретилась со стволом старого платана на краю площадки.

Воздух вырвался из лёгких. Он был повсюду.., его тело, его руки, упёртые в кору по бокам от моей головы, его взгляд, прожигающий насквозь.

— Испугался? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Я испугался за тебя. Потому что если бы я не остановился вчера, сегодня ты не смогла бы поднять руку. Не для удара. Чтобы попросить воды.

— Не надо было беспокоиться, — я попыталась вывернуться, но это было безнадёжно. — Я крепкая. Выдерживаю больше, чем ты думаешь.

— В этом я не сомневаюсь, — прошипел Аррион, и его губы оказались в сантиметре от моих. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. — Я сомневаюсь в себе. Потому что вчера я хотел не научить тебя уроку. Я хотел стереть. Впечатать в ту дверь так, чтобы ты забыла, как дышать без меня. И это… — он выдохнул, и в выдохе слышалось что-то вроде отвращения, — ... Это непозволительная слабость для императора.

Признание повисло между нами, тяжёлое и жгучее, как расплавленный металл. Оно обжигало сильнее любого оскорбления. И в этом обжигающем свете я вдруг увидела то, что раньше упорно отказывалась замечать.

Он показал свою слабину. Добровольно. Без прикрытия.

Это было не просто признание. Это был провал в его броне. Трещина в ледяной маске.

И вдруг, словно нокаутирующий удар, пришло осознание: мы оба проигрываем в этой игре. Он — теряя контроль над собой, я — растворяясь в собственных чувствах. И в глубине этой трещины мы неожиданно оказались равны: уязвимые, обнажённые, невыносимо близкие — ближе, чем когда‑либо прежде.

И тогда во мне что-то переключилось. Паника, стыд, ярость — всё сплавилось в одно, острое, как бритва, чувство. Не торжество. Нет. Азарт. Чистый и беспощадный. Если это битва на взаимное уничтожение, то я буду биться до конца.

— Какая жалость, — моя свободная рука медленно поднялась и вцепилась в тёмные волосы на его затылке. Я не притягивала его. Я держала. Намеренно удерживая его в той самой дистанции, которую он всегда сам контролировал. Отбирая у него это право. — А я как раз обожаю непозволительные слабости. Особенно в сильных противниках... — я позволила губам растянуться в медленной, вызывающей улыбке, чувствуя, как его тело напряглось в ответ под моими пальцами, будто пружина, готовая сорваться. — Они делают победу… слаще.

Император замер.

Наступила полная, ледяная тишина, нарушаемая только прерывистым стуком нашего дыхания. В его глазах бушевала буря — гнев от потери контроля, шок от дерзости, и под всем этим, тот самый, тёмный и бездонный голод. Я видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче.

И он начал движение.

Медленно, с невероятным усилием, как будто каждую миллисекунду преодолевая невидимое сопротивление, он стал склоняться ко мне. Это не был порыв. Это было решение, принятое всем его существом и исполняемое через силу. Его взгляд приковался к моим губам, и в нём не осталось ничего, кроме этого голода и яростной решимости ему поддаться.

Расстояние сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра.

И наши губы почти, почти коснулись.

Стояла лишь тончайшая, невесомая плёнка воздуха, вибрирующая от общего напряжения. Мир сузился до этой точки возможного соприкосновения, до бешеного стука двух сердец, колотившихся в унисон где-то в горле. Я видела каждую его ресницу, тень от скулы, крошечную ранку в углу рта. Чувствовала жар его кожи, вдыхала тот же воздух.

Он мог сделать это. Я позволила бы. Мы оба этого хотели. В этом не было ни капли сомнения.

И в этот миг, когда тепло его дыхания уже смешалось с моим, он… остановился.

Не отпрянул. Замер. Его тело дрогнуло мелкой, едва заметной дрожью — борьба инстинкта и воли, происходящая прямо у меня на глазах. Я видела, как мышцы на его шее напряглись до предела, как веки дрогнули.

А потом он отступил. Резко. Будто ошпаренный. Одним рывком разорвав эту невыносимую, сладкую пустоту между нами.

Он сделал шаг назад, потом ещё один, и его лицо застыло в ледяной маске, но дыхание срывалось с губ прерывисто и шумно. Он снова не перешёл грань. Снова отступил первым. Но на этот раз я видела, какой ценой. Видела, как он буквально вырвал себя из этого момента силой воли.

— Завтра бал, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто через стиснутые зубы. — В честь южных послов. Ты будешь там. Орлетта подготовит тебе… соответствующий наряд.

Бал. После всего этого. Это было так нелепо, что я чуть не фыркнула, но в горле стоял ком.

— Платье? — вырвалось у меня хрипло. — Ты серьёзно? После… всего этого?

— Платье, — он прошипел, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь, пепел от только что задутой бури. — В котором ты сможешь дышать, двигаться и, если твой «неукротимый темперамент» возьмёт верх, дать по зубам, не опозорив меня перед всей империей. Это не предложение. Это приказ. Телохранитель.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, его плечи были неестественно напряжены, будто он нёс невидимый, тяжкий груз.

А я ..., я осталась стоять у дерева.

Воздух, который секунду назад был густым от его дыхания, теперь резал лёгкие ледяной бритвой. Кожа пылала. Губы — тоже. И это бесило больше всего.

Индюк. Тщеславный, напыщенный индюк.

Я заставила губы скривиться в привычную презрительную гримасу. Сделала шаг от дерева, потом ещё один. Ноги слушались. Тело было лёгким, послушным в новых сапогах. Всё в порядке. Всё под контролем.

Только вот этот внутренний трепет, эта мелкая, позорная дрожь где-то под рёбрами, это была не ярость. Это был стыд.

Потому что пока он уходил, я лгала себе. Мысленно кричала «трус», а на деле — считала сантиметры, которые он преодолел. Видела, как мышцы на его шее вздулись от напряжения, когда он останавливал себя. Это был не уход. Это было насилие. Над собой. Или надо мной?

И самое поганое, самое отвратительное — я понимала, что в этот раз он был прав. Если бы он поцеловал меня сейчас, здесь, у этого дерева, всё было бы кончено. Никакой войны. Никакой игры. Только этот голод, который сожрёт всё дотла, включая мои шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что играл в более долгую игру. А я... я уже готова была сдаться на втором ходу.

Я медленно разжала кулак. Ладонь была влажной.

Хотела ли я этого поцелуя?

Да. Чёрт возьми, да. Не с первой секунды. Сначала был только вызов, азарт, желание доказать, что я не отступлю. А потом... потом этот тёмный, бездонный голод в его глазах стал моим. Он был не просто его. Он был нашим. Общим. И в нём не было ни власти, ни подчинения. Было что-то куда более простое и страшное. Желание. Чистое, как удар кулаком в челюсть. И от этого я не испугалась. Я обрадовалась. Вот в чём был мой главный промах.

Он отступил. А я стояла и чувствовала не победу, а поражение. Потому что он снова всё посчитал. Снова оказался сильнее. Не физически. А тем, что смог остановиться, когда я уже — нет.

Я сделала шаг от дерева. Ноги слушались, но ступни в идеальных сапогах вдруг стали тяжёлыми, будто прилипли к земле. Пришлось сознательным усилием оторвать пятку, перенести вес. Как после нокаута, когда мир уже не плывёт, но координация измена. Это бесило пуще всего, что моё тело, всегда такое послушное, выдавало меня этим микроскопическим запозданием движений.

«Ну что ж, — подумала я, глядя на пустую аллею, где только что растворился его силуэт. — Бал так бал».

После тренировки с императором я вернулась в свои покои с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Эмоции бушевали кашей: остаточная ярость, стыд, досада и какая-то дурацкая, щемящая пустота под рёбрами. Ну и, конечно, я была липкой и потной как булочка в парной.

Первым делом — в душ. Если в этом замке и было что-то гениальное, кроме отопления, так это водопровод. Минут десять я просто стояла под почти обжигающими струями, смывая с себя напряжение, запах чужого сада и призрачное ощущение его дыхания на своей коже.

Обернувшись в огромное, мягкое полотенце (боги, как же я обожала эти полотенца, размером с парус и пушистые, как облако), я с чувством выполненного долга завалилась в кресло у камина. Огонь уже потрескивал, отгоняя вечную сырость камня. Тело было чисто, а в голове цех по переработке ментального мусора на полную мощность.

«Лиии-ра! Принеси что-нибудь съедобное, пожалуйста! Без лепестков и росы!» — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не как у приговорённой.

Девушка появилась мгновенно, будто ждала за дверью, с подносом в руках. На нём дымилась глубокая миска, от которой пахло так, что слюнки потекли — настоящей тушёнкой, с крупными кусками мяса, кореньями и пучком зелени. Рядом лежал ломоть ещё тёплого ржаного хлеба с хрустящей, почти карамельной корочкой, и кувшин с чем-то, похожим на брусничный морс.

— Вот, госпожа, — сказала она, ставя поднос на низкий столик. — Повар говорит, это «Простое рагу северных окраин». Но оно хорошее. Сытное.

— Вот это дело! — с искренним облегчением выдохнула я, набрасываясь на еду, —Скажи тому, кто это сварганил, что он спас мне день.

Первая ложка обожгла язык, но это был божественный, простой вкус реальности. Не изыск, а топливо. То, что нужно. Я съела половину миски почти не дыша, и лишь когда внутри растаял тяжёлый холодок после утренней стычки, отодвинула поднос. Сытная тяжесть в желудке заземлила, вернула чёткость мыслям. И первой мыслью, вынырнувшей из тумана сытости, был он. Этот идиотский бал.

— Ладно, — вздохнула я, облокачиваясь на спинку кресла. — Садись, Лира, и выкладывай всё про этот проклятый бал. От и до. От крахмала в их воротничках до фасона туфель. От того, какого цвета носки у послов, до того, под какую мелодию здесь принято падать в обморок от восторга. В общем, весь этот придворный маскарад.

Лира, почти привыкшая к моим выходкам за эти дни, осторожно присела на краешек табурета. Её глаза, большие и пугливые, светились готовностью помочь, смешанной с ужасом перед темой.

— О, госпожа, бал... это очень серьёзно! — начала она, заламывая пальцы. — Прибывают послы от Четырёх Коронованных Скал Южного архипелага. Это... особенные люди.

Я сгребла в рот ещё ложку рагу и жестом приказала продолжать.

— «Особенные» — это ничего не значит, — проговорила я, прожевывая, — Раскладывай по пунктам. Какие скалы? Почему короны? И почему четыре?

Лира оживилась, привстала на табурете, и её руки сами собой стали делать точные, объясняющие жесты, будто она водят указкой по невидимой карте. Она вошла в роль не просто рассказчицы, а самого что ни на есть дотошного учёного хрониста.

— Ну, во-первых, это не совсем скалы, это острова, — поправила она с важным видом. — Но очень высокие и скалистые. У каждого острова — свой Правитель, свой уклад. Остров Альвастр добывает самоцветы в глубинах гор. Там даже воздух, говорят, блестит от пыли. Остров Киари разводит птиц келебри, тех самых, с переливчатыми перьями. Их перья дороже золота на вес. Третий, Веланд, славится мореходами и пряностями. А четвёртый, самый таинственный — Илион. Остров Молчаливых. Их жрецы... они не такие, как все. Говорят, они помнят всё, что когда-либо было сказано под их небом, и могут читать прошлое по камням. Их боятся. И уважают.

— Значит, будет целый калейдоскоп: блестящий, переливчатый, пахнущий корицей и загадочный. Поняла, — я отломила кусок хлеба. Он оказался плотным, с хрустящей корочкой, идеально подходил, чтобы макать в соус. — А что им от нас нужно? Зачем приехали?

Лира понизила голос до конспиративного шёпота, хотя мы были одни:

— Говорят, хотят продлить Договор о Чистых Водах. У них там с морем проблемы, какие-то тенистые медузы отравляют промысловые зоны. Они выделяют особый фермент, который вступает в реакцию с солями в морской воде, создавая стойкую муть, непригодную для жизни. Эта муть забивает жабры рыб и накапливается в организмах, а для келебри, чьи краски зависят от кристально чистой воды, это равносильно яду. Но дело даже не только в птицах! Эта муть губит и плантации особых водорослей для красок Веланда, и портит воду для шлифовки самоцветов Альвастра. Чистая вода для них — как воздух для нас. Без неё вся их жизнь и торговля дадут трещину. Поэтому они будут кланяться ниже травы... Но и наблюдать за каждым нашим шагом. Малейшая оплошность... — она сделала многозначительную паузу.

— ...и ледники наши внезапно окажутся «недостаточно чистыми с дипломатической точки зрения». Поняла, — я отпила морса. Кисло-сладкий, бодрящий. — Ладно, хватит про их воду. Переходим к моей проблеме. Танцы.

Глаза Лиры загорелись.

— О, танцы! Это целая наука! Первый танец — «Павана Рассвета». Медленная, величественная. Шаг — пауза. Ещё шаг — поклон головой. Двигаться нужно плавно, как лебедь по воде. Это танец-приветствие. Его открывает император с самой высокородной дамой. Но..., — она замялась, покусывая губу.

— Но я — не высокородная дама, а приставучий телохранитель. Значит, наблюдаю. Отлично, люблю наблюдать.

— Не совсем! — Лира вдруг оживилась. — Есть нюанс! Если император не женат, а среди гостей нет женщины выше рангом..., он может открыть бал с кем-то из свиты. В знак особого доверия.

Я перестала жевать. Ложка замерла на полпути ко рту.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что есть шанс, что мне придётся с ним это... плыть, как лебедь? Первой? На глазах у всех этих переливчатых послов?

Лира кивнула с таким видом, словно сообщала о возможности внезапного обледенения.

— Это был бы очень сильный жест. Показать, что его личный защитник — под рукой. В прямом смысле. Но это риск. Огромный риск. Один неверный шаг...

— ...и мы все умрём от позора, а медузы захватят океан. Чудесно. — я отложила ложку, аппетит немного пропал. — Ладно, допустим, пронесёт. Дальше что?

— Потом идёт «Вирелей Ветров»! — Лира просияла, переключаясь на более приятную тему. — Это уже веселее! Несколько кругов, смена партнёров, лёгкие поклоны. Там главное, не запутаться, кому ты кланяешься и чью руку принимаешь. Мужчина должен предложить руку ладонью вверх, дама — легко коснуться кончиками пальцев. Никаких крепких хватаний!

— О боже, — прошептала я. — У меня рефлекс, если кто-то резко протягивает ко мне руку, я хватаю за запястье и делаю бросок. Придётся связать свои руки за спиной....

— Госпожа! — Лира аж подпрыгнула, в её глазах мелькнул неподдельный ужас. — Этого нельзя! Представьте скандал! Нет, руки должны быть свободны... но... но очень сдержанны. — она вздохнула, увидев мою ухмылку, и, поняв, что я её дразню, немного расслабилась. — Впрочем, если всё пойдёт хорошо, вам может и понравиться. А в самом конце, если переговоры идут отлично, танцуют «Гальярду Радости»! Вот это танец! Быстро, с подскоками, притоптываниями! Его все обожают! Даже самые важные лорды тогда забывают про чопорность!

— Подскоками, — мрачно повторила я. Мозг услужливо нарисовал картинку: Аррион в парадном камзоле, с каменным лицом исполняющий лёгкий антраша. Картинка была настолько сюрреалистичной, что я фыркнула. — Нет, этого я, пожалуй, не переживу. Умру на месте от смеха. А что с разговорами? О чём с ними можно болтать, кроме погоды и чистоты воды?

Лира снова стала серьёзной.

— Темы осторожно! — она зашептала так, будто вокруг уже стояли шпионы. — Можно восхищаться их нарядами (но не спрашивать цену!), можно расспрашивать о долгом пути (но не о штормах и потерях!), можно говорить о красоте их земель (но не о политике соседних островов!). Главное — избегать всего, что связано с магией, с Зареком...

Я слушала, мысленно переводя на свой язык. «Не спрашивай цену» — значило «не спроси: «Эй, а этот блестящий хлам на тебе не тяжеловат?». «Не про штормы» — значило «не интересоваться, сколько матросов сдохло, пока ты тут в перьях щеголяешь». А «красота земель» без политики... Боже, да я и не знала, как красиво описать кучу камней в океане! «У вас тут... э-э-э... очень симметричные скалы»?

— ...с внутренними распрями при дворе, — продолжала Лира. — И ни в коем случае не называть дела Империи «скучными» или «запутанными».

Отлично. Значит, если меня спросят, как мне здешние порядки, я должна солгать и сказать «очаровательно-интригующие», а не «да это же цирк уродов, где на ужин подают воздушные коренья, а на завтрак — приказы»!

— Идеально, — с мрачным сарказмом протянула я. — Значит, весь вечер я буду сидеть с лицом заинтересованной дуры, кивать и думать о груше в моей комнате. Супер. А что насчёт платья? Орлетта, я так понимаю, уже точит ножницы и морально готовится к худшему?

— Мадам Орлетта... она в священном трепете, — сказала Лира с благоговейным ужасом. — Она изучала узоры перьев келебри через увеличительное стекло! Говорят, она придумала ткань, которая меняет оттенок при движении, от серебристо-северного до лёгкого зелёного намёка, как вспышка на шее птицы. Но это секрет! И... и она настаивает на корсете.

Я застонала.

— Нет. Только не корсет. Я в нём дышать не буду, не то что двигаться.

— Но госпожа, без корсета — неприлично! Силуэт должен быть... ясным. — Лира покраснела. — Мадам говорила, что сделает его «щадящим». С гибкими пластинами. И... она вшила в шов потайной кармашек.

Я насторожилась.

— Для чего?

— Ну... — Лира заёрзала. — На случай, если вам понадобится спрятать что-то плоское. Записку. Или... лезвие.

Мы смотрели друг на друга. В её глазах читался ужас перед этой мыслью, в моих растущее уважение к Орлетте. Женщина понимала суть моей работы.

— Ладно, — сдалась я. — Пусть шьёт. Но если я хоть раз почувствую, что ребро трещит, я разорву это произведение искусства голыми руками. Или придушу им кого-нибудь из послов для наглядности. А что насчёт оружия? Я же телохранитель. Не придут же они в броне, а я — с одним только корсетом и лезвием в потайном кармане?

— О! — Лира всплеснула руками, вспомнив. — Это самый тонкий момент! Придворным дамам на балу носить видимое оружие — моветон. Но для вас, как для телохранителя... вероятно, сделают исключение. Возможно, изящный кинжал. Или ... — она задумалась. — Могут предложить церемониальные доспехи. Лёгкие, парадные. Для виду.

— Доспехи? — я насторожилась, отодвигая пустую миску. — Какие ещё доспехи?

Именно в этот момент в дверь постучали. Хотя нет, не постучали — возвестили. Тяжело, мерно, с такой металлической интонацией, будто за дверью стоял не человек, а ходячая крепость, вежливо просящая впустить.

Лира встрепенулась.

— Э-э-э... войдите? — неуверенно сказала она, глядя на меня.

Но дверь уже открылась. Без моего разрешения. В проёме стояли два гвардейца в полном облачении Виктора, не дворцовой стражи, а именно его личная охрана, с теми самыми угрюмыми мордами на нагрудниках. Их взгляды скользнули по мне, сидящей в кресле в одном полотенце, по Лире, и прозрачно выразили полное отсутствие интереса к нашим персонам. Без единого слова они внесли... ящик.

Железный, массивный, с мрачной гравировкой в виде переплетённых цепей и стонущих лиц. Они поставили этот саркофаг посреди комнаты с таким видом, будто только что обезвредили мину сомнительной надёжности, развернулись и так же молча вышли, хлопнув дверью.

— Что это было? — прошептала Лира, вжавшись в стену. — Они... они даже не спросили разрешения войти!

— Это, дорогая, называется «наглость, сдобренная презрением», — процедила я, чувствуя, как по спине пробегают знакомые мурашки ярости. — Виктор шлёт привет.

Я подошла к ящику. Небрежно брошенная крышка поддалась без усилий, одним резким движением я опрокинула её прочь. Железо грохнулось об пол с таким треском, что закачались хрустальные подвески люстры.

Внутри… лежало ОНО. Ответ на мой вопрос о доспехах, если коротко… нет, коротко тут не получится. Нужен развёрнутый отчёт с привлечением свидетелей.

Это был памятник чьей-то больной фантазии, возведённый на фундаменте откровенной издевки. Позолота, тусклая и пошлая, уже слезала на углах, обнажая дешёвую сталь. Завитушки, от которых рябило в глазах, образовывали загадочные узоры, в которых при желании можно было разглядеть неприличные символы. Шипы торчали там, где их быть не должно, на внутренней стороне наручей и под мышками, явно рассчитанные на то, чтобы калечить владельца при первом же движении.

И повсюду свирепые рожи геральдических тварей, которые, казалось, корчились от стыда за своё уродство и за то, куда их прикрепили. Нагрудник напоминал дверцу сейфа, украшенную барельефом, который следовало назвать «Единорог, попавший в механическую мясорубку». К нему прилагались наручи, каждый из которых весил как гиря, с шипами, направленными не к врагу, а к моим собственным запястьям — гениальное инженерное решение.

Но венец творения — это был шлем. Цельный, в виде головы грифона с идиотски оскаленной пастью, из которой торчал сломанный клык. Глазницы — две узкие щели. Обзор — ноль. И, как вишенка на торте из дерьма, наплечник. Не наплечник, а целая архитектурная форма. Размером с таз. И на нём, будто бы невзначай, красовалась крошечная, но детализированная крепостная башня. С флажком, который при малейшем движении должен был жалобно болтаться.

Я онемела. Лира ахнула, прикрыв рот ладонью.

На самом верху этого великолепия лежала записка. Лаконичная, выдержанная в духе сухих военных рапортов, с фирменной печатью Виктора:

«В соответствии со статусом личного телохранителя Императора. Для должного вида и внушения трепета послам. Командор Виктор.»

Тишина повисла густая, как кисель. Я обошла ящик кругом, как дикое животное вокруг непонятной добычи. Но внутри бушевала не растерянность. Это была предельная, концентрированная ярость, достигшая такой плотности, что стала холодной и методичной.

Передо мной лежала не просто пакость. Лежал воплощённый абсурд. Физическое доказательство того, что правила этого мира могут не просто отличаться от моих, они могут быть намеренно извращены, чтобы сломать любую логику. И ярость уступила место другому чувству, острой, почти научной необходимости проверить.

Мне дико, до спазма в горле, захотелось примерить это безобразие.

«Прислали таки рабочую экипировку? — пронеслось в голове со свинцовой ясностью. — По форме — да. По статусу — положено. Прекрасно. Значит, я, как ответственный сотрудник, обязана проверить её на соответствие техзаданию. На подвижность, обзор и пригодность для отражения атак. Составлю подробный акт о списании. И приложу к нему свидетелей».

Это был последний, абсолютный тест на адекватность реальности. Если этот мир настолько сошёл с катушек, что этосчитается доспехом, то мне нужно было это ощутить. На своей шкуре. Прочувствовать вес каждой нелепой детали, невозможность движения, тупую враждебность этой конструкции к человеческому телу. Мне нужно было доказать себе, что я не схожу с ума. Что безумие — снаружи, в этом ящике. И лучший способ доказать — стать этим безумием на десять минут, чтобы затем сбросить его с себя и сохранить рассудок.

Это был эксперимент. Жестокий, но необходимый.

— Помоги, — бросила я Лире, вытаскивая шлем, который весил как гиря. — Нам нужно собрать данные для отчёта.

Мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, извлекли из ящика нагрудник. Это была отдельная битва. Он был настолько тяжёлым и неудобным, что мы с Лирой, как два медвежонка с мёдом, едва не рухнули вместе с ним на пол.

Азарт и ярость, кипевшие во мне, заглушили голос здравого смысла. Я залезла в эту позолоченную ловушку, не думая о том, что на мне нет ничего, кроме банного полотенца. Холодный металл мгновенно прилип к коже. Лира, дрожащими руками, пыталась застегнуть ремни сзади, но они то не сходились, то с щелчком защёлкивались на чём-то мягком.

— Госпожа, он не... Ой! Я, кажется, прищемила...

— Неважно. Это теперь спецодежда. Экспериментальная. Дай сюда эту... башню.

Мы водрузили наплечник. Это была отдельная операция. Лира, стоя на цыпочках, едва могла поднять эту архитектурную нелепость. Когда мы наконец закинули её мне на плечо, раздался глухой лязг, и я от неожиданности присела на полкорточины.

Наплечник не просто перевесил меня на один бок, он тянул вниз, как якорь. Башенный флажок предательски дёрнулся и защекотал мне щёку. Затем я нацепила наручи. Металл сомкнулся, сковав движения, локти стали сгибаться с трудом, словно под тяжестью судьбы.

И, наконец, апофеоз.

Я водрузила шлем-грифона себе на голову. Мир сузился до двух узких щелей. В них я видела ровно две вещи: прямо перед носом — тускло поблёскивающую пасть монстра и небольшой отрезок каменной кладки у своих ног. Повернуть голову было физически невозможно. Дышать можно было только ртом, и внутри пахло старым маслом, пылью и немой, вопиющей глупостью.

— Прекрасно, — прозвучал мой голос, гулко и глухо отражаясь от металлических стенок, будто из глубокого колодца. — Системы жизнеобеспечения работают. Обзор тактический, ограниченный. Баланс нарушен, подвижность нулевая. Идеально для ближнего боя, особенно если враг будет атаковать строго прямо и не выше колена. Полная боевая готовность.

Я попыталась сделать шаг, но, забыв про крен от башни, чуть не рухнула на бок, вовремя ухватившись за спинку кресла. В зеркале отражалось нечто неописуемое. Я походила на игрушечную крепость, которую пнул разгневанный великан, а потом попытались собрать в темноте, используя детали от трёх разных конструкторов. Полотенце из-под нагрудника предательски выглядывало, флажок на башне жалобно дрожал, а из шлема торчали взъерошенные пряди моих волос.

Лиру начало трясти от смеха, смешанного с ужасом. Она прижала кулаки ко рту, но её плечи дёргались.

— Вы выглядите... как... как осаждённая цитадель! В одном лице! И, кажется, цитадель проигрывает... сама себе! Куда вы в этом? Снимите, я умоляю!

Я повернулась к ней всем корпусом, скрипя и лязгая, как разваливающийся механизм. И тут меня осенило. Идеальная, кристально ясная, блестящая идея. Ярость и исследовательский азарт улетучились, сменившись леденящей, хищной решимостью.

— Знаешь что, Лира? — сказала я, и мой голос, пробиваясь сквозь металл, зазвучал глухо и зловеще, как предсмертный хрип механического дракона. — Ты права. В этом нельзя идти. В этом можно только явиться. Командор Виктор прав — это внушает трепет. Такой трепет, что я просто обязана лично продемонстрировать это достижение военной мысли Его Величеству. Чтобы он мог воочию оценить заботу своего верного командора о моём имидже и боевой эффективности. Ты не знаешь, где сейчас император?

Лира, всё ещё давящая смех, удивлённо моргнула.

— В это время он обычно проводит совещание в Малом тронном зале с советниками!

— Отлично, — прошипела я из пасти грифона. — Значит, сюрприз будет полным.

Я не стала ничего снимать. Каждый шаг давался с боем. Наплечник-башня тянул вниз, словно на плече у меня сидел нахальный гном и издевательски болтал ногами. Наручи натирали запястья, превращая руки в бесполезные рычаги. А шлем... Боги, этот шлем! В нём было душно, пахло ржавчиной и пылью затхлых амбиций, и чтобы увидеть хоть что-то кроме пола, приходилось нагибаться всем корпусом, что тут же вызывало протестующий скрежет всех остальных частей этого позолоченного ада. Но это был мой ад. И я несла его, как живое, неоспоримое доказательство.

Мысль о том, как сейчас расширятся глаза Арриона, когда я ввалюсь в его зал в таком виде, грела куда лучше любой шубы. Он видел меня злой. Видел дерзкой. Даже видел... ну, в минуты слабости. Но таким шедевром идиотизма на двух ногах — никогда. Это был мой личный, эксклюзивный троллинг высшей пробы. А Виктору я так и вовсю покажу, в каком пруду его раки собираются провести ближайшую зиму. В самом глубоком и илистом.

Во всём своём ужасающем величии, я вышла в коридор. Мои тапочки шлёпали по мрамору, а я, стараясь идти прямо, что было сложно с креном от башни и нулевым обзором.

Путь мой был триумфальным шествием абсурда.

Гвардейцы у моих дверей остолбенели. Их глаза округлились. Один из них невольно шагнул в сторону, наткнувшись на стену.

— Освободите проход для мобильного укрепрайона, — пробурчала я из-под шлема, проходя мимо.

Я шла, ориентируясь в основном по памяти и по звукам. Но слухи о моем величие распространялись стремительнее, чем я могла идти.

К тому времени, как я, шаркая, миновала второй поворот, в коридорах уже стояла мёртвая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами, внезапными приступами кашля (явно сдерживаемого смеха) и лёгким дребезжанием посуды на подносах у замерших слуг. Я чувствовала на себе десятки взглядов, но видела только свои тапочки и чьи-то стремительно отдергивающиеся ноги. Один молодой паж, не успев посторониться, мягко бухнулся мне в нагрудник со всего размаха и откатился, тихо аханя.

— Берегись крепостных стен, — философски заметила я, продолжая путь.

Кто-то из чиновников, высунувшись из двери, обронил: «Святые небеса...», и дверь тут же тихо прикрылась. Где-то впереди я услышала сдавленный шёпот: «Она идёт в Малый зал... Боже, она идёт в Малый зал!» — и звук быстрых, удаляющихся шагов. Очевидно, кто-то побежал предупреждать. Пусть бегут. Чем больше свидетелей, тем слаще будет финал.

Наконец, нащупав негнущейся рукой в наручи массивный косяк, я поняла, что цель близка. Перед дверями в Малый зал стояли уже не простые стражи, а двое из личной гвардии Арриона. Их выдержка была на порядок выше. При виде моего величия они лишь слегка напряглись, и их взгляды, скользнув по башне на моём плече, застыли где-то на уровне моих ушей, то есть на шее грифона.

В их глазах читалась не просто растерянность, а глубокая профессиональная озадаченность. Очевидно, в уставе не было статьи о том, как поступать с телохранителем, превратившимся в осадное орудие.

Я не стала с ними церемониться. Приноровилась, прицелилась и, не снимая шлема, с размаху толкнула резную дверь ногой в тапочке.

Она с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Виктор побледнел. Не просто побледнел, его лицо приобрело цвет грязного мела, землистой золы. Губы беззвучно зашевелились, пытаясь что-то сформулировать, выковать оправдание из воздуха. Его рука дёрнулась, и свиток, который он держал, с сухим, стыдливым шуршанием скатился на пол, разворачиваясь по пути, как язык немого укора.

Граф Орвин лишь прищурился, будто пытался разглядеть в этом зрелище скрытый политический смысл, многоходовку, трюк. Его мозг, вышколенный полувеком интриг, лихорадочно работал, но натыкался на пустоту чистого абсурда. Леди Элинор замерла с каменным лицом, но её пальцы, белые от напряжения, судорожно впились в резной край стола, для неё, верховной жрицы этикета, это было не просто кошмаром. Это было святотатством. Лорд Каэль же, напротив, резко дёрнул головой, его глаза широко распахнулись, в них мелькнула дикая, паническая искра смеха. Он, кажется, перестал дышать, сжал губы и внутренне съёжился, чтобы не выдать себя неуместным фырканьем.

В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь моим тяжёлым, сдавленным дыханием внутри шлема и тихим скрипом кожи наручей, я сделала два неуверенных, шаркающих шага вперёд. Громко шлёпая тапочками по мрамору. Башня на плече угрожающе накренилась, её флажок жалобно задёргался.

Внутри у меня всё пело победный, истеричный марш. «Ну что, Виктор? Получи, фашист, гранату! Получил свой трепет? Адский, да?» Мысленно я уже танцевала на развалинах его карьеры, но снаружи нужно было сохранить лицо. Серьёзное, озабоченное государственной важностью вопроса лицо. Сложнее всего было не заржать, глядя на его позу, будто он проглотил ёжика. Колючего. И живого.

Затем, с церемонным, почтительным видом, насколько это позволяли негнущиеся, закованные в железо руки, я сняла шлем-грифона с головы.

Это был отдельный квест. Руки в наручах гнулись, как у тростникового человечка. Пальцы, закованные в металлические перчатки, скользили по гладкой стали. Шлем, будто чувствуя мое напряжение, зацепился обломанным клыком за прядь волос. Я дёрнула. Шлем дёрнулся в ответ, увлекая за собой голову.

«Ах ты, тварь позорная!» — мысленно выругалась я, упираясь подбородком в холодный металл и совершая челюстью движение, словно пытаюсь отгрызть собственную шевелюру. Раздался неприличный, сочный звук отрыва. Наконец, с глухим хлюпающим «чпоком», словно из грязи вытащили пробку, шлем поддался. Прядь волос торчала из его пасти, как жалкие остатки трапезы. Мир снова обрёл периферию, залитую слепящим светом канделябров.

Я возложила шлем прямо в центр стола, с размаху, поверх стратегической карты с пометками, между флягой с вином и кубком императора. Шлем улёгся с тяжёлым, значительным, властным БУМом, заставив подпрыгнуть несколько деревянных значков и звонко лязгнуть лежащий рядом кинжал. Из его глазниц на пергамент медленно выползла моя вырванная прядь.

Я выпрямилась, почувствовав, как холодный воздух касается мокрой от пота кожи головы. Поправила наплечник-башню (от чего чуть не завалилась набок, едва удержав равновесие, и флажок отчаянно затрепетал, будто сигналя: «SOS! Меня везут на каторгу!») и, глядя прямо в остекленевшие, выцветшие от ужаса глаза Виктора, сладко и членораздельно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, произнесла:

— Ваше Императорское Величество. Личный телохранитель Юлия явилась для инспекции выданного казённого обмундирования модели «Позорный Грифон», образца «Ходячая Цитадель».

Я сделала паузу, давая гробовой тишине в зале стать ещё гуще.

— В процессе испытаний выявлены конструктивные недостатки: ограниченный обзор, смещённый центр тяжести, травмоопасные элементы, направленные на носящего. Тактическая ценность признана отрицательной.

Я видела, как у Виктора дёрнулась щека.

— Предварительный вердикт: саботаж со стороны поставщика. Жду дальнейших указаний.

И заключительный аккорд, произнесённый с той же мёртвой, рапортующей серьёзностью:

— Также прошу предоставить ведро воды. Для демонстрации основного принципа действия наплечника-водосточной трубы.

Тишина, наступившая после этих слов, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, ватная субстанция, в которой утонули даже отзвуки моего голоса. Воздух перестал двигаться.

Все взгляды, как по мановению невидимой палочки, приклеились к Арриону.

Император сидел неподвижно. Его пальцы, сложенные шпилем перед лицом, были белыми в суставах. Под этой маской непроницаемого льда чувствовалось сейсмическое напряжение взорвавшегося терпения. Теперь его взгляд был прикован к шлему на столе, к той самой прядке волос. Что-то в этом мелком, личном, нелепом свидетельстве моего страдания, видимо, переломило последний внутренний барьер.

Его челюсть сжалась так, что выступили жёсткие углы. В его глазах теперь бушевала уже знакомая, древняя, первобытная ярость. Но направлена она была не на меня, а на Виктора, за то, что он посмел, и на себя, за то, что допустил. А ещё на всю эту ситуацию, на этот цирк, в который превратилось его имперское совещание. Он смотрел на шлем, будто видел в нём не просто доспех, а символ всего того хаоса, что я с собой принесла. И в этот момент он, кажется, ненавидел этот символ почти так же сильно, как был благодарен ему за такую кристально ясную демонстрацию тупости своего командора.

Но прежде, чем он двинулся или заговорил, его взгляд медленно, с невероятным усилием, оторвался от шлема и нашёл меня. И в этих синих, холодных глубинах, под слоем ярости, брезжило нечто знакомое. Усталое, почти отчаянное понимание. Он смотрел на меня так, будто я была не просто катастрофой, а неизлечимым хроническим заболеванием, снова давшим о себе знать в самый неподходящий момент. В этом взгляде читался целый, кристально ясный, беззвучный вопрос:

«Боже. Опять?»

И в нём же, в самой глубине, где-то на дне, под всеми этими наслоениями гнева, раздражения и усталости от власти, теплилась та самая, одна-единственная, крошечная, но яркая искорка. Искорка того самого восхищения. Восхищения не нарядом, чёрт побери, а мной. Тем, что я не сломалась, не расплакалась, не побежала жаловаться. А взяла это идиотское оружие, предназначенное унизить, и превратила его в беспроигрышный аргумент. Это была искорка признания равного. Опасного, непредсказуемого, сводящего с ума, но равного по силе духа.

И я, не моргнув, держа его взгляд своим самым непоколебимым, слегка безумным от адреналина взглядом, мысленно послала ему ответ. Чёткий, как удар, и дерзкий, как плевок в потолок:

«Всегда».

Уголок его рта, тот самый, что всегда был под жёстким контролем, дёрнулся. Не в улыбку. Это был микроскопический спазм, подавленное бешенство, смешанное с чем-то, что в другом человеке назвали бы истерическим смехом. Он отвернулся, разрывая этот молниеносный, немой диалог, и всё его внимание, тяжёлое, как гиря, обрушилось на Виктора.

Виктор стоял, превратившись в статую Смертельного Оскорбления. Его лицо из землисто-серого налилось густой, нездоровой багровой краской. Он открыл рот, но звук так и не родился.

Аррион медленно опустил руки на подлокотники. Древесина тихо заскрипела под напором. Теперь в его позе не было ни капли сомнения. Была тихая, абсолютная, леденящая ярость правителя, чьё терпение не просто закончилось, а было взорвано в клочья прядей волос в пасти позорного грифона. Он был готов вынести приговор. И все в зале, включая меня, затаив дыхание, ждали, каким он будет.

— Ведро воды...., — повторил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём слышался лёгкий, нечеловеческий вибрато — как струна, готовая лопнуть. — Для… демонстрации принципа действия… наплечника-водосточной трубы.

Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и невероятно тяжёлый, медленно пополз от меня к Виктору.

Воздух в зале, и без того спёртый, стал резко холодать. От края стола, где лежали его пальцы, поползли тончайшие, паутинистые узоры инея, с тихим, зловещим потрескиванием захватывая пергамент. Стёкла в канделябрах запотели. Это была не демонстрация силы. Это было её неконтролируемое просачивание, как кровь сквозь перетянутую повязку.

— Командор, — начал Аррион, и каждое слово падало, как отточенная глыба льда. — Я, признаться, в некотором… недоумении. Либо вы всерьёз полагаете, что мой телохранитель должен отражать покушения, впечатляя нападающих архитектурными излишествами и капающей на ботинки водой… Либо…

Он не закончил. Не нужно было. Вся недосказанность повисла в воздухе, куда страшнее любого обвинения. «Либо это намеренная диверсия. Либо открытый вызов. Либо беспрецедентная некомпетентность».

Виктор наконец нашёл голос. Он был хриплым, лишённым обычной самоуверенности:

— Ваше Величество! Это… стандартный церемониальный доспех для почётной стражи! Я лишь следовал…

— Следовали? — Аррион перебил его, и в его интонации впервые прозвучала сталь, а иней на столе резко рванулся вперёд на пол-ладони, будто по невидимой команде. — Вы следовали чему? Уставу, который предписывает снабжать личную охрану снаряжением, ограничивающим обзор, подвижность и представляющим опасность для самого носителя? Или… некоей личной инициативе, которая, как я вижу, довела моего телохранителя до необходимости являться на военный совет в облике разукрашенной консервной банки?

В зале кто-то подавился смешком, тут же превратившимся в приступ кашля.

Я, не сдвигаясь с места, добавила своим лучшим «рапортующим» тоном, слегка повернув шлем (скрип-скрип) в сторону Виктора:

— Также для полноты отчёта доложу: внутренняя поверхность наручей имеет незашлифованные заусенцы. При активных движениях гарантированы ссадины и рваные раны запястий. Рекомендую проверить склады на предмет других «инициатив» командора. Во избежание внезапной потери боеспособности личного состава по техническим причинам.

Аррион закрыл глаза на долгую секунду. Казалось, он мысленно считает до десяти, до ста, до тысячи. И проклинает тот день, когда я прилетела к нему в проклятой коробке.

Но когда он их открыл, в них не осталось и следа того дикого веселья или даже той крошечной искорки признания. Только бездна ледяного, беспощадного гнева. Гнева, который копился неделями, месяцами. Гнева не на дурацкий доспех, а на всё, что он олицетворял: на постоянный саботаж, на слепоту к реальной угрозе, на эту вечную, изматывающую войну на два фронта, с Зареком и с собственной глупостью при дворе. И в самой сердцевине этого гнева, как шип, сидело щемящее, невыносимое осознание: эту выходку адресовали не только мне. Её адресовали ему. Через меня. И это было уже слишком.

— Командор Виктор, — голос Арриона наконец обрёл звучание. Это не было громко. Это было тихо, оттого смертельно. — Эта выходка стала последней каплей. За которой последовал целый океан моего терпения, выпитый вами до дна.

Он медленно поднялся. Не как император для торжественной речи. Как человек, с которого наконец-то свалили неподъёмный, надоевший груз. Воздух вокруг него звенел от мороза, от каждого его слова шёл холодный пар. Леди Элинор невольно притянула к себе горностаевую накидку.

— Я закрывал глаза на ваши интриги при дворе. Считал это платой за ваш ум. Я не обращал внимания на ваше высокомерие с подчинёнными. Считал это следствием компетентности. Я годами игнорировал шепотки о том, что вы больше заняты укреплением собственной власти, чем укреплением стен. Потому что вы были эффективны. Потому что вы ловили шпионов. Потому что я верил, что в конечном счёте вы служите империи.

«А ещё потому, что у меня не было другого», — пронеслось у меня в голове, и от этой мысли стало вдруг не по себе. Я смотрела на его профиль, напряжённый и жёсткий, и видела не просто разгневанного повелителя. Я видела человека, который слишком долго держал на плечах шаткую конструкцию, зная, что один из её ключевых камней с трещиной. И теперь этот камень выбили. И ему одновременно и больно, и… освободительно.

Он сделал шаг от стола, и его тень, отбрасываемая неестественно ярким, холодным светом магии, накрыла побелевшего Виктора.

— А вы вместо того, чтобы заниматься своей прямой обязанностью, ловить Зарека и охранять мою жизнь, вы устраиваете ЦИРК, — последнее слово он выплюнул с таким ледяным презрением, что даже Каэль перестал улыбаться. — Вы тратите время, ресурсы и, как я вижу, фантазию, на то, чтобы публично унизить и выставить идиоткой того, кого я сам поставил на её место. Моё решение. Мою волю. Вы решили вступить со мной в войну на территории моего же двора, думая, что я этого не замечу? Это и есть ваш ответ на угрозу Теневого Змея? Позолоченный шутовской наряд? Это ваш последний подарок мне, Виктор?

В его словах «кого я сам поставил» прозвучало что-то большее, чем защита решения. Прогремел низкий, басовитый отзвук собственности. «Моё». Моя воля. Мой выбор. Моя… проблема. И тронуть её, значит тронуть его самого. И хотя он был в ярости на меня за этот спектакль, вся мощь его гнева обрушилась на того, кто посмел оспорить его право на этот выбор. На того, кто поставил под угрозу не просто телохранителя, а его, Арриона, авторитет, выставив его суждение дурацким через этот дурацкий доспех. И в этом была странная, извращённая защита.

В зале не дышали. Виктор стоял, будто его били плетью. Каждое слово Арриона сдирало с него слой за слоем, покров лояльности, маску компетентности, оставляя голое, тщеславное ничтожество.

— Вы остаётесь командором до конца бала. Чтобы никто не сказал, что я нарушаю данное мной же слово о стабильности перед послами. Но на рассвете после него, — отчеканил Аррион, — Вы отбываете на ревизию дальних арсеналов у Чёрных скал. С караваном обоза. Без свиты. Вы лично пересчитаете каждое копьё, каждую стрелу и каждый мешок с гнилой мукой. И пока вы не подпишете акт о полном соответствии, мы больше не увидимся. Всё.

Это был крах. Полный, окончательный и бесповоротный. Не просто перевод. Это было низведение до уровня приказчика, конторской крысы. Публичное изгнание под видом рутинного задания.

Ему давали одну последнюю ночь. Ночь бала. Чтобы он протанцевал её, зная, что каждое па, каждый поклон, это шаг к двери, за которой его ждёт пыльная дорога и вечный стук счётов в руках. Величайшая жестокость Арриона заключалась в этой отсрочке: он давал Виктору время осознать своё падение и либо смириться, либо… попытаться совершить что-то отчаянное. И то, и другое было на руку императору.

Аррион повернулся к нему спиной, демонстративно разорвав любые дальнейшие дискуссии. Дело было закрыто. Приговор вынесен.

— А вы... — его голос, всё ещё налитый ядом, медленно развернулся в мою сторону. Но теперь это был холодный, сухой, официальный тон человека, чьи инструкции были проигнорированы самым вопиющим образом. — Вы, занимая доверенный пост, устроили представление, недостойное не только императорского телохранителя, но и любого разумного существа в этих стенах.

Он делал акцент на словах «доверенный пост». Для совета это звучало как стандартная отчитка за нарушение субординации. Для меня, как укор за то, что я рискнула доверием, которое легло в основу нашей тайной сделки.

И за то, что своим троллингом я заставила его выйти из тени, вынести этот публичный приговор Виктору раньше, чем он был к этому готов. Я своим дурацким шлемом выдернула занозу, и теперь он истекал ледяной яростью от боли и от того, что процесс пошёл не по его сценарию.

— Вы принесли личную вендетту в место, где решаются судьбы провинций, и выставили на посмешище не только виновного, но и сам институт власти, который вас нанял.

Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, буравил меня. Это был не придворный полунамёк, который можно трактовать. Это был чёткий, как удар клинка, сигнал: ты перешла черту, за которую нельзя было заходить, потому что наша настоящая договорённость держится на тени, а ты вытащила её на свет рампы в виде позолоченного фарса.

— Ваша задача, предотвращать угрозы, а не создавать их в форме публичных скандалов, — продолжил он, — Вы заставили этот совет заниматься балаганом, когда на столе лежат карты настоящих войн. Вы продемонстрировали отсутствие стратегического мышления и полное пренебрежение к последствиям.

Он не сказал ни слова о сделке. Но всё, что он перечислял, стратегическое мышление, последствия, доверенный пост, било прямо в её суть. Он говорил о том, что я, защищаясь от Виктора, подставила наше общее дело. И делал это так, что любой придворный услышал бы лишь выговор зарвавшемуся охраннику.

И в этом была его, аррионовская, месть. Безупречно вежливая, абсолютно законная, но от этого не менее чувствительная. Он показывал мне, что я, победив в битве с Виктором, проиграла в войне с ним, войне за контроль, за право решать, когда и как наносить удар.

«Отличный ход, царь, — пронеслось у меня в голове, пока я стояла под тяжестью его взгляда. — Ты взял мой фарс и превратил его в урок по управлению. Но ты забыл одну простую вещь: я не твоя придворная крыса, которую можно прижать к стенке протоколом. Я — встречный удар. Тот самый, что прилетает, когда ты уже уверен в своей победе. И у встречных ударов свои правила. Первое: напал — получи в ответ. Второе: если решил проучить, будь готов, что тебе выбьют все зубы. Вместе с короной. И, возможно, с чувством собственного достоинства».

— Завтра бал. Послы. Имперский престиж. И я не могу позволить, чтобы личная непредсказуемость кого-либо из моей свиты ставила это под удар. — он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались ярость, усталость и... немой вопрос, адресованный только мне:

«Ты теперь поняла, в какую игру мы играем? Или мне нужно тебе это на карте, утыканной значками, тоже разжевать?»

Я выдержала его взгляд. Кивнула. Один раз. Чётко.

— Виновата, — сказала я громко, для всех. — Допустила нарушение субординации и отвлекла совет от важных дел. Впредь буду действовать строго в рамках установленных процедур.

Для совета это звучало как смиренное признание вины. Для него — как клятва, что я поняла его скрытый упрёк о тайной сделке. Что следующий такой «доклад» может её похоронить.

А для меня это был чистый, выверенный блеф. Искусство «сделать хорошую мину при плохой игре». Сейчас он должен поверить, что его урок усвоен. Что он сломал мою дерзость своим ледяным величием. Это даст мне время. И пространство для манёвра.

Уголок его рта дрогнул. Кажется, он мне поверил. Или, по крайней мере, решил сделать вид.

— Хорошо, — отрезал он. — Инцидент исчерпан. А теперь... — его голос снова стал опасным, но теперь уже по совершенно очевидной, бытовой причине, — Снимите этот бред. Пока я не велел вынести его на свалку вместе с вашей репутацией.

В зале ахнули. Виктор сделал движение, будто хотел что-то сказать, но слова застряли.

А я... я посмотрела на Арриона. Прямо в глаза. И медленно, очень медленно и чётко, подняла одну бровь.

«Серьёзно? — прозвучало у меня в голове таким ледяным, ясным эхом, будто я произнесла это вслух. —Ты решил устроить публичную казнь? Прямо здесь? МНЕ? Ты хочешь, чтобы я, разделась перед твоим советиком, провинившаяся школьница? »

В ушах зазвенело. Не от страха, от адреналина, резко сменившего полярность с ярости на ледяную, хищную ясность. Он только что сам вручил мне оружие. Сам. Своим собственным приказом. «Сними этот бред». Идиот. Невиданный, величественный, самоуверенный идиот.

Не на ту напал!

Сердце ударило один раз, гулко и чётко, как гонг перед раундом. И всё внутри меня мгновенно перестроилось. Мысль пришла не как идея. Как приговор.

«Хорошо, ваше величество. — мысленно прошипела я, не отводя взгляда. — Будет тебе казнь. Только вот плаху... сейчас подвинем. Прямо под твои драгоценные императорские ноги. И топор... возьму я. Посмотрим, чья шея окажется крепче».

— Как прикажете, — отчеканила я, и в моём голосе не дрогнуло ни одной струны.

Я не стала уходить в тень. Я осталась под перекрёстным взглядом императора и его придворных. Мои руки в негнущихся наручах потянулись к застёжкам нагрудника. Лира, стоявшая чуть поодаль в коридоре, в ужасе замотала головой, но я её игнорировала.

Первый ремень со щелчком расстегнулся. Звук был громким, как выстрел стартового пистолета. Второй. Каждое движение было медленным, театральным, абсолютно контролируемым. Я не смотрела на застёжки. Я смотрела на Арриона. «Смотри, царь. Смотри во все свои холодные глаза. Ты хотел зрелища? Сейчас ты его получишь. Но не того, на которое рассчитывал».

Нагрудник, этот «дверной щит позора», накренился и с грохотом рухнул к моим ногам, подняв облачко пыли.

Под ним не было дублета. Не было даже простой рубахи. Было только то самое банное полотенце, насквозь промокшее от пота и уже почти развернувшееся. Оно держалось на последней складке и чистой силе трения. Холодный воздух коридора обжёг кожу плеч, спины, и я почувствовала, как ткань окончательно сползает, обнажая линию ключиц, треугольник спины...

В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил только звук падающего металла. Лица советников выражали абсолютный, парализующий шок. Кто-то выронил свиток. Виктор стоял, будто его ударили обухом по голове, его высокомерие наконец развеялось, сменившись животным страхом, не перед моей наготой, а перед тем, что он натворил и что сейчас последует. Он понял. Понял, что его шутка обернулась динамитом, и фитиль уже догорает у него в штанах.

А я.., я не смотрела на них. Я смотрела на Арриона.

И увидела, как в его глазах в доли секунды сменилась вся вселенная. Триумф. Шок. Осознание. Чистейшая, неконтролируемая паника. Он хотел унизить Виктора и проучить меня, но он не ожидал такого каминг-аута.

Его расчётливый урок по управлению вышел из-под контроля и превратился в личный, огненный позор. И всё из-за одной маленькой детали, которую он, в своем императорском высокомерии, упустил из виду: под этой дурацкой бронёй может оказаться что угодно. Даже его собственное поражение.

Рука инстинктивно дёрнулась вперёд, как будто он мог на расстоянии остановить законы физики. Его лицо, всегда под контролем, исказилось.

— НЕТ! — заорал он так, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Голос сорвался, полный не императорской ярости, а личной, отчаянной команды. — ОДЕНЬ ОБРАТНО! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ! ЧТОБЫ НИ ОДИН ГЛАЗ...!

Он не договорил. Он рванулся вперёд, но не ко мне, он встал между мной и дверью в зал, заслонив меня от десятков глаз своим телом, широко раскинув плащ, как ширму. Его спина была напряжена до предела. И это было прекрасно. Это была лучшая награда.

Он, ледяной император, вскочил как ошпаренный, чтобы прикрыть меня. Не свою репутацию. Меня. Значит, я попала точно в цель. Его контроль дал трещину, и сквозь неё показалось то самое, непозволительное, что он так старательно прятал. Забота. Страх за меня. И это было дороже любой победы над Виктором.

— ВСЕМ — НЕМЕДЛЕННО ПОВЕРНУТЬСЯ! — прогремел Аррион в сторону зала, и это был уже голос полководца на поле боя, не терпящий ослушания. — КТО ОБЕРНЁТСЯ — ЛИШИТСЯ ГЛАЗ! ЛИРА, ЧЕРТА С ДВА, ПОМОГАЙ!

Лира, трясясь, бросилась поднимать нагрудник. Я, не двигаясь с места и глядя прямо в его спину, сказала спокойно, нарочито громко, чтобы слышали в зале:

— Но, Ваше Величество, вы же сами приказали снять «пакость» при всех. Для наглядности. Разве не в этом была цель? Продемонстрировать полную несостоятельность выданного обмундирования? Я, как ответственный специалист, лишь следую приказу до конца. Как вы и учили. Беспрекословно.

Его плечи вздрогнули. Он обернулся. Его лицо было в сантиметре от моего. В глазах бушевала адская смесь из бешенства, паники и какого-то дикого, невозможного восхищения этой беспрецедентной наглостью. Он понял всё. Понял, что я его переиграла. Что его попытка поставить меня на место обернулась тем, что он сам оказался в дурацком положении защитника той, кого только что отчитывал. И что теперь весь совет видел, как его холодная маска треснула.

— Заткнись, — прошипел он так, что слышала только я. — И оденься. Или я закутаю тебя в этот плащ и протащу через весь замок, как мешок с картошкой. Это не приказ. Это ультиматум.

За его спиной стояла гробовая тишина. Никто не смел дышать. Виктор, наверное, молился всем богам, чтобы земля разверзлась. Я же позволила губам растянуться в медленной, непослушной улыбке. И ответила ему тем же шёпотом, горячим и тихим, как обещание:

— Угроза, милый? Нееет..., это не угроза. Это капитуляция. Ты уже проиграл этот раунд. И мы оба это знаем.

Медленно, не сводя с него глаз, взяла из дрожащих рук Лиры нагрудник. Не стала его надевать. Просто прикрылась им, как щитом. Этого было достаточно. Победа должна быть элегантной. Не нужно добивать поверженного противника. Особенно если этот противник, твой главный союзник, и завтра тебе предстоит прикрывая его спину от настоящих угроз.

— Цель инспекции достигнута, — громко объявила я, обращаясь уже к залу поверх его плеча. — Обмундирование признано не просто негодным, но и создающим чрезвычайные ситуации, нарушающие устав и… нормы приличия. Отчёт будет на вашем столе, Ваше Величество. С подробными иллюстрациями.

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь по коридору, неся нагрудник перед собой, как трофей, с гордо поднятой головой, чувствуя на спине его взгляд, горячий, колючий, будто два ледяных шипа, впившихся между лопаток.

Коридор, к счастью, был почти пуст, но не тих. Из-за полуприкрытых дверей доносилось сдавленное хихиканье, шорох быстро отдергиваемых занавесок, приглушенный шепот, похожий на шипение перегретого чайника.

Новость, видимо, уже разнеслась, и все разбежались, как тараканы от света, но глаза остались, щелочки в дверях, блеск в темноте, давящий, незримый интерес. Воздух был густ от непроговоренных вопросов.

Только Лира семенила сзади, пытаясь накинуть мне на плечи хоть что-то, то ли платок, то ли своё собственное испуганное «ой».

— Госпожа, вы... вы... — она захлёбывалась, спотыкаясь о собственный язык, — Вас же... все видели...

— Видели? — я не обернулась, но голос прозвучал чётко, разрезая трепетную тишину коридора. — Отлично. Значит, цель достигнута. Инспекция должна быть публичной, иначе какой в ней прок? — я наконец остановилась перед тяжелой дубовой дверью своих покоев. — Я провела показательную инспекцию. И теперь пойду напишу исчерпывающий отчёт. Рекомендую тебе тоже составить. На тему «Как не падать в обморок, когда твоя госпожа решает устроить перформанс в духе «Скандал в благородном семействе» с элементами стриптиза». Пригодится. Особенно в этом цирке.

Двери моих покоев захлопнулись с таким облегчённым, глухим стуком, будто и они выдохнули, наконец отгородив меня от этого безумного мира. Я прислонила нагрудник к стене. Он, дурацкий и позорный, со скрипом съехал по камню и замер в неестественной позе, теперь выглядел почти по-домашнему, как нелепый, но дорогой сувенир. Как трофей, добытый в самой безумной битве не на жизнь, а на… на что, чёрт возьми, мы там сражались? На право быть идиотом в более дорогом костюме?

В углу всё так же мерно качалась груша. Её тяжёлая, кожаная тень плясала на стене в такт сквозняку, которого здесь вроде бы и не было. Молчаливое, кожаное напоминание о доме. И о том, кто его здесь повесил. Свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил её бок, и на секунду она казалась не снарядом, а неким странным, священным идолом в храме абсурда.

Я скинула тапочки, почувствовав, как холодный камень приятно холодит разгоряченные ступни, подошла и положила ладонь на прохладную, упругую поверхность. Кожа отдавала запахом новой кожи, воска и… тишиной. Не здешней, гнетущей, а той, рабочей, наполненной стуком груш и скрипом канатов. Под пальцами она была живой, дышащей.

«Ну что, — мысленно сказала я миру вообще и себе в частности, чувствуя, как последние капли адреналина стекают по жилам, оставляя после себя приятную, сладковатую пустоту. — Сегодняшний раунд окончен. Гонг прозвучал. Счёт? По очкам — ничья. По нокаутам — у всех сотрясение мозга. Завтра — бал. Завтра — новая схватка. А пока...»

Вечером, когда первые звёзды, чужие и равнодушные, уже высыпали на бархат неба, в дверь постучали. На этот раз робко, по-лириному. Девушка вошла с подносом, и на её лице читалась смесь благоговейного ужаса и дикого любопытства.

— Госпожа, это… оттуда. — она многозначительно кивнула в сторону кабинета императора, ставя поднос. — Сказали, передать лично в руки и чтобы… чтобы вы съели, пока не остыло.

На подносе стояла не миска, а глубокая глиняная чаша, накрытая грубой лепёшкой вместо крышки. Из-под неё валил сногсшибательный пар, пахнущий копчёностями, дикими грибами и чем-то пряным, вроде можжевельника. Никаких «слёз луны». Это пахло лесом, дымом костра и… мужской кухней, если такая вообще существует. Рядом лежал увесистый кусок сыра и стоял кувшин с темно-рубиновым, почти чёрным соком, вишнёвым или ежевичным.

— И… это.... — почти шёпотом добавила Лира, сдувая с подноса невидимую пылинку, но её взгляд прилип к уголку, где из-под края лепёшки торчал уголок пергамента. — Мне велели ничего не трогать. Ни крошки, ни бумажки.

Она замерла в ожидании, но я лишь кивнула, усталостью давая понять, что пора оставить меня наедине с этой странной мирной весточкой. Лира, ловя мой взгляд, быстро скользнула к двери и выпорхнула, оставив в комнате лишь запах еды и звенящую тишину.

Первым делом — к записке. Я отодвинула чашу. Пергамент был маленьким, без печати, без вензелей. Просто сложенный пополам лист. Почерк — тот самый, угловатый, рвущий бумагу нажимом, будто слова высекались на камне.

Шлем у двери. Пусть стоит на виду.

Как напоминание о том, что бывает, когда перегибают палку. С обеих сторон.

Списки обновлены. Виктор теперь везде значится первым. Думаю, ты оценишь.

И да. Больше. Никогда. Так. Не делай.

А.

«Никогда. Так. Не делай.» Я перечитала последнюю строчку, чувствуя, как в уголках губ начинает копошиться что-то вроде улыбки.

Мой желудок предательски заурчал, напоминая о себе. Но сначала — долг. Я отложила записку, подошла к двери и распахнула её.

В пустом, освещённом факелами коридоре, ровно посередине ковра, как самый преданный и уродливый в мире пёс, стоял тот самый шлем-грифон. Кто-то не просто отполировал его до блеска, а, кажется, отдраил каждую завитушку. Он тупо поблёскивал в огненном свете, его обломанный клык указывал прямо в мою грудь, а в пустых глазницах плясали отражения пламени.

Я втащила его внутрь и поставил на каминную полку. Он был уродлив, нелеп и теперь почти родной. Не просто трофей, а соучастник. Молчаливый свидетель того, что даже здесь, в этом мире церемоний, можно проломить стену. Пусть и головой, в буквальном смысле.

— Ну что, дружище, — сказала я, глядя на его блестящую морду. — Похоже, ты теперь мой пароль. Мой пропуск в клуб «тех, кто довёл императора до крика». Горжусь знакомством.

Наконец я добралась до еды. Сняла лепёшку-крышку и глубоко вдохнула аромат. Я ела медленно, чувствуя, как тёплая, простая пища по кирпичику собирает обратно моё растрёпанное «я». Запила терпким, холодным соком.

После, с наслаждением, я приняла почти что кипящую ванну, смывая с кожи остатки пота, и липкого ощущения чужих взглядов. Надела чистую, мягкую рубаху и, уже почти падая от усталости, подошла к груше.

Завтра — бал. Завтра — платье, музыка, его рука на моей талии и тысячи скрытых улыбок за веерами. Завтра — новая арена.

Я нанесла один, последний сегодня, точный, несильный удар.

БУМ.

Звук получился глухим, успокаивающим.

«До завтра, индюк, — подумала я, падая на подушки. — Ты прислал угрозу, ужин и вызов. Я приняла всё три. Кажется, это называется «взаимопонимание». Самого странного сорта.»

В темноте тускло поблёскивали только два объекта: позолоченная пасть грифона и тёмный силуэт груши, качающейся на канате. Два символа. Два якоря в этом безумном мире. И оба, по своему, были подарками от одного и того же человека. Самого напыщенного индюка в мире. Который, если хорошенько подумать, кроме своего трона, ледяных взглядов и таланта доводить меня до белого каления, похоже, не имел в этой жизни ничего по-настоящему своего. Хотя, стоп. «Доводить» — это не то слово. Мы не доводим. Мы сводим. С ума. Взаимно и с энтузиазмом. И, кажется, для него это так же ново и дико, как для меня танцевать при дворе. Грустно как-то, блин. Даже жалко птицу стало.

Я перевернулась на бок, закрыв глаза, и последней мыслью перед сном было чёткое, ясное понимание: завтра на балу я буду не просто телохранителем. Я буду его единственным живым, дышащим, раздражающим и абсолютно незаменимым напоминанием о том, что он — не просто император. А он, в свою очередь, будет моим единственным доказательством, что в этом мире можно на кого-то опереться, даже если этот кто-то ведёт себя как раненый медведь в посудной лавке.

А потом мы, скорее всего, снова разругаемся. Идеальный план.