Развод. Чао, пупсик!

ГЛАВА 14. Родня по слову

— У нас ренессанс, — виновато вздохнув, сказала Кристина.

Мы застряли у входной двери. Я, Глеб, Най и моя сумка.

Пес потихоньку умудрился пролезть между мной и стеной. Воображал, что спрятался и помалкивал.

Бывший муж Кристы и отец старшего из ее сыновей панически боялся собак. Любых и с детства. Восстановление любовных чувств между супругами на моей памяти случалось в третий раз. Это на мой замыленный взгляд не стоило с ним начинать и в первый. Но подруга считала иначе. И это, безусловно, ее святое право.

— Поехали ко мне. Я сразу тебе говорил, — хмыкнул Глеб.

— У меня Най, — сразу предупредила я.

— Это твои проблемы. Тебе же там жить, сестра, — сказал парень и подмигнул.

— Ты прости, что так получилось, — виновато ткнулась мне в плечо подруга.

— Ну что ты, — я обняла ее, — я рада за тебя. И мальчики счастливы.

Пожалуй, это было лучшее качество ее бывшего. Он любил детей, и они платили ему тем же. Делал бы он их пореже, что ли…

Взрослые дамы на лавочке у подъезда с интересом глядели, как мы с Глебом тащим баул в обратную сторону.

— Твоя Кристина очень добрая женщина, — заключил мой друг, запихивая сумку снова в багажник. — Жалко, что таким вечно всякие придурки достаются.

— По себе судишь? — я улыбнулась и села на водительское место.

— Да, — легко признался Старов, — мне с женщинами везет.

— Особенно с Октябриной.

— Да. Она — мой учитель. Я даю ей свое молодое сильное тело, она мне в ответ — ум, знания, вкус, связи. Деньги, в конце концов, — отважно признался молодой художественный консультант.

— Считаешь, это равный обмен?

Я вырулила на проспект и понеслась на другой край города.

— Так с меня больше нечего взять, — посмеялся не слишком весело Глеб. — Только молодость. Но я стараюсь вести себя честно. Я люблю старушку Октябрину.

Последнюю фразу он произнес тихо, отвернувшись в боковое стекло машины.

— Я живу здесь и сейчас, вчера и завтра не существует, — он снова засмеялся. — Я уже это говорил. Повторяюсь, извини.

Зря мальчик Глебка называл свое жилье квартирой. Берлога, всяко звучало бы точнее.

— Когда не стало твоей бабушки? — спросила я. Глядела в замусоренное, захламленное и заставленное антикварной мебелью пространство.

— Шесть лет назад, — сказал хозяин и поволок мой баул куда-то дальше.

— Тогда-то, наверное, мылись полы в последний раз, — я вздохнула.

Но тапочки из пакета вытащила и переобулась. Дом есть дом.

Най бродил везде, поджав уши, нюхал все и громко чихал.

— Здесь не так все страшно, чем кажется на первый взгляд, — сообщил Глеб. — Дело в том, что, когда мои родители расходились, они продали квартиру, а вещи, которые им стали не нужны, а выбросить жалко, притащили сюда. Ты не знаешь, как надо брататься, Люся?

Я понятия не имела. Комната, куда он поставил мои пожитки, оказалась большой, светлой, с эркером и белоснежной печкой голландкой в синих изразцах. Запах пыли мешался с нагретым паркетным воском и ароматом старины. Я откинула угол простыни, покрывавшей диван, и села.

— Не нравится? — с тревогой спросил парень.

— Я в восторге, — честно ответила я.

— Тогда ты иди и повосторгайся кухней, а я закажу еды и погуглю, как брататься, — распорядился Глеб.

Тут ему позвонила Октябрина, и он сбежал вглубь эркера отчитываться о себе.

Ничего подходящего нам в сети Старов не обнаружил. Доставщик привез еду из Лучшей забегаловки. Я взяла коробочку с кетчупом, стала снимать крышку и неожиданно порезала палец.

— О! — воскликнул Глебка. Схватил узкий помидорный нож и ткнул себя в ладонь.

Алая капля крови немедленно показалась на коже. Он прижал мой порезанный палец к дырочке и торжественно произнес:

— Клянусь быть тебе братом, Люся! И в горе, и в радости, так сказать! Буду защищать тебя и делиться горем, радостью и последними деньгами. Ты почему молчишь? Клянись!

Я закрыла глаза и повторила его слова про защищать и делиться.

— Клянусь! — сказали мы хором и обнялись. Как брат и сестра.

Потом я искала чем перевязать названному брату рану. Он явно перестарался с ножиком, кровь текла и капала.

Вскоре примчалась Октябрина. Желала помочь устроиться в берлоге своего любимого, а заодно убедиться, точно ли мы теперь брат и сестра.

— Это он у Пустопольского идею стырил, — посмеивалась она.

Курила в форточку на кухне, пока я возилась с джезвой и кофе.

— Профессор рассказал на прошедшей неделе, как в юности отбил возлюбленную у лучшего друга. Вот Глебка наслушался и оригинальный вариант развития событий слямзил. Переосмыслил и применил. Талант! Золото, а не мозг!

Октябрина говорила о любовнике с материнской гордостью. Наверное, тоже предпочитала жить здесь и сейчас.

— Знаешь, я до последнего не верила, что ты ушла от Кузнецова. Сама собрала вещи и ушла, — улыбнулась она после паузы.

— Почему? — я ответила на улыбку. — Что толку сидеть и ждать неизбежного? Чтобы увидеть, как Гильдестерн и Розенкранц вынесут мои вещи собственноручно к лифту? Бе!

— Это ты про Рощина с Пономаревым? Неплохо.

Рина кивнула и закурила новую сигарету от старой.

— Ты прости, Люся. Я, по-моему, подставила тебя сегодня.

Она посмотрела на меня с испуганной жалостью.

— То есть? — я удивилась.

— Звонила Калерия. Спрашивала тебя, сказала, что не может дозвониться. Вот я и ляпнула, мол, ты в Склифе потому, что беременная и теряешь сознание за рулем. Я уж потом дотумкала, что зря откровенничала с твоей свекровью.

Я пожала плечами. вездесущая женщина все равно узнает, какая разница от кого и когда.

— Расслабься и забудь, дорогая, — я налила кофе и поставила чашку перед подругой. — Я теперь далеко от ее драгоценного сыночка. Ровно так, как мечталось хорошей женщине.

Октябрина промолчала. Потом перевела тему на единственный предмет, который по-настоящему ее волновал. Ее галерея.

— Твои разъезды с мужьями — это важно, — заявила галеристка и эксперт. — Но это все преходяще. Только искусство вечно. Давай займемся делом.

Она заставила своего золотого мальчика вымыть пол в квартире. Потом мы все вместе притащили и засунули в эркер серьезных размеров письменный стол. И кресла деревянные нашлись из все той же солнечной карельской березы. Полчаса — и малый худсовет галереи уже разложил гаджеты и блокноты на зеленой коже столешницы.

— По сути, я больше всех выиграла от твоего развода, Милка, — хмыкнула Рина, обнимая меня на прощанье во втором часу ночи. — Ты наконец-то всерьез занялась выставкой, а Глебка переехал ко мне.

Я кивнула. На большее сил тупо не осталось. Выпроводив художественную парочку, я закрыла дверь в свое новое жилище с облегчением.

Застелила диван желтоватым бязевым бельем из запасов бабушки Старова и нырнула под ватное одеяло. Най пришел их коридора и беззвучно лег на паркет рядом.

Я машинально полезла проверять почту перед сном. Там в куче разнообразного хлама обнаружилось письмо из адвокатской конторы. Оно пришло еще позавчера, когда я ни сном ни духом не собиралась покидать Серегин дом.

Проект соглашения о разводе. «По обоюдному и охотному желанию». Кривая фраза сразу бросилась в глаза. Как по обоюдному желанию?!