Развод. Чао, пупсик!

ГЛАВА 15. Рекламные трюки

Мне назначили кучу укрепляющих капельниц. То есть, доктор сначала хотела упечь меня в больницу, но я воспротивилась. Пришлось дать честное слово, что я буду ездить на другой конец города и лечиться. Образовался довольно большой треугольник: стационар, галерея, дом. Не считая разных других ежедневных дорог. Поэтому я наврала Октябрине решительно-уверенно:

— Я встретила маминого знакомого, он нормальный непьющий дядька. Я наняла его водителем.

История у меня вышла вполне правдоподобная. И поскольку во вранье я раньше замечена не была, то мне поверили все, даже Криста. Я честно пыталась найти похожего человека, но пока не везло. Поэтому я носила в кармане контроллер давления. При резких скачках он издавал неприятный зуммер и мелко трясся. Не знаю, сможет ли мне помочь эта штука в случае чего, но одно дело гаджет делал. Он меня успокаивал.

И я выбросила Серегу в бан. Он позвонил мне в первую же ночь. Сильно нетрезвый рассказывал, как безумно любит и скучает. Я потом прорыдала два часа, как ненормальная. Проснулась утром с опухшим лицом, как запойная алкоголичка, увидела два непринятых от Кузнецова и выбросила его номер нафиг.

Да и он сам, когда проспался, наверняка взял себя в руки и больше так не прокалывался. Через пару дней притащились Рощин и Пономарев. Я не хотела впускать их в квартиру.

— Ну, Милочка, ну, дорогая, впусти! — сложив молитвенно руки на груди, умолял Рощин, а Пономарев просовывал ножку в дорогой туфле между дверью и косяком.

— Нет!

— Но от нас ведь потребуют отчет, — ныл Гильденстерн.

— Ты ведь понимаешь, Милочка, какая у нас служба, — улыбался Розенкранц.

— Пошли вон! Я милицию вызову! Хозяину передайте: не пустила, выгнала, дверью хлопнула, — я показала кулак и поднажала на дверь.

Мужики разом отпрянули, кивнули и улыбнулись на прощанье.

Най громким скандальным лаем выражал свое отношение к происходящему.

Поздно вечером, вернувшись из галереи, я почуяла, что в квартире побывали. Все вещи были на месте, и новых не прибавилось. И все равно. Помощники господина советника явно свой отчет сделали. И хорошо, что я Ная взяла с собой. У мужиков вальтеры за пазухой, не дай бог, что.

Я вертелась между капельницами, галереей и остальным миром, как заведенная. Кузнецов хочет развестись по обоюдному согласию? И хрен с ним! Страдать и жевать обиду некогда. Я всегда считала его человеком порядочным, способным поступить по чести. А если я такая дура, что не отличаю «незабудку от дерьма», то так мне и надо.

В субботу Рина и Глеб потащили меня на чужую дачу.

— Надо делать вернисажу прессу, — объявила галеристка, — а тебе пора учиться этому интереснейшему занятию.

— Я думала, мы едем за город дышать воздухом и звать весну, — робко вставила я свои ожидания.

— И это тоже. Заодно сделаешь полезные знакомства. Делать что-то одно, Люся, слишком расточительно по времени, — железно заявила взрослая женщина.

Машина мчалась сквозь коридоры синих и зеленых заборов между участками. Потом показался общественный пруд, и мир раздвинул границы.

Мы очутились на территории когда-то советской дачи, построенной по типу деревенского сруба, надежного и помнящего разные времена.

— Привет, Милка! — помахал мне рукой плечистый блондин. — Сколько лет, сколько зим!

— Ну вот, — сердито заметил Глеб, выгружая из багажника пакеты с едой и напитками, — ты собиралась ее с кем-то знакомить. А наша Люся всегда знает всех.

— Не ревнуй, малыш. А то я тоже начну, — щелкнула его по носу Октябрина и пошла обниматься с хозяевами дачи.

Те легко и с журналистким юмором познакомили меня и Глебку с остальными гостями. С блондином меня знакомить не пришлось. Кстати, он тоже принадлежал к банде глянцевых ребят, о которых переживала хозяйка галереи.

— Юношеская любовь, — пояснила я Старову. Тот непременно желал знать подробности прошлого.

— Как я?

— Нет. Ты моя детская страсть, — я засмеялась чмокнула побратима в нос.

— Я Иванов, — сам подошел к нам блондин. Принес три стакана с горячительным и протянул, улыбаясь.

— Я Старов, — бодро ответил Глеб, — Это моя сестра, чтоб ты понимал. Мы не пьем. Я за рулем, а она беременная. Если ты, писака, в своем сраном блоге насвистишь, мол, видел Октябрину Крашенинникову с внуком на даче у Бенуа, я приду и яйца тебе укорочу.

— Ого! — хмыкнул Иванов. Поставил стаканы на березовый пенек. — Отрезать жизненно важные органы мне обещали и не раз, но, чтобы укоротить! Как же ты хочешь, пацан, чтобы я написал?

— Напиши: с любовником, — гордо разрешил Глеб.

— Как скажите, барин, — усмехнулся блондин.

Старов поднял стакан с пенька. Иванов тоже. Они стукнулись хрусталем и выпили. Дачное пати покатилось своим чередом.

— Ты правда беременная? — спросил меня Иванов.

Устроил пробнячок со мной и своим роскошным Кавасаки в ярко освещенной студии. Его коллега ходила кругами, щелкала фотоаппаратом. Искала свет и позы.

— Правда.

— Так ты все-таки вышла замуж, как мечтала?

Все, кроме меня, приняли на грудь достаточно, чтобы перейти разные грани.

— Да. Отличный у тебя аппарат. Журналисты начали зарабатывать? — я погладила безупречное крыло мотоцикла.

— Это мне повезло, — скромно ответил старинный приятель, — а ты по-прежнему веришь только в папиков? Молодые бойцы тебя не интересуют?

— Ты помнишь наш старый разговор?

Что-то такое между нами было, я смутно помнила. Мой бывший всегда обожал задавать вопросы. Журналюга. Пока я раздумывала над бегом времени, Иванов подошел и обнял:

— Я все помню, что было между нами. Только тогда ты была маленькой веселой птичкой с растрепанными перышками. А теперь не то…

И он нахально поцеловал меня в угол рта.

— Оставь при себе свои наблюдения, — я оттолкнула от себя чужие руки. — Я замужем.

— А я слышал, что настолько удачно, что уже разводишься, — усмехнулся мужчина. Руки убрал, но стоял слишком близко.

— Я беременная, — я шутливо постучала его по лбу.

— Ну и что? Мне это не мешает, — Иванов упрямо улыбался.

Я слезла с мотоцикла и развела ладошки в стороны:

— Тогда я ничем не могу тебе помочь.

Он протянул руку и поправил прядь, выбившуюся из косы, мне за ухо.

— Тогда давай займемся статьей.

— Давно пора, — неожиданно подала голос фотограф, о которой забыли.