Подарок для Императора

Глава 12: Бросок через портал и фарфоровый зайчик

Тишина.

Не та, что была в его покоях — напряжённая, густая от магии и ненависти. А другая. Мёртвая. Городская. Прерываемая лишь отдалённым гулом трамвая за окном и каплей из того самого крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Ритмично. Бессмысленно. Как будто сам мир отсчитывал последние секунды чего-то важного. Или хоронил его.

Я стояла посреди своего прошлого, и оно пахло пылью, затхлостью и тоской такой плотной, что ею можно было подавиться. Я сделала глоток воздуха — и он обжёг лёгкие своей пустотой. Это был запах комнаты, запечатанной на годы. Запах конца. Не громкого, с битвой и кровью, а тихого, медленного — того, что наступает, когда просто перестают жить.

Всё было на своих местах. Как в музее. Музее моей прежней, маленькой жизни. Но теперь я смотрела на это не с тоской, а с леденящей, кристальной ясностью. Это был не дом. Это была диорама под названием «Как всё могло бы быть, если бы я сдалась». Точная, подробная, невыносимо уродливая в своей обыденности.

Мои глаза упали на стул. На красные перчатки. Я подошла, взяла их в руки на автопилоте, движимая мышечной памятью и тактильным голодом по чему-то настоящему. Кожа была прохладной, знакомой до боли. И пока пальцы сами собой скользили по потёртостям, будто ища подтверждения: «Да, это твоё, бери и....».

В этот миг боковым зрением я увидела.

На книжной полке, меж потрёпанных романов и учебников, стояла фоторамка. Мама, папа, сестра, я, лет десяти, на фоне моря. Все загорелые, все смеёмся. У мамы такие живые глаза... Такие живые, что сейчас, в этой мёртвой тишине, они казались почти кощунственными. Смотри, мол, какими мы были, когда были вместе. Когда были твоими.

И в эту секунду что-то щёлкнуло внутри. Не мысль. Знание. Глубже и страшнее. Я пришла сюда не за перчатками. Руки потянулись к старому оружию по привычке, чтобы спастись бегством. А душа... душа привела меня сюда проститься. Сказать «я вас люблю» в последний раз. Потому что иначе не смогу сделать следующий шаг. Не смогу выбрать его.

Воздух позади сдавленно всхлипнул. Глухой, влажный хлопок заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Портал. Тот самый проём в зал, в его крик, в нашу битву — сжимался.

Звук был похож на раскалённый металл, опущенный в воду — резкий, злой, безвозвратный. Его края, ещё секунду назад чёткие, теперь колыхались и стягивались к центру, словно невидимый шов затягивался, стирая следы взлома. Он был уже не дверью. Он был окном. Большим, но окном. И с каждой секундой становился всё меньше, показывая мне кусочек его покоев, который таял, как мираж. Как сон, который вот-вот рассыплется, и ты проснёшься — один, в своей кровати, в своей жизни, и поймёшь, что всё это было лишь плодом больного воображения.

У меня не было времени на раздумья. У меня не было времени даже на то, чтобы надеть эти дурацкие спортивки, о которых я мечтала все эти дни! Времени хватало только на одно. На последнее слово. И на первый шаг в свою настоящую жизнь. Шаг, после которого обратной дороги уже не будет. Никогда.

Я бросилась к полке, к фотографии. Прижала к ней холодные пальцы.

«Простите. Я так вас люблю. Больше жизни. И это больно. Боже, как больно, что я не могу сказать вам этого вслух. Но я не выбираю между вами и им. Я выбираю между памятью о счастье — и шансом быть счастливой. Он — моё настоящее. Шумное, опасное, ледяное и живое. И это — моё будущее. То, которое я выбрала сама. Простите. Если можете. Если нет... я всё равно пойду. Потому что он уже там. И он уже мой. Так же, как и вы навсегда останетесь моими.»

Стекло рамки было холодным. Как его кожа. И так же бесповоротно твердым. Я оторвала ладонь, оставив на стекле мутный след — отпечаток тепла, которое уже уходило, утекало вместе со мной в другую реальность.

Портал зловеще заурчал, сжимаясь до размеров двери шкафа. Внутри уже почти ничего не было видно, только смутное мерцание, будто глаз чудовища, который вот-вот закроется навсегда. И с ним закроется всё: его ледяной смех, его пальцы на моей коже, наш грот, наша ярость, наша странная, нелепая, невозможная война, которая стала моей жизнью.

Мой взгляд метнулся по столу, и зацепился. Маленький, нелепый, фарфоровый зайчик. С одним отбитым ухом, аккуратно подклеенным. Подарок мамы на двенадцать лет:

«Чтобы у тебя был свой талисман, дочка, когда нас не будет рядом».

Я схватила его, на мгновение прижала холодный фарфор к губам — прощание, поцелуй, клятва. Не вам, мам. Мне. Той девочке, которой вы это дарили. Она остаётся здесь. А я... я уже другая. И сунула в карман. Просто так. На память. На удачу. На счастье. Как мост. Как ниточку, которая, может быть, когда-нибудь, но уже не соединит, а просто напомнит: откуда я пришла. И куда я не вернусь.

«Либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей».

Папин голос в виске отбивал чёткий ритм, как секундомер перед раундом. Прощание — это не удар. Это пауза. Короткая. Тактическая. После которой всё равно нужно бить. Теперь — мой раунд. И мой нокаутирующий правый прямой ждал там, за угасающей щелью. Вместе с ним. Он был моим углом ринга. Моим тренером в этой схватке. Моим... всем. И я должна была успеть.

Перчатки. Я впихнула в них руки, не глядя, чувствуя, как мягкая внутренняя отделка обнимает ладони, возвращая мне мою самую старую, самую честную силу. От них пахло старым потом, кожей и залом — запахом настоящей, невыдуманной борьбы. Это был запах меня. Не пыли и забвения, а пота и усилия. Запах жизни, которую ты вырываешь у мира кулаками, зубами, ногтями — всем, что есть.

Левую липучку затянула намертво. Правую взяла в зубы, дернула головой. Звук отрыва липучки — чвяк — прозвучал в наступающей тишине моего личного забвения громче любого заклинания. Звонко. Решительно. Как щелчок предохранителя.

Чвяк.

Портал был теперь размером с форточку. Маленькую, тесную. В нём пульсировал тусклый, чужой свет. Он был уже не проходом. Он был лазом. Испытанием. Последним фильтром. Достанешь — попадёшь обратно в сказку. Не достанешь — останешься здесь, в правде, которая горше любой лжи. Он звал меня. К нему. И за ним была не просто ещё одна битва. Там была вся моя оставшаяся жизнь. Опасная. Болезненная. Невероятная.

Лицо не дрогнуло. Внутри всё сжалось в один тугой, стальной узел, в котором смешались боль прощания, ярость за его сломанный крик и дикое, неукротимое желание оказаться там, где я теперь по-настоящему была нужна. Где он был. Где шла наша война. Где ждала наша победа. Наша. Не его. Не моя. Наша. Это слово отозвалось внутри чем-то тёплым и острым одновременно.

Я сделала шаг. Вперёд. Не к порталу. К стене, рядом с ним. Оттолкнулась от пола, поймала баланс, вонзила пальцы в перчатках в край штукатурки над дверным косяком — старый приём скалолазания на скорость. Штукатурка крошилась под плотной кожей, пытаясь выскользнуть. Наплевать. Два точных, резких движения тела, и я была выше, на одном уровне с угасающим проёмом. Я зависла на мгновение, как хищница перед прыжком, оценивая расстояние, угол, силу толчка. Сердце билось ровно и громко. Не от страха. От предвкушения.

Портал был уже не больше кошачьего лаза. Пылающая, живая точка в стене небытия. Но разве это может остановить кошечку? Кошечку, которую ждёт её индюк.

Я втянула голову в плечи, сгруппировалась, ощущая, как бархат ткани цепляется за края реальности, не желая меня отпускать. Моё прошлое пыталось удержать меня в последний раз. Я оттолкнулась — не от стена, а от всего своего старого «я», и нырнула... в сжимающуюся щель, чувствуя, как ткань рвётся, а в кармане отчаянно бьётся о бедро фарфоровый зайчик с отбитым ухом. Щель обожгла кожу ледяным холодом иного мира. Воздух сменился. Давление. Сама ткань бытия. Мой старый талисман летел со мной навстречу новой судьбе. А я летела навстречу ему. Навстречу нашему общему завтра, которое начиналось прямо сейчас, с этого безумного, невозможного прыжка в неизвестность.

Щель в реальности сомкнулась за моей спиной с глухим, одиноким хлопком — точь-в-точь как захлопнутая книга, которую больше никогда не откроешь. Звук был таким окончательным, что уши на мгновение заложило.

Я приземлилась на автомате, как сотни раз на тренировках: мягко, на слегка согнутые, пружинящие ноги, корпус подавшимся вперед, чтобы гасить инерцию. Кулаки в потёртых красных перчатках сами собой встали в привычную защиту, прикрывая челюсть. Обстановка. Противники. Дистанция.Мозг, ещё секунду назад разорванный на клочья прощанием, щёлкнул, как затвор, и перезагрузился в режим «ринг».

Я почувствовала, как бархат рубашки безвольно висит на мне мокрыми, холодными тряпками. Волосы, рассыпались, лезли в глаза липкими прядями. Но взгляд был чистым, выжженным, сканирующим пространство с холодной яростью хищницы, и сразу же, без усилия, выхватил из ледяного хаоса его. Арриона. Он был не просто эпицентром бури. Он был самой бурей, обретшей форму.

Аррион стоял неподвижно в двадцати шагах, но это была неподвижность разлома в самой ткани мира. В тот миг, когда портал исчез, поглотив меня, в нём что-то щёлкнуло, отломилось и провалилось в бездну. Исчез император с его отполированной, холодной сдержанностью. Исчез стратег, в чьих глазах всегда мерцали расчётливые звёзды. Осталась лишь белая, беззвучная пустота. И из неё, как дым из-под запертой двери, сочился абсолютный холод. Не гнев. Не ярость. А нечто большее: абсолютное, всепоглощающее отрицание реальности, в которой меня не было.

Это не была его привычная, элегантная, почти архитектурная магия льда,

подчиняющаяся взмаху бровей. Это был стихийный выброс агонии. Каждый выдох рождал не облачко, а осколок умирающей звезды, который падал и вмерзал в камень с таким звоном, будто разбивалось хрустальное сердце вселенной.

Волна парализующего холода, видимая как искрящаяся, ядовитая дымка, ударила от него кругами, обожгла мне лицо и губы даже с этого расстояния, заставив кожу покрыться мурашками. Иней вздыбился по стенам не симметричными узорами, а дикими, хаотичными всплесками, похожими на шрамы от когтей гигантского зверя.

Воздух звенел тонко и пронзительно, как струна, натянутая между жизнью и смертью. Этот звук впивался в виски, врезался в кости — предвестник того, что весь зал вот-вот разлетится на миллионы ледяных осколков, похоронив под собой и императора, и его убийцу. В его синих, обычно таких живых, насмешливых и бесконечно глубоких глазах не было ни мысли, ни расчёта. Только одна всепоглощающая эмоция, обращённая к Зареку, сжигающая всё на своём пути дотла: «ГДЕ ОНА?». Это был даже не вопрос. Это был приговор.

От его пальцев, обычно таких точных, выразительных в жестах власти или нежности, к полу тянулись сизые, извилистые прожилки намерзшего конденсата, словно корни ядовитого ледяного дерева, пожирающего камень.

Он дышал редко, с видимым, мучительным усилием, и с каждым выдохом из его сжатых, побелевших губ вырывалось маленькое, плотное облачко. Оно не рассеивалось, а падало вниз с лёгким звоном, разбиваясь о каменные плиты крупинками града, которые тут же начинали пульсировать синеватым светом. Он сам превращался в источник этой стужи, в живое воплощение конца.

«Ну все, индюк совсем поехал кукухой, — пронеслось у меня в голове, — Меня не было минуту,а он тут уже весь зал в айсберг превратить готов, себя в реквизит, а все вокруг ледяную гробницу. Без присмотра эту важную, истеричную, безумно щедрую на разрушения птицу оставить нельзя ни на секунду.»

Во рту запахло медью. От сжатых до хруста зубов, от адреналина, выплеснувшегося в кровь горькой волной. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед атакой.

Я машинально проверила хватку, сжав и разжав кулаки в перчатках. Кожа скрипнула, липучки держали намертво, знакомо впиваясь в запястья. Хорошо. Значит, можно было начинать успокаивать этот ходячий, саморазрушающийся ледниковый период. Но сначала — нужно было выключить дирижёра этого безумного, прекрасного беспредела.

Перевела взгляд на Зарека. Он перестал улыбаться. Его надменность, казавшаяся высеченной из древнего, чёрного мрамора, дала первую, почти невидимую трещину. Но не из-за меня. Из-за него. Из-за этого ледяного урагана, который он явно не планировал, не вписывал в свой изящный сценарий.

Его идеальный инструмент — разбитое сердце и ослеплённая ярость Арриона, только что превратился в непредсказуемый, слепой катаклизм, в бьющееся в истерике оружие массового поражения. И это было опасно. Это ломало его безупречную, выверенную до миллиметра хореографию власти. В его глазах мелькнуло нечто новое: холодный, аналитический страх перед материалом, вышедшим из-под контроля.

Зарек сделал почти незаметное движение — лёгкое, изящное проведение кончиками пальцев от виска. Тот самый жест. И я УВИДЕЛА, как взгляд Арриона, остекленевший от ярости, дрогнул и помутнел, стал пустым и податливым. Лёд под его ногами перестал пульсировать.

Он лез ему в голову. Прямо сейчас. Шептал что-то в самое нутро разума, в эту белую, ревущую бурю отчаяния, пытаясь нащупать рычаги, перенастроить оружие на себя, выжечь из него моё имя и вписать своё. Его пальцы чуть разжались, иней с них посыпался частыми, нервными хлопьями.

Стоп.

Он не просто лезет в голову. Он открылся. Как соперник, который так увлёкся серией ударов, что забыл про защиту. Он не видел меня. Не чувствовал. Вся его хваленая магия, всё внимание приковано к другой цели. Идиот. На ринге за такую ошибку платят нокаутом. Его ритм — тихий шёпот и статика. Мой — громкий хруст, разрыв ткани и правый прямой. Пора. Пора ломать его представление о том, как должен выглядеть настоящий бой.

Я сделала шаг вперёд. Звук моих сапог, продавливающих хрупкий, хрустальный слой инея, был нарочито громким, чётким, как выстрел стартового пистолета, разрывающий тягучую тишину ожидания.

— Эй, ты, ряженый! — голос был низким, спокойным, обволакивающим. Таким, каким говорят в раздевалке, когда до боя остаются секунды. — Я тут кое-что вспомнила...

Второй шаг. Его пальцы, висевшие в воздухе в гипнотизирующем, паучьем жесте, дрогнули, почти невидимо, но этого хватило. Шёпот в голове Арриона сбился, превратился в белый шум. Лёд под ногами императора перестал пульсировать ядовитым светом, замер в нерешительности.

— ...У меня там долг по квартплате. Айфон в кредите. И парень, который даже не заметил, что я пропала. А тут..., — я бросила быстрый взгляд на Арриона, —Тут один индюк так орал, что аж сердце защемило. И, знаешь, это оказалось куда важнее.

Я не стала разбирать дистанцию. Не стала ждать. Просто рванулась с места, вложив в первый же удар всё: ярость за его сломанный крик, боль прощания, дикую, неистовую радость возвращения. Перчатка со всей дури врезалась не в челюсть, а чуть ниже — в насмешливый, приоткрытый от изумления рот.

Послышался глухой, сочный хлопок плоти, хрустнувший хрящ. Он не упал. Его сбило на колени, и он осел, захлебнувшись, буквально, собственной кровью и немым, вселенским изумлением. Звук, который он издал, был похож на бульканье: кровь хлынула ему в горло, перекрыв крик, смешавшись со слюной и вырвавшимся воздухом.

Его изящные, длинные пальцы, только что плетущие невидимую паутину иллюзий, впились в каменный пол, скользя по инею, и не находя опоры.Всё тело, лишённое центра управления, предательски дрожало мелкой, частой дрожью. В его широко раскрытых, поверх боли и крови, плескалось чистое, животное непонимание — как?и почему это так больно?

— Привет, хлюпик. Я вернулась. Что, твои сценарии меня не ждали? — договорила я уже над ним, глядя, как алая, густая струйка стекает с его подбородка на безупречный, дорогой камзол, оставляя жирный, неотстирывающийся след.

И в этот момент, в самой глубине ледяного зала, что-то щелкнуло. Не громко. Как будто лопнул мыльный пузырь, которого никто не видел, но все чувствовали его незримое давление. И тут же ледяной гул, исходивший от Арриона, сменился резким, чистым, почти болезненным вздохом — первым самостоятельным вдохом после долгого, мучительного утопления:

—Юля.

Не голос. Выдох. Сдавленный, хриплый, вырванный с корнем из самого нутра, из самой глубины где-то между рёбрами. Звук, который издаёт лёд на реке, когда трескается под ногой не от удара, а от невыносимой тяжести, которая вдруг… ушла.

Я обернулась.

Аррион стоял там же. Но буря в нём схлынула. Замолчала. Словно кто-то выключил звук у урагана. Его глаза, секунду назад — слепые озера белой ярости, теперь впились в меня. Они обшаривали меня с ног до головы — взъерошенные волосы, порванный бархат, потёртые красные перчатки, будто проверяли на прочность, на плотность, на реальность. Сканировали каждую царапину.

В них не было торжества. Не было даже простого облегчения. Был шок. Глубокий, животный, до дрожи в кончиках пальцев. Он смотрел на меня, как смотрят на призрак, который не должен был, не мог, не имел права вернуться. Как на чудо, на которое больно смотреть, потому что в его существование уже перестали верить.

И в наступившей, звенящей тишине, поверх отдающего в висках звона от удара, я услышала, как у него сжалось горло — короткий, подавленный, влажный звук, который так и не стал ни криком, ни смехом, ничем, кроме свидетельства того, что внутри что-то переломилось.

Его губы шевельнулись беззвучно, пытаясь выловить из пустоты хоть слово. Любое. Кроме моего имени, которое он уже произнёс, и которое теперь повисло в воздухе между нами, горячее и хрупкое, как первая, только что выпавшая снежинка, которой суждено растаять от дыхания.

Я увидела, как по его лицу — по этому надменному, высеченному изо льда лицу императора ,пробежала судорога. Что-то внутри него сломало каменную кладку. И из трещины хлынуло всё сразу: запредельная ярость (на себя, на меня, на мир, на Зарека), дикое, неконтролируемое облегчение, и та самая уязвимость, которую он показывал только ночью в гроте, умноженная в тысячу раз.

Он сделал шаг. Не к Зареку. Ко мне. Всего один. Шаг, который, казалось, стоил ему большего усилия, чем заморозить до основания все эти проклятые покои. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, длинные пальцы сжались в воздухе, будто пытаясь нащупать ту самую пустоту, где я только что стояла (или не стояла?), и убедиться, что теперь она заполнена. Плотно. Надёжно. Навсегда.

— Ты… — начал он, и голос сорвался на самом первом звуке, стал низким, хриплым, человеческим, начисто лишённым всякой императорской позолоты, бархатных интонаций и холодной игры. — Ты… чёртова…невыносимая.....идиотка.

И в этом слове, выдавленном сквозь стиснутые зубы, было столько отчаяния, столько накопленной за одну минуту адской муки и такого всесокрушающее облегчение, от которого темнело в глазах и слабели колени. Он назвал меня идиоткой так, как говорят «я жив», выбравшись из-под завала. Как клянутся в самом главном. Как благодарят за подаренную жизнь.

Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, не едкую. А кривую, дрогнувшую, такую же сломанную и искреннюю, как его голос. Это слово ударило не в самолюбие, а куда-то глубже, под самые рёбра, заставив что-то тёплое, острое и щемящее сжаться внутри комком. «Идиотка». Да. Потому что только идиотка бросит свой старый, надёжный мир ради чужого и опасного. Только идиотка добровольно нырнёт обратно в эпицентр ледяного ада, из которого только что чудом сбежала. И только идиотка, услышав это «идиотка», почувствует не ярость, а дикое, нелепое, всепоглощающее счастье.

— Зато своя, — парировала я тут же, голосом всё ещё хриплым от адреналина и бега, но уже с привычной, родной ехидцей, прорезавшейся сквозь всю эту суматоху чувств. — И, кажется, не до конца обузданная. Так что считай, что проблемы только приумножились.

Я подмигнула ему. Быстро. Дерзко. По-нашему. Так, как будто между нами не было ни двадцати шагов, покрытых льдом, ни только что пережитого кошмара, ни притихшего врага. Так, как будто мы просто встретились у фонтана на очередную тренировку.

Это длилось три секунды. Может, пять. Или целая вечность, отмеренная ударами одного-единственного, синхронизировавшегося сердца.

За эти секунды Зарек пришёл в себя. Беззвучно, с глухим, подавленным стоном, больше похожим на хрип, он поднялся на ноги, отряхнул колени с видом человека, отряхивающего надоедливую, но неопасную грязь.

Его движения, обычно изящные и плавные, теперь были резкими, скомканными болью, но в них не было и тени паники. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, не сводя с нас холодного, переоценивающего взгляда. И его пальцы — длинные, изящные — начали медленно сходиться перед грудой в сложный, гипнотический жест, будто плетя невидимую, но от этого не менее смертоносную паутину.

— Трогательно, — просипел он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробивалась знакомая, шелковистая ядовитость. — Просто до слёз трогательно. Аррион, я всегда знал, что ты сентиментален. Но чтобы до такой степени… Это уже не слабость. Это — диагноз.

Его пальцы замкнулись в фигуру, напоминающую одновременно и раскрывшийся цветок, и паутину, и строгий геометрический символ. Воздух вокруг него замерцал, задрожал, как над раскалённым на солнце камнем, и пополз густыми, тягучими волнами.

Взгляд Ариона, всё ещё прикованный ко мне, заострился. Как клинок, который только что дрожал в руке, а теперь нашёл точку опоры. Всё, что было в нём — ярость, страх, облегчение, спрессовалось, переплавилось и выковалось во что-то новое. В решимость. Холодную. Стальную. Беспощадную.

— Кошечка, — сказал Аррион, и его голос вернул себе ту самую, знакомую до мурашек, ледяную бархатистость, в которой теперь читалась не просто власть, а нечто куда более страшное — полная, безраздельная ясность намерений. — Кажется, наш незваный гость окончательно забыл, в чьём доме он позволяет себе так бесцеремонно шуметь.

Он повернул ко мне ладонь. Открытую. Не императорский жест повелителя, раздающего приказы. А тот самый, с которого когда-то начинался наш самый первый, неловкий и яростный спарринг у фонтана. Приглашение. Вызов. Готовность быть стеной за спиной. Готовность стать тем самым «тылом», о котором в бою можно не думать, потому что он нерушим.

— Ага, — тихо, будто про себя, кивнула я ему в ответ, чувствуя, как на губы наползает та самая, бесшабашная улыбка. — Ох, и пожалеет он, что пришёл сюда в таких красивых. Могут ведь порваться, и будет потом сидеть и плакать над кривыми строчками модного портного.

Зарек медленно поднялся. Вытер тыльную стороной ладони разбитую губу, посмотрел на алое пятно, и его лицо, искажённое гримасой боли, медленно застыло в новой маске — ледяной, безжизненной ярости. В его глазах не осталось ни надменности, ни любопытства. Только плоская, абсолютная ненависть, обращённая на нас.

Он больше ничего не говорил. Не нужно. Или слова кончились, или он наконец понял, что мы его треп не слушаем. Как реклама по телевизору — ярко, громко, и всем давно плевать.

И началось.

Тени у стен ожили. Не зашевелились — именно ожили. Отползли от гобеленов, отлипли от потолка, оторвались от пола. И не поползли — поплыли. А из этого тёмного месива начали вылезать фигуры. Его фигуры. Клоны. Дешёвые, как пиратские диски с плохой цветопередачей, но от этого не менее противные.

— Ну вот, — прошипела я. — Пошли мультики. Наш маг - неудачник, видимо,

детстве не доиграл в кукольный театр, вот теперь развлекается. Только сценарий кривой, и куклы бездарные.

Вместо одного Зарека их стало пять. Десять. Пятнадцать. Толпа одинаковых лиц с окровавленными ртами, шепчущих хором, но не в унисон — в жуткой, разноголосой какофонии. Их шёпот не звучал в ушах. Он висел в воздухе, как запах гнили, пытаясь въесться под кожу, найти старые шрамы на душе и разодрать их.

«...сломаю...»

— Сломаешь? Это я, между прочим, профессиональная ломатель. У меня три золотых за сломанные челюсти. Твою — возьму в коллекцию, бонусом.

«...посмотри, как она дрожит...»

— Дрожу, это верно. От нетерпения. Как перед выходом на ринг, когда уже видишь, как этот усатый чмошник в трусах с сердечками будет плакать в углу. Держись, Каспер, ща я тебе такую дрожь устрою!

«...Аррион, она же уже боится, почувствуй...»

— Боюсь? Единственное, чего я боюсь — это пропустить обед. И то, что этот идиот, — я кивнула в сторону Арриона, — Опять начнёт в сосульку превращаться. А тебя, кукла ты резиновая, я не боюсь. Меня от тебя тошнит.

«...твой разум будет моим садом, а я вытопчу в нём всё...»

— Ой, да иди ты со своим садом! Ты мне не садовник, ты мне — груша для битья. Мне и так тебя жалко, а ты ещё и стихи плохие читаешь. Замолчи уже.

Иллюзии не атаковали. Они душили. Окружали. Давили. Пытались влезть в голову, выискивая трещины. Это была не магия боя. Это была магия травли. Чистой воды психоз, одетый в бархат и тени.

По спине пробежал холодный пот. Не от страха. От омерзения. И от бешенства. Такую игру, грязную, подлую, можно было выиграть только ещё большей дерзостью. Нужно было не бить тени. Нужно было найти режиссёра этого дерьмового спектакля и выключить ему свет. Навсегда.

Я поймала взгляд Арриона. Он стоял, собранный, как пружина. В его синих глазах теперь горел холодный, сфокусированный огонь. Он кивнул мне. Едва заметно. И в этом кивке было всё: Ты ведешь. Я — твоя стена. Ты — кулак. Я — щит.Это было ощутимо, как если бы он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, твёрдую и невероятно надёжную.

И я поняла по-настоящему, всем нутром, каждой натянутой как струна мышцей. Пора. Пора заканчивать этот пафосный, затянувшийся спектакль. Одним, общим, невероятно стильным и до неприличия унизительным финальным аккордом. У нас для этого есть всё: его лёд, мои кулаки, его ярость, моё безумие, его расчёт и моя полная, тотальная, прекрасная непредсказуемость.

— Слева! Трое шепчут в такт! — крикнула я, даже не думая, доверяясь инстинкту, который уловил фальшь в идеальной синхронности. На ринге так чувствуешь подготовку к подлому удару.

Аррион даже не повернул голову. Просто сжал кулак. И прямо над указанным мной местом с потолка, с леденящим душу скрежетом, рухнула и разбилась вдребезги массивная ледяная глыба. Три силуэта исчезли, словно их и не было. Шёпот смолк на секунду.

«Браво, индюк, — мелькнула мысль. — Точечный удар. Экономно.»

— Он здесь! Ищет слабину! — предупредил Аррион. Его голос был низким, ровным, идеально слышимым сквозь шепот, как удар колокола сквозь шум толпы.

Я сканировала толпу двойников. Все одинаковые. Все смотрят пустыми глазами. Но один... Один ступал, а не плыл. И отбрасывал едва уловимую тень от далёкого факела. Сердце ёкнуло. Нашла.Но надо проверить. Надо сделать его видимым для всех. Особенно для моего индюка.

Идея ударила в голову, как искра. Грубая. Практичная. Его стихия, но моя тактика.

— Аррион, метелицу! Вокруг меня! — рявкнула я, не отводя от цели глаз, — Прямо сейчас!

Аррион, не задавая вопросов, взметнул руку. И вокруг меня взвился, завыл миниатюрный вихрь из ледяной, острой крошки. Он кружил, сверкал и… оседал. На иллюзиях снежинки проходили насквозь или таяли, не задерживаясь. Но на одном силуэте, на том самом, они зацепились. Облепили рукав и плечо, вычертив его в пространстве сверкающим, неоспоримым контуром. Яркой, дурацкой, новогодней мишенью.

«Ага, попался, сволочь подснежная! — пронеслось в голове.— Теперь ты у меня как новогодняя ёлка после корпоратива — весь в блёстках. И сейчас будешь падать..»

— ДЕРЖИ ЕГО! — закричала я, уже делая рывок. — НАШЁЛСЯ!

Зарек-настоящий понял, что раскрыт. В его глазах мелькнула паника, а затем, та самая, голая, звериная ярость. Он отбросил все тонкости. Из его груди вырвалась не звуковая волна, а чувственная. Сплошной, густой поток ужаса, отчаяния и физической боли. Воздух загустел так, что стало нечем дышать. В висках забил молот, в животе скрутило спазмом тошноты, а в уши врезался пронзительный, тонкий звон, как после взрыва. Физиологическая атака. Гадёныш бил не по разуму. Он бил по живому внутри.

Я не стала бороться. Пропустила сквозь себя. Сделала короткий, резкий вдох — и отпустила. Да, страшно. Да, тошнит. Ну и что? На ринге тоже тошнит. И что? Падаешь? Нет. Ты плюёшь, отступаешь на шаг, и бьёшь в ответ. Всегда.

Я отступила на шаг. Буквально. И крикнула сквозь стиснутые, уже солёные от крови губы:

— ЩИТ, АРРИОН! МНЕ!

Я даже не посмотрела на него. Просто знала.

Пространство передо мной вздыбилось. Не стеной. Волной. Искрящейся, переливчатой, фантастически красивой ледяной лавиной, которая выросла из ничего и приняла в себя весь этот чёрный, липкий кошмар. Его защита. Не та, о которой я просила. Та, которая была нужна. Я видела, как по её поверхности пробежали трещины — но она выстояла.

Из-за её гребня донёсся его голос, ровный и холодный, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой:

— Юль... Не лезь в самое пекло. Я не вытащу. Я не переживу. Бей с фланга. Пожалуйста.

В его голосе не было приказа. Была тихая, леденящая душу арифметика потерь, которую он только что провёл у себя в голове. И решение — не геройствовать, а сохранить меня любой ценой. Даже ценой своей гордости. Даже этим шёпотом «пожалуйста».

И я послушалась.

Впервые с того момента, как попала в этот проклятый замок. Не потому что «так надо» или «он император». А потому что поняла. Прямо кожей, рёбрами, всем нутром поняла: если я сейчас не послушаюсь, если полезу в эту чёрную пасть геройствовать — его рассудок не выдержит. Он и так висит на волоске, этот его ледяной, надменный, невыносимо дорогой рассудок. И я не хочу быть причиной, по которой он окончательно поедет кукухой. Уж лучше я сама.

Пока его щит звенел под давлением, я, закусив внутреннюю ярость и любовь к прямому пути, рванула не напролом. В обход. По дуге, используя ледяные выступы на полу как трамплины.

«Ладно, индюк. Только для тебя. Только в этот раз. С фланга, так с фланга. Но доберусь-то я до него всё равно.»

Зарек, сосредоточенный на пробивании защиты, на секунду потерял меня из виду. И увидел, только когда я была уже в двух шагах. Его глаза расширились. Он резко сменил цель — чёрная волна сменила направление, ударила в меня. Но было поздно. Я нырнула под неё, вложив в уклон весь импульс бега, и оказалась прямо перед ним.

— ТАНЦЕВАТЬ ЗАХОТЕЛ, КАСПЕР? — прошипела я. — ДЕРЖИ ПАРТНЁРА!

Правый прямой — не в солнечное сплетение, а чуть ниже, в самое мягкое подрёберье. Кулак в перчатке ушёл глубоко, встретив хрусткий, податливый хрящ. Он аж подпрыгнул на носках, глаза вылезли из орбит, и из горла вырвался не крик, а булькающий всхлип. Воздух.

Пока он давился, скрючившись, я, не давая опомниться, вкрутила левый хук в уже травмированные рёбра. Чувствую, как под перчаткой что-то поддалось и провалилось с глухим, влажным щелчком. Идеально. Зарек начал падать вбок, и я добавила правый апперкот снизу вверх, в подбородок, ловя его падающее тело.

Раздался глухой, сочный щелчок челюсти. Голова его дёрнулась назад, брызнула слюна с кровью. И всё.

Он не просто отлетел. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он врезался в стену чуть левее, чем в прошлый раз, и осел на пол, не сползая, а рухнув бесформенной кучей. Воздух выходил из него прерывистыми, хрипящими порциями. Казалось, сейчас он просто потеряет сознание от боли. Но нет — в его глазах, помутневших от шока, зажёгся последний, угасающий огонёк ярости. Он прижал ладонь к груди, пальцы начали выводить в воздухе дрожащий, но стремительный знак. Из его окровавленного рта потекли хриплые, пугающе быстрые слоги — не шепот теперь, а проклятие нараспев. Воздух вокруг его пальцев сгустился в черновато-багровый туман.

Вот же упрямый гад! — мелькнула мысль.

У него ещё есть силы на финальный выпад. Как тот боксёр на последнем издыхании, который всё тянется за своим коронным хуком, хоть и стоит на ватных ногах.

Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ноют костяшки в перчатках. Моя рука инстинктивно полезла в карман — привычка искать платок, чтобы вытереть пот. И наткнулась на холодный, гладкий фарфор.

Наши взгляды — мой и Зарека — встретились. Его пальцы, выводившие знак, на миг замерли. В его глазах, помимо боли и ярости, мелькнуло чистое, рефлекторное любопытство: Что у тебя там? Оружие? Артефакт?

И в этот миг во мне всё вскипело. Вся боль прощания, вся ярость за сломанный крик Арриона, вся эта дикая, неистовая радость возвращения — и теперь ещё это наглое, последнее упорство! Всё спрессовалось в один простой, грубый, идеальный порыв.

У меня в кармане не было магического кристалла, заточенного клинка или даже банального кирпича. У меня был фарфоровый инвалид детской войны с плюшевым медведем. И, черт возьми, сейчас он станет самым страшным оружием в этом зале. Потому что он — настоящий. И лететь будет от всей моей настоящей ярости.

Я выдернула зайчика из кармана и, не думая, не целясь, швырнула его в Зарека со всей дури, какая ещё оставалась в руке. Бросок был короткий, резкий, всем телом.

— ДА КОГО УЖЕ ТЫ УГОМОНИШЬСЯ, ШЕПТУН?! НА ПОЛУЧАЙ! — рявкнула я ему вслед.

Зайчик пролетел два метра и врезался ему прямо в центр лба, в самую точку, где обычно рисуют третий глаз всякие эзотерики. Раздался глухой, тупой, совершенно негероический звук — «ТУК!».

Проклятие на его губах оборвалось на полуслове. Черноватый туман рассеялся с тихим шипением. Зарек неловко дёрнул головой, глаза закатились. Просто и безвозвратно. Он рухнул на бок, как подкошенный. Зайчик отскочил, и прозвучал ещё один, мелкий щелчок — у него откололось второе ухо. Черт. Теперь он совсем лысый с обеих сторон.

Наступила глухая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Зарека. Он лежал без сознания, тело обмякшее, но его пальцы всё ещё слегка подрагивали — нервный тик после шока, словно даже в отключке его мозг пытался дошить последнее заклинание.

Рядом раздался лёгкий, знакомый шелест — звук, похожий на замерзающую росу. От сапога Арриона по инею побежали быстрые, точные прожилки. Они обвили запястья и лодыжки Зарека, намертво приковав их к каменному полу хрустальными манжетами. Холодно, эффективно, на всякий случай. Аррион даже не посмотрел в ту сторону, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Только после этого его плечи расслабились на миллиметр.

Я видела его периферией зрения. Он выдохнул — долгим, сдавленным звуком, в котором была вся накопившаяся ярость, весь страх и теперь — дикое, бесстыдное облегчение. На его лице расползалась та самая, широкая, почти кощунственная улыбка, стирающая императора и оставляющая только человека, который увидел нечто гениальное. В его синих глазах, уставших и ясных, читалось лишь одно:

«Странно. Я почему-то ожидал, что ты ещё и горшок с кактусом ему на голову водрузишь. Заяц... это даже изящнее. Браво, кошечка. Браво.»

А у меня в голове пронеслось одно:

« Наконец - то конец. Прямо в яблоко! А ведь не целилась. Талант, что уж там.».

Зарек лежал неподвижно. Дышал поверхностно и свистяще. На лбу красовалась нарядная, алая шишка — трофей дурацкой войны. Я выпрямилась во весь рост, тяжело дыша, и протёрла тыльной стороной перчатки пот со лба.

— Ну все, — сказала я хрипло, но чётко, глядя на безвольное тело, — Спектакль окончен. Артист уснул. И, кажется, ему теперь будет сниться в кошмарах один хреново безухий заяц. Навсегда.

Вот и всё. Генерала-психа обезвредили. Ледяной вулкан — потушили. А вот дворец... Я впервые огляделась по-настоящему.

Покои Арриона, некогда воплощение сдержанной, ледяной мощи, лежали в руинах. Стены, покрытые диким, хаотичным инеем, напоминали шкуру безумного зверя. На полу зияли трещины, заполненные битым хрусталём от люстр. С гобеленов свисали лохмотья, подмороженные в причудливых позах. Воздух пахло гарью, холодом и... тишиной. Звенящей, абсолютной. Нашей тишина.

Она длилась ровно три секунды. Потом за массивными, покорёженными дверями поднялся шум. Приглушённый пока, но неумолимый — тяжёлые шаги, лязг оружия, сдавленные возгласы. Гвардия. Наконец-то сообразили, что пора. Скорая помощь, опоздавшая ровно на одну драку.

Моя работа сделана. Можно и чаю с картошкой потребовать. С чувством выполненного долга и одним зайцем в кармане.

— Ну что, индюк, — выдохнула я, чувствуя, как накатывает дикая усталость, и кивнула в сторону нарастающего гула за дверью. — Картошку с чаем за такое полагается? Или как минимум новую пару перчаток.

Аррион не ответил. Не усмехнулся, не парировал. Он просто шагнул — быстрым, почти порывистым движением, стирая расстояние между нами. И обнял.

Это было неожиданно. Это было нужно. Мне. Ему. Крепко, безжалостно к своим и моим рёбрам, обеими руками, прижимая так, что костяшки перчаток упёрлись ему в спину, а в ушах зазвенело от внезапности. Я почувствовала ледяной холод его кожи сквозь порванный бархат, услышала прерывистый стук его сердца — не ровный, как у властителя, а частый, сбивчивый, как у человека. Его губы коснулись виска, холодные и сухие, а пальцы впились в спину, будто искали подтверждение, что я цела, что это не мираж.

— Зачем? — прошептал он прямо в ухо, и его голос был не сдавленным, а разбитым, как тот лед, что сейчас лежал вокруг. В нём не было приказа. Была голая, ничем не прикрытая боль. — Зачем ты пошла туда? Ты могла остаться. Навсегда. И я… я бы ничего не смог.

Я закрыла глаза, уткнувшись лбом в воротник его камзола. От него пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо своим.

— Проститься, — выдохнула я так же тихо, слова застревали в горле. — Не сбежать. Просто… закрыть дверь. Сказать им, что люблю. И что я не предаю. Я просто… выбираю жизнь. Ту, где есть ты. И наш ледяной бардак.

Он отстранился, но не отпустил. Его руки скользнули с моей спины на плечи, а потом на лицо. Пальцы, всё такие же холодные, легли на мои щёки, заставив вздрогнуть. Большие, с тонкими шрамами, они держали мое лицо так бережно, будто оно было из хрусталя. Большими пальцами он провёл под моими глазами, смахнув предательскую влагу, которую я сама не успела стереть. Черт, я ведь не плакса.

— Я найду способ, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала мягкость, которую я слышала лишь в гроте, — Не чтобы вернуться. Чтобы ты могла навещать. Когда захочешь. Клянусь тебе.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается ещё туже. Отвернулась, чтобы скрыть новую предательскую дрожь в губах, и взгляд упал на пол. Рядом с ногой Зарека тускло поблёскивал в инее одинокий фарфоровый зайчик. Я наклонилась, подняла его. Гладкий, холодный, с острым сколом на месте второго уха.

Повернулась к Арриону и протянула ему.

— Держи. Это… для твоего единорога. Чтоб ему в ларце не было скучно одному. Теперь у него будет друг. Безухий. Как того рог. Будут вдвоём на старые обиды дуться.

Аррион посмотрел на фарфоровый черепок. Потом на меня. И в его глазах отразилось всё: ледяные руины, разбитые витражи, и я — посередине этого хаоса. Он рассмеялся — не тихим смешком, а настоящим, грудным, немного истеричным смехом, от которого задрожали его плечи и брызнули те самые, не скрываемые больше слёзы из уголков глаз. Он смеялся над всем абсурдом мира, над своим страхом, над этой дурацкой, чудесной войной, которую выиграли не магией, а боксёрским ударом и керамическим кроликом.

— Кошечка, — выдохнул он, стирая пальцем мокрый уголок глаза, но смех не утихал, становился тише, теплее. — Ты — самое безумное и прекрасное, что когда-либо падало на мою голову. И в коробке. И из коробки.

Он притянул меня снова, одной рукой всё ещё сжимая зайца у груди, а другой обвивая мою талию. Пальцы его свободной руки на миг коснулись порванного бархата на моем плече, поправив лоскут с почти машинальной, сосредоточенной нежностью, будто в этом жесте был якорь, возвращающий его из бурь в тихую гавань простых забот.

Его губы, холодные сначала, быстро согрелись, стали жадными и беззащитными одновременно. Я ответила им всей накопленной тоской, всей яростью, всей этой немыслимой, безумной нежностью, которая оказалась сильнее страха и границ миров. Его рука скользнула в мои волосы, распустила тугую косу, которую так старательно заплетала Лира, и пальцы запутались в прядях, притягивая меня ближе, глубже.

Мы забыли о времени, о разрухе, о бездыханном теле у стены. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса соли и железа, до его рук в моих волосах и на спине, до прерывистого дыхания, которое мы делили пополам…

Именно в этот миг, когда мы, кажется, начали дышать в унисон, двери с оглушительным треском распахнулись.

В проёме, ослеплённые картиной ледяного апокалипсиса, среди которого страстно целовались их император и я в порванном бархате, с распущенными волосами, остолбенели гвардейцы и лекари. Полдюжины бравых воинов в сияющих доспехах и трое почтенных мужей с сундучками замерли как вкопанные. Челюсти отвисли в идеальной синхронности. У одного из лекарей из окоченевших пальцев со звоном выпала медная чаша для кровопускания. Она, звеня, покатилась по инею, описала идеальную дугу вокруг ноги Арриона и, дребезжа, укатилась под полуразрушенный стол, где и замерла, будто смущённая.

Аррион медленно, неохотно оторвался от моих губ. Не отпуская меня, повернул голову к дверям. На его лице не было ни смущения, ни гнева. Только глубокое, бездонное спокойствие и едва заметная, знакомо-едкая искорка в синих глазах, всё ещё влажных. Его рука, сжимающая фарфорового зайца, опустилась, но он не спрятал его.

— Опоздали, — произнёс он ровным, императорским голосом, в котором, однако, слышался лёгкий, довольный хрип. — Уберите это, — кивок в сторону Зарека. — И принесите Юли картошки. С чаем. Всё остальное подождёт.

Аррион снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего ледяного. Только тёплое, безраздельное, домашнее пространство. Он прижал лоб к моему, и его дыхание, теперь тёплое и ровное, смешалось с моим.

А за окном, сквозь разбитые витражи, синел вечер. Наш. Выстраданный. Заслуженный. Звенящий от усталости и тишины после боя. Лунный луч лился в осколки стекла на полу, и среди них, рядом с его сапогом, тускло поблёскивал обломок фарфора — ухо от зайки. Никто не спешил его поднимать. Пусть полежит. Всему своё время.