Подарок для Императора

Глава 5: Урок бокса

Утро после «вечернего разговора» началось не с пения птиц, а с настойчивого стука в дверь. На пороге стояла не Лира, а мадам Орлетта с одной из своих помощниц. В руках она держала аккуратный свёрток, а её лицо выражало то же самое, что и у хирурга, которого разбудили среди ночи для срочной ампутации, — профессиональную решимость, смешанную с глухой обидой.

— Его Величество повелел ускориться, — заявила она, не удостоив меня приветствия. Её острый взгляд скальпелем прошёлся по моей фигуре, — Для первой тренировки необходима соответствующая экипировка. Прототип готов. Примеряйте. Быстро.

Она развернула свёрток, будто демонстрируя трофей. Там лежали они. Штаны. Не те бархатные нелепости, что Аррион предлагал вчера. А те самые, выстраданные — плотные, цвета мокрого камня, пахнущие кожей и добротным дублением.

Рядом покоился короткий дублет из той же ткани, но на тонкой, мягкой подкладке. Никаких лишних шнурков, бантов или вышивок. Только прочные костяные пуговицы, двойные швы на сгибах и та самая, желанная свобода в плечах. Это был шедевр утилитарной мысли.

— Сапоги будут завтра, — отрезала Орлетта, пока я с благоговением, будто святыню, трогала ткань. — А сегодня… носите свои. Те, что от хозяина. Но заправьте штанины, ради всего святого. Иначе вид будет…, — она поискала слово, — …Деревенского увальня, а не телохранителя Императора.

Через полчаса я уже крутилась перед небольшим зеркалом, которое Лира, ахнув, притащила из угла. Штаны сидели идеально — облегая, но не стесняя. Дублет лёг на плечи как влитой. Я чувствовала себя… собой. Не пленницей, не диковинкой в алом платье, а человеком, который вот-вот приступит к работе. Да, работа включала в себя обучение императора драке, но это были приятные мелочи.

Лира, ворвавшаяся с завтраком (свежие булочки и какой-то ягодный морс), застыла на пороге с подносом.

— Боги… — прошептала она. — Вы выглядите… опасно, миледи!

— Надеюсь, — ухмыльнулась я, затягивая пояс потуже. — Где этот сад? Нижний, у фонтана? Напомни.

Она оживилась, поставила поднос и начала сыпать указаниями, размахивая руками:

— О, это просто! Выйдете, налево по коридору до конца, там главная галерея. По ней прямо, никуда не сворачивая, до Мраморной лестницы. Вниз по ней, всего один пролёт! Потом — прямо перед вами будет арка с каменными грифонами. Через неё — и вы в нижнем саду. Фонтан сразу виден! Никаких развилок!

Это звучало достаточно просто, чтобы запомнить. «Галерея, лестница, арка». Три точки. Я справлюсь.

Я развернулась к подносу, схватила булку, впилась в неё зубами и, не пережёвывая как следует, уже толкала дверь плечом. Запихнула в рот горсть ягод, проглотила, едва не подавившись. Мадам Орлетта вздрогнула, будто увидела акт вандализма над изысканным искусством кулинарии. Но мне было не до эстетики. Рассвет не ждёт. И император — тем более.

Первые пять минут все шло по плану. Коридор. Конец. Галерея.

А потом началось непонимание. Глубокое, взаимное, между моим прямолинейным мозгом, мыслящим категориями «лево-право-прямо», и гением-архитектором, которому явно мерещилось, что он развлекается, создавая головоломку для потомков. Или для особо непонятливых телохранителей.

«Главная галерея» оказалась не коридором. Это был зал. Огромный, как вокзал, с дюжиной одинаковых арок по бокам. Я двинулась «прямо», как сказала Лира. Прошла мимо первой арки. Второй. На третьей замедлила шаг. Из неё доносились голоса. С четвертой пахло цветами. Пятая была тёмной.

Я остановилась. «Прямо» — это куда? Посреди этого моря мрамора «прямо» было везде и нигде. Я выбрала самую широкую арку прямо по оси. Прошла под ней. Оказалась в идентичном, но чуть меньшем зале. С дюжиной арок.

«Чёрт», — пробормотала я и, повинуясь инстинкту, рванула налево. Через две арки я упёрлась в глухую стену, украшенную гобеленом с особенно грустным, то ли плачущим, единорогом.

— Да чтоб тебя! — выдохнула я ему в морду, чувствуя, как драгоценные минуты рассвета тают, словно снежинки на тёплой ладони.

Время тикало. Где-то там, внизу, Аррион уже наверняка проверял часы (или солнечные часы, или полёт дракона — как они тут время определяют?). А я бегала по лабиринту, словно лабораторная мышь, которой забыли дать сыр в конце.

Я развернулась и почти побежала обратно, смачно ругаясь на великом и могучем, который в этих стенах звучал как особенно колоритное заклинание порчи.

У Мраморной лестницы я замешкалась. Вниз вела не одна, а три лестницы. Я выбрала самую широкую — и ошиблась. Оказалась в каком-то зале с колоннами, где пахло воском и скукой. Паника, мелкая и противная, начала скрестись под рёбрами. Я опаздываю. Аррион будет ждать. Он подумает, что я струсила или, что хуже, что я — несерьёзная дура.

И тут я увидела его — того самого угрюмого детину, что приносил мне «подарок» от Виктора. Он стоял в нише, неподвижный, как часть интерьера. Отчаяние заставило меня подойти.

— Эй! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Арка с грифонами. Я правильно иду? Вот по этой лестнице вниз и прямо?

Он медленно повернул голову. Его глаза, маленькие и плоские, как у свиньи, встретились с моими.

— Арка с грифонами? — переспросил он, и его голос был тусклым, как старый гвоздь. — Э-э-э, нет, миледи. Эту галерею сегодня на ремонт закрыли. Потолок протекает. Вам нужно вернуться назад, до Зала Совета, потом в Западное крыло, спуститься по Винтовой лестнице к статуе Льва, а оттуда уже в сад. Хотите, я провожу?

Он говорил это с такой спокойной, служебной уверенностью, что у меня на мгновение защемило сомнение. А вдруг и правда закрыли? Я не знала правил этого безумного места. Может, тут каждый день что-то чинят, моют или освящают.

— Нет, — отрезала я, уже разворачиваясь. — Самой найду.

Ошибка. Чудовищная ошибка. Его маршрут был лабиринтом, специально созданным, чтобы заблудиться. «Зал Совета» оказался анфиладой из трёх одинаковых комнат. «Винтовая лестница» вела наверх, а не вниз. А «статуя Льва», которую я после долгих блужданий всё же отыскала, стояла в глухом, запылённом тупике. Из её каменной пасти торчала паутина.

Время вышло. Я опоздала уже наверняка. Ярость — горячая, чистая, знакомая — ударила в виски. Это не было случайностью. Это был саботаж. Аккуратный, изящный, на грани фола. Виктор давал понять: даже с личным приказом императора можно играть. Можно отправить тебя в нокаут по времени, не приложив и пальца.

«Ох, милый, — подумала я, уже бегом направляясь назад, к чёртовой Мраморной лестнице. — Ты плохо знаешь боксёров. Мы не сдаёмся по гонгу. И уж тем более — по таким дешёвым, подлым приёмам.»

Я не пошла искать «правильный путь». Я побежала на звук. Сквозь полуоткрытые окна одного из бесконечных коридоров доносилось журчание — настойчивое, живое. Вода. Фонтан.

Я метнулась к окну. Оно выходило на внутренний дворик, а за ним, ниже, виднелась зелень сада и блеск воды. Прямого пути не было. Только вниз. Почти по отвесной стене, с узкими карнизами и цепким, старым плющом.

Без лишних раздумий я распахнула окно, перегнулась через подоконник, нашла опору для ноги в резном каменном орнаменте и пошла вниз. Камень был холодным и скользким от утренней росы. Плющ трещал и рвался под руками, осыпая меня пылью и листьями. Раз, два, рывок, ещё рывок… До земли оставалось метра три.

И тут плющ — предательская лиана! — подвел окончательно. Под моей левой ногой он оборвался с глухим хрустом. Баланс был потерян. Вместо грациозного прыжка я полетела вперёд, в беспомощном полёте, пытаясь сгруппироваться, но понимая, что удар неизбежен.

Удар, впрочем, оказался... мягким. И тёплым. И издал приглушённое, но очень выразительное «Уфф!».

Я приземлилась прямо на Арриона. Он, услышав шорох, треск и матерное бормотание, обернулся как раз в тот момент, чтобы принять на себя весь мой вес, сбитый с ног этим пушечным ядром в кожаном дублете.

Мы рухнули на густой, упругий газон в нелепой куче из конечностей, плюща и перепуганного достоинства. Мой лоб больно стукнулся о его ключицу, а колено, не найдя ничего лучше, упёрлось ему... куда-то очень личное и, судя по новому, уже более сдавленному стону, чрезвычайно важное.

На секунду воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только журчанием фонтана и нашим тяжёлым, перепутанным дыханием.

Я лежала на нём пластом, лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и лёгкого, почти шокированного оцепенения. Он лежал подо мной, раскинув руки, будто только что принял в объятия падающую звезду, но не ожидал, что она окажется такой увесистой и пахнущей разгневанной женщиной.

Первым заговорил Аррион. Голос был глухим, сдавленным, но в нём уже пробивалась знакомая, живая нить иронии.

— Это… — он крякнул, пытаясь перевести дух, — Это часть программы тренировки, кошечка? Раздел «неожиданная атака с воздуха и последующее подавление противника всем телом»? Потому что, должен признать, эффектно. И… сокрушительно.

Я медленно отстранилась, оторвав лицо от его шеи, и приподнялась на локтях, по‑прежнему оставаясь сверху. Его карие глаза встретили мой взгляд — в них не было и тени гнева. Лишь изумление, яркое и неподдельное, которое тут же вспыхнуло искрящимся, почти восторженным весельем.

— Прости, — выдавила я, чувствуя, как пылает всё лицо, а не только щёки. — Это всё плющ… и гвардеец… и, кажется, вся архитектура твоего проклятого лабиринта.

— Плющу не доверяй, — произнёс он серьёзно, но голос дрогнул. Его руки, прежде беспомощно раскинутые, медленно скользнули к моим бокам, словно желая зафиксировать меня на месте — не чтобы сбросить, а чтобы удержать. — Это золотое правило имперского садоводства. А гвардеец… какой ещё гвардеец?

— Потом, — отмахнулась я, изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства. — Ты… ничего не повредил? Кроме, быть может, имперского самолюбия?

— О, оно пострадало, но, похоже, выжило, — он перестал давиться смехом, но улыбка не сошла с его губ. Она была широкой, открытой, почти мальчишеской. Такой, какой я ещё не видела. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Пальцы слегка сжались на моих боках, и даже сквозь плотную ткань дублета я ощутила жар его ладоней. — А как насчёт моего нового тренера? Всё цело? Кроме, возможно, моего покоя и пары рёбер?

Близость из нелепой внезапно стала осознанной, плотной, заряженной, как воздух перед грозой. Я почувствовала, как бьётся его сердце — учащённо, сильно — где-то подо мной. Как в такт ему отдаётся моё собственное. Смех затих, осталось лишь тяжёлое, сбивчивое дыхание и этот взгляд, в котором растворялось всё: сад, дворец, угроза Зарека.

— В полном порядке, — прошептала я. Голос звучал хрипло, непривычно. — Тренер жив. И, кажется, готов приступить к занятиям… как только его… ученик… выпустит его из такого… уязвимого и неформального положения.

Он не выпустил. Наоборот, одна его рука медленно скользнула вверх по моей спине, прижимая чуть сильнее, ладонь мягко легла между лопаток.

— А если ученику нравится это положение? — его голос опустился до низкого, бархатного тембра, тёплого, как солнечный камень, от которого по коже побежали мурашки. — И он полагает, что лучшая защита от падающих тренеров — это… надёжно их поймать. И немного задержать. Для… закрепления материала.

Я затаила дыхание. Его ладонь между лопаток казалась раскалённой. Вся эта ситуация — падение, смех, а теперь эта тишина — превратилась в минное поле, и я делала каждый шаг с мыслью, где рванёт. Но, что странно, я боялась не взрыва. Я боялась иного — слишком быстрого стука сердца, который он наверняка чувствовал.

— Материал, — наконец выдохнула я, стараясь вернуть голосу твёрдость, — Заключается в том, чтобы не позволять противнику удерживать тебя в партере. Особенно когда ты сверху. Это подрывает его боевой дух.

Уголок его губ дрогнул, будто сдерживая улыбку.

— Партер? Боевой дух? — он произнёс эти слова медленно, словно пробуя их на вкус. — Выходит, я уже побеждаю? Согласно твоим же правилам?

— Ты лежишь подо мной, царь. Как-то не очень похоже на победу.

— О, не торопись с выводами, — он слегка пошевелился, и это естественное, почти незаметное движение заставило всё моё тело напрячься. — В некоторых видах…. борьбы… положение снизу может оказаться самым стратегически выгодным. Оно позволяет контролировать центр тяжести.

Он говорил о боях. Конечно, о боях. Но его голос, мягкий и бархатный, обволакивал каждое слово, придавая им скрытый, двусмысленный оттенок. Это одновременно раздражало и необъяснимо притягивало.

— Давай перейдём к практике, — сдавленно сказала я и, собрав волю в кулак, резко оттолкнулась от его груди, перекатываясь в сторону и поднимаясь на ноги. Трава была мягкой и влажной. Я отряхнула колени, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу, но теперь уже от движения, от разрыва этого опасного соприкосновения.

Аррион поднялся следом, неторопливо, стряхивая с рукава прилипшие травинки и листья плюща. Его взгляд по‑прежнему был прикован ко мне — в нём больше не было только веселья. Теперь к нему примешивался острый, цепкий интерес, почти профессиональный.

— Итак, тренер, — произнёс он, расправляя плечи. — Я в твоём распоряжении. С чего начнём? С того, как не падать с высоты? Или как падать так, чтобы придавить врага?

— Начнём с основ, — парировала я, отступая на пару шагов, чтобы восстановить безопасную дистанцию.— Стойка. Ты всегда должен быть готов. Ноги на ширине плеч, одна чуть впереди. Колени мягкие, пружинят. Вес распределён равномерно.

Я приняла классическую боксёрскую стойку — тело мгновенно откликнулось, вспомнив тысячи часов тренировок, привычно заняло выверенное положение.

Он скопировал движение. Получилось… неестественно. Слишком прямо, слишком жёстко. Император, привыкший к величественной неподвижности, сейчас напоминал кол, небрежно воткнутый в землю.

— Колени, Аррион, — не смогла сдержать улыбки я. — Ты не на парадном построении. Ты на ринге. Представь, что под тобой палуба корабля в штормовом море. Ты должен чувствовать каждый её рывок, покачиваться в такт, словно травинка на ветру.

Он слегка расслабил ноги, согнул колени. Стало лучше, но всё равно в его позе читалась неловкость человека, впервые ступившего на незнакомую территорию.

— Хорошо, — одобрительно кивнула я. — Теперь взгляд. Не в глаза. Сквозь них. На центр грудной клетки. Именно оттуда рождается импульс любого движения: сначала дрогнет плечо, затем последует удар кулаком. Научись видеть это, и противник станет для тебя открытой книгой.

Я сделала плавный шаг вперёд, имитируя атаку. Его взгляд тут же метнулся к моему кулаку — инстинктивно, по‑человечески.

— Не на руку! — рявкнула я тренерским тоном, — На грудь! Вот сюда! — я резко ткнула пальцем на своё солнечное сплетение.

Он усилием воли перевёл взгляд. Челюсти сжались от сосредоточенности. В этот миг он перестал быть императором — перед мной стоял усердный ученик, поглощённый новым знанием. И эта перемена… делала его неожиданно настоящим.

— Теперь — защита, — продолжила я, приближаясь ближе. — Самый простой блок. Представь, что закрываешься от резкого сквозняка. — я подняла предплечье, прикрывая голову и корпус. — Попробуй атаковать. Лёгкий толчок. В грудь.

Он замер на мгновение, словно взвешивая решение, а затем сделал осторожный выпад, ладонь двинулась в мою сторону неуверенно, почти робко. Я без труда отвела его руку блоком, лёгким и точным.

— Сильнее! — скомандовала я, — Я не хрупкая статуэтка! Ты же видел, как я падала, со мной ничего не случится. Выдерживаю удар.

Он стиснул зубы, и в его глазах вспыхнул азарт. Следующий толчок был уже увереннее, с вложением веса. Предплечье встретило его с глухим стуком.

— Вот так! — похвалила я, и странное чувство удовлетворения потеплело внутри. — Теперь — самое главное. Контратака. Ты блокировал, а теперь… — я резко развернулась на опорной ноге, мой кулак просвистел в сантиметре от его виска, обозначая удар. — Бум! Не жди. Защита — это уже начало твоего удара.

Он застыл, не сводя глаз с моего кулака у своего лица. Дыхание участилось, на лбу проступили мелкие капли пота.

— Это… инстинктивно? — спросил он, и в голосе слышалось искреннее любопытство.

— Это — условный рефлекс, — поправила я, медленно опуская руку. — Как дыхание. Тысячи повторений, пока тело не начнёт действовать само, без подсказок разума. А теперь — давай попробуем в движении.

Мы начали неспешный, почти хореографический спарринг. Шаг вперёд, лёгкий джеб, блок, плавный уход в сторону. Его движения поначалу казались скованными, но разум работал быстро: он начал чувствовать ритм, предугадывать мои перемещения.

А я… я вдруг осознала, что наблюдаю не только за его техникой. Я замечала всё: напряжённую мышцу на шее, когда он сосредотачивался; едва уловимую тень улыбки, когда ему удавалось избежать моего удара; даже запах — уже не дыма и магии, а живого тепла, пота, травы и чистой, физической отдачи.

— Не опускай руку после удара! — резко бросила я, заметив, как он расслабился после удачного манёвра. — Всегда возвращайся в стойку! Всегд…

Фраза оборвалась на полуслове. Пытаясь резко вернуть руку, Аррион поскользнулся на влажной от росы траве и потерял равновесие. Инстинктивно, чтобы не упасть, он схватился за моё предплечье, и я, повинуясь тому же рефлексу, потянула его к себе, чтобы удержать.

И мир перевернулся — не физически, а в каком‑то ином, более глубоком измерении. Мы оказались так близко, что между нами не осталось пространства: дыхание смешивалось с дыханием, бедро прижималось к бедру, пульс бился в унисон.

Мы замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Нас разделяла лишь тонкая грань — один неверный вдох, одно движение на сантиметр…

Тишина натянулась, как струна, тонкая и острая, словно лезвие. В ней не было неловкости — только предвкушение, похожее на миг перед грозой, когда воздух гудит от статического напряжения, а каждый волосок на теле встаёт дыбом.

— Возвращаться в стойку… — медленно, с хрипотцой повторил он, и его взгляд упал на мои губы. — Это очень важное правило. Но что, если… — он сделал крошечный, убийственно медленный шаг ближе, — …Противнику нравится запах той минуты, когда ты теряешь контроль, сбиваешь дыхание и забываешь счёт времени?

Его шёпот не обжёг — воспламенил. Наши дыхания слились в одно, воздух стал общим, отравленным одним ядом. Разум кричал: «Ты должна отступить!». Должна восстановить дистанцию, границы, профессионализм. Но тело восстало против воли — ноги вросли в землю, ладонь на его бицепсе не ослабила хватку, а впилась крепче, чувствуя, как под кожей бушует ураган, и я жаждала оказаться в самом его эпицентре.

— Тогда… — мой голос вырвался хриплым шёпотом, — …Противник совершает ошибку. Непростительную. И получает за это. Сразу. Жёстко. Без предупреждения.

— Какую? — он склонил голову, сокращая расстояние до невозможного. Я ощущала тепло его кожи, солоноватый привкус пота в воздухе, обещание чего‑то запретного. Весь мир сжался до точки между нашими губами — точки невозврата.

Всё. Хватит. Это давно перешагнуло все допустимые границы — и те, что разделяют тренера и ученика, и те, что должны были неизменно отделять пленницу от похитителя. Я собрала последние крохи воли.

— Вот такую!

Я не отступила. Я атаковала — но не туда, куда он ждал, и, возможно, не туда, куда жаждала я сама.

Я действовала резко, по‑боевому: ступня твёрдо опустилась на его подъём, не жестоко, но с холодной точностью, а в тот же миг пальцы впились в запястье, рывком разворачивая его руку за спину. Мгновение, и он уже стоял ко мне спиной, обездвиженный: его ладонь была зафиксирована в захвате, неболезненном, но абсолютно бесспорном, лишающем всякой возможности сопротивления.

— Ошибка — потеря бдительности, — выдохнула я ему в ухо, ощущая, как всё его тело мгновенно напряглось, застыло в изумлении.

На долю секунды между нами повисла напряжённая тишина, в которой читалась растерянность, будто горе -царь пытался осмыслить, как так вышло, что преимущество вдруг перетекло в мои руки.

А затем… он рассмеялся. Неожиданно, легко, без тени обиды. Короткий, искренний смешок, в котором не было ни досады, ни раздражения — лишь чистое восхищение ловким приёмом.

— Браво, тренер, — произнёс он, даже не пытаясь освободиться. В его голосе по‑прежнему звучал мягкий бархат, но теперь к нему примешалась новая, острая нота — уважение, переплетённое с нескрываемым азартом. — Урок усвоен. Болезненно… но чертовски эффективно. Надеюсь, следующие будут столь же… запоминающимися.

Я отпустила его. Аррион развернулся, слегка потирая запястье.

— Думаю, на сегодня достаточно основ, — произнесла я, отступая на шаг и пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, словно я только что выдержала десять изнурительных раундов… или нырнула в чёрную дыру и чудом выплыла. — Неплохо… для первого раза. Особенно если учесть, что твой предыдущий тренер, наверное, учил тебя только церемониальным поклонам.

— Неплохо? — переспросил он, и в его бархатном голосе заплясали знакомые, насмешливые искорки. — Юля, это было самое полезное утро за последние пять лет моего правления. Наконец-то кто-то сказал мне, что я делаю что-то «неплохо», а не «блестяще, Ваше Величество». И..., — он сделал паузу, подбирая слова, — Я уже и не помню, когда в последний раз смеялся до боли в боку. Обычно эта боль возникает от речей министра финансов.

В этот момент из-за кустов появился слуга, почти бегом. Он выглядел растерянным, увидев императора, разминающего запястье, и его телохранительницу с раскрасневшимся лицом, листьями в волосах и выражением «я только что пережила небольшой апокалипсис, но он мне понравился».

— Ваше Величество! — слуга почтительно склонил голову, но в его голосе слышалась лёгкая, хорошо отрепетированная тревога. — Командор Виктор и министр финансов ожидают вас к полуденному приёму в Малом зале. Все уже собрались. Лорд Фариан также выразил желание присутствовать, чтобы… обсудить вчерашние печальные события.

Аррион вздохнул — долгим, усталым выдохом человека, которому напомнили, что за стенами сада существует целая империя, состоящая из скучных правил, нудных людей и очень вовремя появляющихся лордов с «печальными событиями».

В одно мгновение маска правителя скользнула на лицо, надёжно скрыв того мужчину, который ещё минуту назад смеялся, валился на траву и смотрел на меня с восторгом первооткрывателя — будто я в одиночку изобрела колесо, огонь и философию.

— Отлично, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, — Идём.

Он кивнул мне, и во взгляде его промелькнуло мимолётное, но жгучее сожаление, быстро задавленное долгом.

Мы пошли к выходу из сада, но на сей раз — нормальным путём, через ту самую, открытую настежь арку с грифонами. Проходя мимо, я бросила на каменных стражей яростный взгляд. Они молчали, как и положено камню.

— Я найду того гвардейца, — сказала я вслед Арриону, едва поспевая за его длинными шагами.

Мысли были яростными и чёткими: найти, припереть к стенке, спросить «на кой хрен?», а потом, возможно, аккуратно, но убедительно объяснить ему разницу между «случайностью» и «глупой выходкой», используя для наглядности его же собственную алебарду.

— Не трать силы, — отозвался Аррион через плечо, не замедляя шага. — Ты лишь докажешь, что его мелкая пакость достигла цели — вывела тебя из равновесия. Лучшее оружие против таких игр — игнорировать их. Пока не сможешь нанести ответный удар, от которого он не оправится. Удар не в челюсть, а по репутации, карьере и самолюбию. Медленный, изощрённый, смертельный.

В его голосе звучала усталая мудрость человека, который не раз завтракал подобными пакостями и теперь знал их вкус и калорийность наизусть. Это злило, но было логично. Как всё в этой проклятой империи: сложно, грязно и нечестно.

У дверей в его покои мы разошлись. Он на встречу с министром, командором и опечаленным лордом, я по коридору в свою башню. Спина ныла от падения, руки саднило, а в волосах застряли листья, что делало меня похожей на безумную дриаду, которая в припадке ярости напала на садовника и проиграла.

Лира, завидев меня, ахнула.

— Миледи! Что случилось? Вы… вас атаковали? В дворцовом саду?!

— Атаковали? — я сняла с плеча особенно цепкий прутик и смотрела на него с философским видом. — Нет, дорогая. Со мной провели инвентаризацию болевых точек и рефлексов. В научных целях. Горячая вода есть? Мне нужно смыть с себя следы… полевых исследований.

Вода, как всегда по волшебству невидимых сантехников, оказалась готова. Я погрузилась в мраморную чашу, пытаясь смыть с себя адреналин, запах травы и остатки его касаний. Особенно — касаний. Они словно въелись в кожу: жаркие отпечатки на запястье, на боку, там, где его ладонь лежала между лопаток… То ли клеймо, то ли обещание.

«Хватит, Юль», — жёстко осадила я себя, яростно намыливая волосы, словно пыталась стереть саму память о его прикосновениях. — «Ты не на свидании. Ты на работе. На работе, которая должна вернуть тебя домой...».

Но тело отказывалось слушать разум. Оно предательски хранило ощущения: тяжесть его тела, смех, что сотрясал его грудь и отдавался вибрацией в моих рёбрах, и тот взгляд — тёмный, жадный, почти голодный. Мы стояли так близко, что я могла бы пересчитать его ресницы… если бы не боялась утонуть в бездонных чёрных омутах его глаз.

Я погрузилась с головой в воду, надеясь, что горячая волна смоет эти мысли. Но она лишь обволокла усталые мышцы, не принося облегчения. Потому что следом пробилась другая мысль — холодная, чёткая, как лезвие:

Всё это— шум. Флирт, взгляды, этот дурацкий смех — всего лишь помехи. Красивые, опасные, но всё же помехи. Помни: он умеет вымораживать залы. А ты — только челюсти. Условия неравные. Соберись.

И тут, словно по команде, перед внутренним взором всплыла ухмылка того гвардейца. Глупая, самодовольная. И потолок, который «вдруг» потребовал ремонта. Слишком гладко. Слишком вовремя. Неужели он всерьёз думает, что я поверю в эту нелепую отмазку?

Мысль прорезалась сквозь пар, острая и ясная, как обломок стекла. Он действовал по указке. Чьей? Чьей, если не Виктора? Это была не шалость. Это первая разведка. Проверка: залает ли новая собачка? Стукнет ли зубами? Или съежится, испугается лабиринта?

Значит, надо ответить. Не на мелкую пакость — на сам вызов. Но не кулаком в лицо. Куда умнее.

Я продумаю каждый шаг. Выстрою ловушку так, чтобы Виктор раз и навсегда понял: я не игрушка. Я вижу его насквозь. Знаю, как он дышит, как мыслит, как просчитывает ходы. У меня долгая, цепкая память, я не забуду ни одного его промаха, ни одной ошибки.

План ещё не сложился целиком, но его контуры уже проступали в сознании — твёрдые, холодные, безжалостные. Нужно наблюдать. Искать его ошибки. В чём‑то личном. В гордыне. В уверенности, что он — неприкасаемый каркас этой империи.

Аррион сказал — игнорировать. Но я не умею игнорировать удар ниже пояса. Я умею контратаковать. И сделаю это. Когда он меньше всего будет ждать.

Я выбралась из ванны, завернулась в просторный полотняный халат, и тут же заметила на столе не только чистое бельё, но и плотный лист пергамента с аккуратной печатью. Лира стояла рядом, почтительно затаив дыхание.

— От Его Величества, — прошептала она так, словно только что держала в руках не записку, а священную реликвию.

Я развернула послание. Почерк был твёрдым, угловатым, лишённым изысков — почерк человека, чьи слова мгновенно становятся законами.

«Юлия.

Полуденная трапеза в Малой столовой в первом часу. Присутствие обязательно. В качестве моего телохранителя и в связи с вчерашним инцидентом.

Явка в штатском приветствуется, но не обязательна.

А.

P.S. Штаны выдержали испытание падением. Мои поздравления портнихе. И тебе.»

Я перечитала записку дважды. «Присутствие обязательно… в связи с вчерашним инцидентом». Деловито, холодно, по существу. И этот постскриптум… Он был как личная печать на казённом документе. Два слова, которые стирали всю официальность, оставляя лишь лёгкий, едва уловимый оттенок… чего? Одобрения? Иронии? Игры?

Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Чёрт возьми. Он умел быть… невыносимым. И чертовски притягательным. Когда хотел. И, кажется, сейчас он очень хотел.

Я посмотрела на Лиру, которая всё ещё замерла в ожидании божественного откровения или приступа чумы.

— Лира, — сказала я, откладывая пергамент. — Что носят на «полуденные трапезы», если не хочешь выглядеть как праздничный пирог, а хочешь выглядеть как… телохранитель? Только чтобы можно было и вилку держать, и горло перерезать, если что.

Лира замерла, её мозг, судя по всему, дал сбой при попытке совместить эти два понятия.

— Миледи! — наконец выдохнула она. — Для трапезы с Императором… нужен соответствующий наряд! Не слишком пышный, но достойный! У меня есть…

Она растворилась в гардеробной и через минуту вернулась, нагруженная, как вьючная лошадь на распродаже шёлка. На кровать полетели: платье цвета увядшей розы с рукавами, похожими на крылья летучей мыши; нечто зелёное и струящееся, от одного взгляда на которое хотелось спеть оперную арию; и… я не поверила своим глазам… нечто в горошек.

— Это что? — ткнула я пальцем в гороховую катастрофу.

— Очень модно в этом сезоне при дворе лорда Фариана! — прощебетала Лира. — Говорят, сам министр финансов…

— Министр финансов, — перебила я, беря ткань двумя пальцами, будто она заразная, — Очевидно, страдает дальтонизмом и приступами тоски. Нет. Что ещё?

Процесс превратился в абсурдную игру «угадай, как убить в этом человека». Одно платье оказалось таким узким в талии, что я поняла — в нём можно только стоять и красиво задыхаться. В другом подол был таким длинным, что им можно было подмести весь пол в покоях, а заодно и случайно задушить им же кого -нибудь. Третье, ярко-алое, кричало: «Смотрите на меня! Я здесь главная интриганка!».

— Нет, нет и нет! — в итоге взмолилась я, чувствуя, как крепчает головная боль. — Мне нужно что-то, в чём можно увернуться от летящего ножа, а не в чём упасть в обморок от собственной красоты!

— Но, миледи, это все самые лучшие наряды! — чуть не плакала Лира.

В этот момент мой взгляд упал на простую тёмно-синюю тунику из плотной, добротной ткани. Она висела в самом углу, выглядела скромно и, главное, функционально.

— Вот это! — я указала на неё.

— Э-э-э… — Лира замялась, покраснев. — Это… это платье для прислуги, миледи. Для старших горничных.

— Идеально! — воскликнула я. — Значит, в нём можно быстро ходить, наклоняться и, скорее всего, даже бегать. То, что нужно. Давай сюда.

Я надела тунику. Она оказалась свободного кроя, не стесняла движений. Я перехватила её узким кожаным поясом — не для красоты, а чтобы полы не мешали. Волосы, ещё влажные, я стянула в тугой, небрежный узел на затылке — так, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза.

Я покрутилась перед зеркалом. Выглядела я, конечно, не как придворная дама. Скорее, как… очень решительная и слегка промокшая служанка, которая идёт не сервировать стол, а устраивать на нём зачистку.

— Миледи, вы выглядите… очень… практично, — выдавила Лира, в глазах которой читалась глубокая печаль от крушения всех её эстетических идеалов.

— Спасибо, Лира, — ухмыльнулась я. — Это лучший комплимент за сегодня. Практично — значит, выживу.

Я проверила, удобно ли двигаться: сделала несколько приседаний, резко развернулась, имитируя удар локтем. Ткань не порвалась, пояс не развязался.

«Отлично, — подумала я, ловя в зеркале своё отражение. — Никаких бантов. Никаких шуршащих юбок. Зато есть свобода манёвра. И главное — полная неожиданность. Пусть ждут тортик в кринолине. Получат служанку с кулаками. Эх, мадам Орлетта, где твои чудо-штаны сейчас, когда они так нужны? Лучше бы вместо этого горохового кошмара принесла что-нибудь человеческое.»

Малая столовая оказалась не такой уж и малой. Это был камерный, но роскошный зал с одним длинным столом из тёмного дерева. Солнечный свет мягко лился через высокие окна, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Воздух пахло запечённым мясом, пряными травами и дорогим вином.

Когда я вошла, все уже были в сборе. Аррион во главе стола, в очередном безупречном камзоле. Справа от него — министр финансов, пухлый, лысоватый мужчина, с лицом вечно скорбящего о расходах казначея. Слева — Виктор. Он сидел с каменным лицом, но его взгляд, когда он увидел меня, был красноречивее любого крика: «Как ты посмела войти сюда в таком виде?».

Там же был и третий человек — лорд Фариан, тот самый, чей паж вчера превратился в марионетку. Он был худощав, с нервными движениями птицы и глазами, которые слишком часто метались по сторонам.

Я заняла своё место — не позади, а напротив Арриона, через стол. Так я могла видеть его лицо, его руки и всё, что происходит за его спиной. Стул для меня уже ждал, будто его поставили туда заранее.

Министр финансов приподнял бровь с таким выражением, словно в изысканную фарфоровую лавку вдруг ввалился грузчик в заляпанной робе. Лорд Фариан поспешно отвёл взгляд, явно смущённый ситуацией. Лишь Виктор сдержанно сжал губы — но в уголке его глаза предательски дрогнула та самая нервная жилка.

Аррион обернулся. Его взгляд неторопливо скользнул по мне — от небрежно собранного пучка волос до простого пояса. В карих глазах не мелькнуло ни тени осуждения или насмешки. Лишь мимолетное мерцание — странная смесь одобрения и того самого опасного азарта, который я уже успела узнать. В его взгляде читался немой вопрос: «А что будет в следующий раз? Наряд поварихи?»

— Пунктуально, — произнёс он ровным тоном, и в низком голосе явственно прозвучало удовлетворение. — Начинаем.

Слуги бесшумно наполнили мой бокал водой и поставили перед мной тарелку с первым блюдом. Я не стала тратить время на церемонии. Пока министр финансов монотонно разглагольствовал о налогах, я принялась за суп. Это была не трапеза — работа. Тело нуждается в топливе, а моя смена только начиналась. Каждая ложка, это риск отвлечься, поэтому я ела размеренно, в паузах между его речами, не переставая сканировать пространство.

Я чувствовала на себе взгляды: брезгливый — министра («О, боги, она жуёт!»), испуганный — Фариана («Она сейчас опять кого-нибудь ударит?»), ледяной — Виктора («Ты здесь лишняя»).

И ещё один — оценивающий, с противоположного конца стола. Я встретилась с этим взглядом и намеренно отломила кусок хлеба с таким хрустом, будто ломала кость. Пусть знают: я здесь не для красоты.

Разговор крутился вокруг налогов, урожая и поставок железа из северных рудников. Я почти не вслушивалась, сосредоточившись на полутонах голосов и мимолётных движениях рук. Слуги скользили бесшумно, подливая вино и меняя блюда.

Моё внимание привлёк один из них — юноша с бледным лицом и неестественно чистыми руками. Его нервозность бросалась в глаза: всякий раз, приближаясь к Арриону, он едва заметно замирал, словно набирался смелости.

Он наливал вино. Сначала министру финансов. Потом лорду Фариану. Потом он приблизился ко мне. Я, по привычке пробовать всё новое, поднесла фужер к лицу, чтобы оценить аромат, и втянула воздух носом. И замерла.

Из бокала ударил резкий, неестественный запах — горьковатый, лекарственный, напоминающий йод и валериану. «Что за дрянь? — мелькнула мысль. — Или у них тут такие изысканные сорта — с послевкусием дешёвой аптеки? Нет, это не вино. Это что-то другое».

Я поставила бокал, даже не пригубив. «Ну уж нет, спасибо. Лучше вода». Тело отреагировало раньше разума — по спине пробежали мурашки.

Что-то не то. Совсем не то.

Слуга перенёс графин к Арриону. Я пристально следила за его руками. Тот же графин. Та же тёмно-рубиновая жидкость. Струя забила в высокий императорский фужер.

Аррион в этот момент слушал какую‑то пространную тираду министра о выгодах нового акциза. Он кивал, полностью поглощённый спором. Машинально взял бокал, не глядя, поднёс к губам — готовясь сделать глоток, чтобы промочить горло перед ответом. У него не было причин сомневаться в вине во дворце, за собственным столом. Он не стал его нюхать. Он просто собирался пить.

И тут я поняла: он не почувствует. Он отпил бы раньше, чем этот странный аптечный шлейф достиг его сознания. Мой бокал был прямо под носом. Его — уже у губ.

Всё случилось за долю секунды.

Мысль опередила действие: Нет времени. Никаких «Ваше Величество» или «Стойте».

Я оттолкнулась от стула с такой силой, что он с грохотом опрокинулся. Но я уже не стояла на полу, я взлетела на стол, презрев все правила приличия и законы дворцового этикета. Правая нога, всё ещё обутая в тот самый болтавшийся сапог Арриона, с глухим стуком приземлилась прямо в соусник с кремовым соусом. Брызги, словно капли утренней росы, разлетелись по белоснежной скатерти и камзолу министра финансов.

— Ох! Боги! — взвизгнул он, отскакивая.

Но я уже неслась по столу, как по узкой горной тропе. Левая нога чудом проскользнула между хрустальным графином и башней из фруктов. Правая опустилась прямо на серебряное блюдо с жареными фазанами — раздался хруст костей и сочный чавк. «Простите, птички, — мелькнула глупая мысль. — Зато вы умерли не зря. В смысле, были поданы не зря».

Два стремительных шага — и я уже перед Аррионом. Он замер, бокал у самых губ, а в глазах — два круга чистого изумления. Не гнева, нет, а искреннего,безудержного: «Что, чёрт возьми, происходит?!»

Я не стала выбивать бокал. Я сделала проще. Наклонилась и резко, с силой ДУНУЛА прямо в лицо Арриону, на поверхность вина.

— Фу! — вырвалось у меня с искренним отвращением. Я отпрянула, сморщив нос. — Что это у тебя, царь? Вино пахнет, как аптечная настойка для полоскания больного горла моего деда! Или ты решил, что послевкусие дешевого антисептика — это новый тренд в виноделии?

И, не дав ему опомниться, я ловко выхватила фужер из его расслабленных от шока пальцев.

Зал не просто замолчал — он словно умер в одно мгновение. Воздух будто вырвали из пространства, оставив лишь звенящую пустоту. Даже пылинки в золотых лучах солнца застыли, ослеплённые тем, что происходило.

Где‑то внизу раздался глухой стук — это нож выскользнул из онемевших пальцев лорда Фариана и упал на пол. Министр финансов сидел неподвижно, с разинутым ртом; на его камзоле, расшитом серебряной нитью, красовалось яркое пятно — след моего поступка. Крем‑соус медленно стекал к поясу, словно медаль, выданная за растерянность.

А я..., я стояла посреди апокалипсиса, устроенного мной за три секунды. Под правым сапогом хрустели останки фазана, превращённые в бесформенную массу. Левый сапог погрузился в опрокинутую вазу с фруктами — липкий виноградный сок просачивался сквозь кожу, оставляя тёмные разводы. Скатерть, некогда белоснежная, была испещрена алым вином, коричневым соусом и осколками хрусталя, сверкавшими, как слезы.

Виктор рванулся вверх так резко, что его тяжёлый стул, словно подкошенный, опрокинулся назад. С оглушительным грохотом он врезался в стену — звук разорвал напряжённую тишину, будто выстрел, мгновенно вернув всех к реальности.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — его рёв прокатился по залу, подобно раскату грома, от которого задрожали хрустальные бокалы на столе, отзываясь тончайшим, почти призрачным звоном.

Его лицо преобразилось: не просто покраснело — оно налилось густой, пульсирующей кровью, каждая жилка на шее вздулась, натянулась до предела, будто готовая лопнуть от напряжения.

— Осквернить трапезу Императора! Встать на СВЯЩЕННЫЙ стол! Это не просто святотатство — это… это АКТ ВАРВАРСТВА! — каждое слово вырывалось из его груди, как удар молота. — Стража! Взять эту исчадие хаоса НЕМЕДЛЕННО!

Но стража у дверей застыла в полной прострации — словно изваяния, лишённые воли. На вышколенных лицах читалось неподдельное смятение. Один из воинов инстинктивно шагнул вперёд, но напарник резко схватил его за латную перчатку, удерживая на месте. Их взгляды метались между багровеющим от ярости командором, картиной вселенского беспорядка и неподвижной, ледяной фигурой Императора — будто они пытались прочесть в этих контрастах единственно верный приказ.

Аррион медленно опустил руку. Его пальцы, только что державшие фужер, слегка сжались в воздухе, будто ловя ускользнувшее ощущение. Он не смотрел на Виктора. Не смотрел на погром. Он смотрел на меня. Его карие глаза, обычно такие бездонные и непроницаемые, были прикованы к моему лицу. Потом его взгляд скользнул на бокал в моей зажатой руке, где подозрительная жидкость поблёскивала тёмным рубином, и только потом — на Виктора.

Когда он заговорил, его голос был тише шелеста падающей капли разлитого вина. Но каждый слог врезался в тишину, подобно острию кинжала, пробивающего ледяную гладь: чёткий, резкий, неотвратимый.

— Молчание, командор. Она только что, возможно, переломила ход сегодняшнего дня. И спасла мне жизнь. Не так ли, Юлия?

Я спрыгнула со стола — не изящно, как подобает даме, а тяжело, словно сброшенный груз. Сапоги глухо стукнули о каменный пол, а под ногой противно захрустел раздавленный фарфор.

Я не стала отряхиваться. Какой в этом смысл? Я и так была воплощённой катастрофой — живым доказательством того, что идеальный обед может превратиться в хаос за считанные мгновения.

— Этот слуга… — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо, разрезая напряжённую тишину. Я указала на юношу, который не просто дрожал — его била мелкая, неукротимая дрожь, а лицо обескровилось, приобретя оттенок пепла. Он вжался в стену так, словно пытался раствориться в камне. — От вина, что он налил пахнет не виноградом. Пахнет аптекой. Лабораторией. Мёртвой травой и чем‑то химическим.

Я сделала паузу, обводя взглядом последствия своего поступка: испуганные лица, испорченную еду, всеобщий шок, застывший в воздухе.

— Он налил и мне. Я понюхала. — ещё одна пауза — и я подняла подбородок, глядя прямо в глаза тем, кто ждал моего следующего слова. — Если я ошибаюсь… вы можете меня хоть сейчас посадить на кол. Или заставить отскребать этот соус с потолка. Но я не ошибаюсь.

Аррион медленно кивнул, и в этом движении ощущалась тяжесть целой империи, груз веков и традиций, спрессованный в одно едва уловимое движение. Жестом, не терпящим суеты, властным и отточенным до совершенства, он подозвал одного из стражей. Тот, щёлкнув каблуками, мгновенно замер в безупречной стойке — воплощение покорности и готовности.

— Задержать слугу. Изолировать. Немедленно привести дегустатора и главного аптекаря, — император сделал едва заметную паузу — ровно такую, чтобы каждый в зале осознал вес следующих слов. — Никто не покидает зал. Двери — на засов. Ни одна муха не должна вылететь. Или влететь.

Приказ повис в воздухе — холодный, безупречный, словно лезвие гильотины, отполированное до зеркального блеска. И от этого ледяного спокойствия по спинам присутствующих пробежал настоящий, неигровой страх — тот самый, что рождается не от крика и угроз, а от тихой, неотвратимой решимости.

Виктор, всё ещё стоя, судорожно пытался вернуть контроль над ситуацией. Его пальцы сжимались и разжимались с такой силой, что казалось — вот‑вот хрустнут кости. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, со свистящими нотками сдерживаемого гнева.

— Ваше Величество, я не могу молчать! Даже если это правда… её поведение… этот акт вандализма, это поругание всего святого! Она вскочила на стол! Она…

— Её поведение, — перебил Аррион, наконец повернув к нему взгляд, — Было оптимальным решением в системе координат, где промедление в одну секунду равносильно смерти.

Его голос звучал ровно, без тени эмоций, но каждое слово било точно в цель.

— Она действовала там, где твои люди, командор, призванные быть моими глазами и ушами, в очередной раз продемонстрировали слепоту и глухоту. Она почуяла угрозу там, где все — включая меня, увлечённых пустой шелухой слов, были ослеплены и оглушены собственной важностью.

Император выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— Ваше возмущение её методами, командор, столь же бессмысленно, как негодование капитана, который в час пожара возмущается, что воины ломают ворота тараном, вместо того чтобы терпеливо отыскивать потерянный ключ от парадного входа. Когда пламя лижет стены, когда каждая секунда может стать последней, — не до церемоний. Должное отступает перед лицом необходимого. Император жив. Сядь.

Последние два слова прозвучали не как просьба — как непреложный закон мироздания, против которого бессмысленно восставать. Виктор рухнул на стул, словно невидимая сила разом перерезала все его сухожилия. В его глазах бушевала буря унижения и ярости — казалось, ещё миг, и брызги этой ненависти окропят весь зал, оставив на паркете ядовитые следы.

…В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина — настолько плотная, что её можно было резать ножом. Лишь тяжёлое дыхание Фариана и едва уловимый скрип моих стиснутых зубов нарушали это молчание.

В этот момент придворный аптекарь — мужчина с лицом, напоминавшим сушёную грушу, и вечно недовольным выражением — с важным видом приступил к осмотру бокала. Он поднёс его к носу, сморщился, отодвинул, затем капнул из склянки на серебряное блюдце и смешал с вином. Жидкость мгновенно помутнела, а спустя мгновение осела густым, зловещим чёрным налётом.

Аптекарь побледнел так резко, что его лицо слилось по оттенку с седыми волосами.

— Ваше Величество… — голос его, обычно сухой и безжизненный, дрогнул, словно струна, натянутая до предела. — В вине… присутствует «сонная олива» и… и «камень скорпиона». Первая усыпляет, парализует волю. Вторая… при достаточной дозе останавливает сердце, имитируя его естественный износ. Коктейль… изощрённый. Без постороннего запаха, который могла уловить только… очень чуткое обоняние.

Он бросил на меня быстрый, испуганный взгляд — будто я была не человеком, а неведомым зверем, наделённым сверхъестественными способностями.

Его слова ударили по залу, как беззвучный гром. Даже надменный министр финансов не смог сдержать изумлённого вздоха. Аррион лишь слегка сузил глаза — в его взгляде промелькнула ледяная, безжалостная логика, складывающая разрозненные факты в единую, пугающую картину.

Я подошла к своему месту, подняла опрокинутый стул и села. Мои руки слегка дрожали от адреналина. «Ну что, Юль, — подумала я, глядя на свои ладони. — Работа сделана. Император не отравлен. Можно и перекусить, а то с утра только один рогалик».

Чтобы унять дрожь и вернуть себе хоть каплю нормальности, я потянулась к своей тарелке, где остался нетронутый, уже остывший, но всё ещё выглядевший чертовски аппетитно кусок мяса. Взяла вилку. Тяжелую, серебряную. Наколола ломтик. Поднесла ко рту. Сейчас, секунда, и...

Но прежде чем я успела отправить его в рот, слуга — тот самый бледный парень — вдруг дёрнулся. Не к двери. Он метнулся к Виктору, словно ища защиты у скалы, которая вот-вот обрушится ему на голову. Его движения были резкими, неконтролируемыми, как у загнанного зверя. Он не просто подбежал — он рухнул перед Виктором на колени, и тот глухой стук костей о камень заставил меня вздрогнуть и опустить вилку.

— Командор! — его голос сорвался в визгливый, надрывный шёпот, пронизанный таким животным ужасом, что по спине невольно побежали ледяные мурашки.

Он рванулся вперёд, вцепился в край стола рядом с Виктором — пальцы побелели, впиваясь в дерево с нечеловеческой силой, будто только эта опора удерживала его на грани безумия.

— Я… я сделал, как велели! Очищение… должно начаться… — слова вырывались бессвязным потоком, дрожащим, прерывистым, словно он задыхался в невидимых тисках.

Его правая рука вдруг судорожно дёрнулась к лицу — движение было механическим, почти гипнотическим: пальцы скользнули от виска к подбородку тем самым роковым жестом, который выдаёт человека, потерявшего власть над собой.

— Голос… он сказал… после… вы… вы… — последние слова прозвучали едва слышно, как последний выдох перед падением в бездну.

Виктор резко оборвал его речь. Всё его тело напряглось, словно стальная пружина, сжатая до последнего предела, готовая с треском распрямиться. Глаза сузились до узких щёлочек, в которых бушевала ярость, переплетённая с холодным, леденящим ужасом.

Он не стал тратить время на то, чтобы зажать рот слуге ладонью. Его действия были молниеносными и беспощадными.

Тяжёлая рука в перчатке взметнулась, описав короткую, резкую дугу, и со всей силы ударила слугу по лицу тыльной стороной. Глухой, влажный щелчок разнёсся по залу, заставляя каждого вздрогнуть.

Парень не издал ни звука — лишь захрипел, его голова резко дёрнулась в сторону, и он рухнул на пол, словно мешок с костями. Виском он ударился о каменную плиту, затем замер, прижавшись щекой к холодному камню. Из разбитой губы медленно потянулась тонкая струйка крови.

Я вскочила со стула с такой резкостью, что он с грохотом отъехал назад. В два стремительных прыжка я оказалась рядом, загородив собой распростёртое на полу тело, преградив Виктору путь.

— Не трогай его! — мой голос звучал тихо, но каждое слово, отточенное и острое, словно клинок, долетело до самого дальнего угла зала. — Он говорит. Пусть договорит. Каждое слово — ключ.

— Прочь с дороги, выскочка! — прошипел Виктор. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. Он попытался оттолкнуть меня грубо, по‑хозяйски — так, как отстраняют назойливого слугу, забывшего своё место. — Твоё место не вмешиваться в правосудие, дикарка. Его место — на плахе. Немедленно. И твоё следующее, если не отойдёшь!

Его сильные, грубые пальцы впились в моё плечо, пытаясь сломить сопротивление. Я не дрогнула, упираясь ногами в каменный пол. Под тонкой тканью платья вспыхнула острая боль.

— Правосудие? — выдавила я сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза — в эти узкие щёлочки, пылающие бешенством. — Или тихое устранение свидетеля? Он уже приговорён? Без суда? Без единого вопроса? Ты боишься его слов, командор? Боишься правды?

— Он пытался отравить Императора! — голос Виктора раскатился по залу, наполненный показным, праведным гневом, — Закон ясен, как божий день! Измена — смерть! Здесь и сейчас! Стража! Взять этого червя и вывести во двор для немедленного исполнения приговора!

— И зачем такая истеричная спешка, командор? — прозвучал голос Арриона, ровный, наполненный сдержанной силой.

Император не поднялся. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись в кресле, сложив руки так, что кончики пальцев одной касались другой. Его взгляд — холодный, аналитический — неторопливо перемещался: от раскрасневшегося, жаждущего крови лица Виктора к моему, напряжённому и непокорному, а затем — к бледной, искажённой ужасом маске слуги.

— Суд, даже полевой, обычно требует… хотя бы видимости разбирательства. Или в уставе императорской гвардии, пока я спал, появилась новая, срочная статья — «казнь по обострённому чувству нетерпения»? Вы так стремитесь поставить галочку, что готовы перешагнуть через единственную живую улику?

Виктор замер, но пальцы, впившиеся в моё плечо, не ослабили хватки. Казалось, он пытался через меня передать всю силу своей ненависти, словно хотел впечатать её в мою плоть.

— Ваше Величество! Каждая минута промедления — насмешка над вашей безопасностью и удар по авторитету трона! Эта тварь — всего лишь орудие в руках ваших врагов! Его смерть станет сигналом — попытки не пройдут! Сигналом силы!

— Его смерть, — парировала я, не отводя взгляда от Виктора, чувствуя, как под его пальцами наливается синяк, — Уничтожит единственную нить, которая может вести к тем, кто его орудием сделал. Ты что, командор, так горишь желанием помочь Зареку замести следы?

— Ты… жалкая тварь… осмеливаешься…

— ОСМЕЛИВАЮСЬ! — мой голос прозвучал не громче его, но резче, звонче, острее, — Осмеливаюсь спросить, почему командор императорской гвардии, чья прямая обязанность — охрана и расследование, больше озабочен быстрой казнью полубезумного слуги, чем поимкой настоящего убийцы, который, как этот слуга и говорит, где‑то здесь, во дворце!

В зале повисла мёртвая, абсолютная тишина. Даже лорд Фариан перестал дрожать и застыл с открытым ртом. Все взгляды были прикованы к нам: к Виктору, багровеющему от бессильной, трясущей его ярости, и ко мне — задыхающейся от боли и собственной чудовищной наглости, но не отступающей ни на шаг.

Аррион медленно, с величавой неспешностью поднялся. Он не повысил голос. Просто встал во весь рост — и этого простого движения хватило, чтобы притянуть к себе всё внимание, словно чёрная дыра, поглощающая свет.

— Вы оба, — произнёс он с ледяной, почти учтивой интонацией, — Перешли допустимые границы. Командор, убери руку. Сию секунду. Или я велю страже отрубить кисть, которая осмеливается калечить человека, только что спасшего мою жизнь.

Виктор резко отшвырнул руку, словно обжёгся о раскалённое железо. На его лице бушевала целая буря — унижение, бессильная злоба и ярость от рухнувших замыслов. Он стоял, тяжело дыша, не в силах выдавить ни слова, будто воздух вдруг стал слишком густым для речи.

— Юлия, — голос Арриона плавно переместился ко мне, а вместе с ним — его тяжёлый, всевидящий взгляд, — Твоя прямота… подобна горному ключу: ледяная, резкая, обнажающая всё, что скрыто под слоем тины. Но обвинения, даже самые справедливые, без железных доказательств — лишь ветер. А ветер, как известно, тушит свечи, но не раздувает печи, в которых куётся правосудие.

Он сделал паузу, и его слова, отлитые из свинца, медленно оседали в сознании каждого, оставляя глубокий отпечаток.

— Вот моё решение. Оно не обсуждается. Слуга не будет казнён. Он будет помещён в Северной башне — туда, где не слышно даже криков чаек. Никто, — голос императора едва заметно возвысился, но этого хватило, чтобы по залу пробежала волна дрожи, — Слышите, НИКТО не будет иметь к нему доступа без моего личного, письменного приказа, скреплённого печатью. Ни для допроса. Ни для «уговоров». Ни для скорого «правосудия». Его будут кормить с ложечки, поить чистой водой и беречь как зеницу ока. Потому что он — мой. Моя собственность. Моя живая, дышащая ниточка в этом тёмном лабиринте.

Взгляд Арриона устремился на Виктора.

— Твоё рвение отметить в уставе галочку о казни… я отмечаю. Но сейчас оно излишне и контрпродуктивно. Твоя новая, единственная задача — найти того, кто дал ему яд. Начать с кухни. Со всех — от шеф‑повара до посудомойки. И если я хотя бы учую, что с этим слугой что‑то случится… твоя голова будет висеть на воротах дворца раньше, чем вы успеете прочесть молитву об упокоении его души. Ясно?

Затем его взгляд переместился на меня, и в глубине зрачков промелькнуло нечто неуловимое — не гнев, не одобрение, а сложная, невысказанная мысль.

— А твоя задача, Юлия, следить за моей спиной. А не провоцировать высший командный состав моей гвардии на публичные базарные склоки, которые лишь отвлекают от поиска настоящего змея.

Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту — скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка — молчаливого свидетельства недавней схватки.

— И теперь, когда пыль немного осела… — он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: — Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.

Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия — лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.

— После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.

Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое — то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.

Мы вышли почти одновременно — я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.

Его лицо больше не было маской — оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.

— Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? — прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. — Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.

— Буду ждать с нетерпением, — бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.

Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.

Потому что Виктор теперь знал наверняка: я — не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.

Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии — прыжки, крики, спасённую жизнь императора, — завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.

Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью — там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.