Развод. Стану твоей бывшей (СИ)

Глава 48

Мы с Германом вылетаем ближайшим рейсом.

Я даже не помню, как собираю вещи. Автоматически кидаю в сумку паспорт, телефон, толстовка, дорожный набор. Всё остальное неважно.

В голове пульсирует только одно: мама в больнице .

Слова врача по телефону звучали сухо, как выстрел:

«Состояние тяжёлое. Потеря крови. Внутренние повреждения»

Я сжимаю руку Германа в салоне самолёта так крепко, что у меня немеют пальцы. Он ничего не говорит, а просто держит в ответ, крепче, чем обычно. Он рядом. Это единственное, что не даёт мне окончательно развалиться на куски.

По прилёте мы мчимся в больницу. Слишком быстро. Слишком медленно.

Машина, улицы, навигатор, всё как в тумане. Я будто не здесь.

Я будто где-то внутри себя, где всё гудит, дрожит и вибрирует.

Больница пахнет лекарствами и дикой тревогой.

Я подхожу к стойке, называю имя матери. Медсестра кивает и уводит нас к врачу. Он молодой, уставший, с глубокими морщинами и синими кругами под глазами.

— Прогнозы… пока неутешительные, — говорит он, листая бумаги. — Сильный удар пришёлся на правую сторону. Трещина таза, внутреннее кровотечение. Мы стабилизировали давление, но... она на аппарате. Пока сама не дышит.

Я киваю на автомате, но всё это звучит как сквозь воду.

Трещина. Кровь. Аппарат.

Это всё о моей матери. Моей живой, сильной, гордой матери, которая никогда не позволяла себе слабость.

— Ещё один пострадавший, мужчина, её муж.

Я резко поднимаю глаза на врача.

— Муж?

— Да. По документам. Он в соседней палате. Лёгкие ушибы, ссадины. Ему повезло больше.

У меня внутри всё сжимается.

Мама скрывала от меня, что снова вышла замуж. Я знала, что после смерти отца она уехала, пыталась начать новую жизнь, но… муж?

Мы выходим в коридор, и я мельком вижу его.

Он сидит в кресле, скрюченный, с телефоном в руках. На лице пара ссадин, залепленных лейкопластырем. Видно, что он младше матери, дет на десять, как минимум. Взгляд странный. Суетливый. Неуютный.

Он тоже замечает меня. Наши глаза встречаются.

В его взгляде ни раскаяния, ни боли. Только оценивающая тревога.

Я отворачиваюсь. Не хочу знать. Не сейчас.

Позже, мне разрешают зайти к маме.

Когда я вхожу в палату, воздух как будто становится гуще, тяжелее. Я не могу сделать вдох, даже поверхностный, короткий.

Мама лежит в окружении трубок, шлангов, мониторов. Кожа бледная, почти прозрачная. На губах кислородная маска. Аппарат тихо шипит.

Я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

Сажусь рядом. Молча. Просто держу её за руку. Тёплую. Живую.

И плачу.

Не навзрыд. А тихо, горько, долго. Как будто во мне всё сходит на нет.

Я вспоминаю, как в детстве она заплетала мне волосы, как резала яблоки, как вытирала мне слёзы, когда я падала с велосипеда.

Вспоминаю, как мы отдалялись. Как ссоры копились, как я злилась, что она уехала, что не спрашивала, не звонила, не интересовалась моей жизнью.

Сколько мы не сказали друг другу. Сколько уже упущено.

А если это конец?

Я не готова.

Я не прощена.

Я не простила.

Мама… мама, пожалуйста, очнись. Скажи хоть что-то. Я всё прощу. Я забуду. Только проснись.

Я не знаю, сколько времени проходит. Может, полчаса. Может, час.

Я сижу, уставившись в экран, где мигает пульс. Просто жду. Держу её руку, шепчу ей что-то, неважно что. Главное, чтобы она слышала.

И вдруг она шевелится.

Едва заметно. Пальцы чуть сжимаются. Веки подрагивают.

Я вскакиваю, чтобы позвать врача, но он уже входит в палату, и останавливает меня жестом.

— Подождите. Она выходит из медикаментозного сна. Тише.

Я наклоняюсь ближе.

Мама медленно открывает глаза.

И улыбается, когда, сфокусировав зрение, видит меня.

Слабая, едва живая улыбка. Но такая родная, что я снова заливаюсь слезами.

— Ева... — шепчет она. Голос едва слышен, больше воздух, чем звук.

— Я здесь. Мам, я здесь. Всё хорошо. Ты в больнице. Всё будет хорошо.

Она смотрит на меня с нежностью, с сожалением. И вдруг словно из последних сил, говорит:

— Я… была не лучшей матерью.

Сердце сжимается.

— Мам, не надо…

— Надо. Я всё откладывала. Всегда. «Потом поговорим», «ещё успеем». А теперь… теперь я лежу здесь и понимаю, что может и не быть потом.

Я сжимаю её ладонь, прячу слёзы.

— Я злилась на отца, — продолжает она. — Он умер, оставив нам кучу долгов. Я не могла это простить. Ни ему, ни себе. Мне казалось, что всё рухнуло. -- Она делает вдох, лицо бледнеет ещё больше. — Я сбежала. Вышла замуж. Подумала, так будет легче. Но только хуже стало. Хотела развестись, а он… он не согласился. Всё усложнилось.

Я чувствую, как внутри рвётся что-то тёмное.

Все мои обиды исчезают. Просто растворяются в её голосе, в её исповеди, в этой палате, полной шума аппаратов и запаха медикаментов.

— Мне жаль, — шепчет она. — Прости меня.

— Я уже простила, — говорю я. — Всё. Главное — что ты здесь. Что ты жива. Что ты проснулась.

Она снова улыбается. И я знаю, мы спасены.

Мы успели. Хоть в последний момент.

Когда я выхожу из палаты, Герман сразу поднимается.

Я бросаюсь к нему в объятия.

— Она пришла в себя, — говорю сквозь слёзы. — Мы поговорили. Мы всё… всё успели.

Он гладит меня по спине, прижимает крепче к груди.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Теперь всё точно будет хорошо.

И впервые за долгое время мне легко дышать. Прошлое отпускает.

Моё сердце чистое. Без обид. Без злости. Только любовь. И благодарность. За то, что, даже будучи на грани, мы можем найти друг друга.

Мы остаёмся в городе на несколько дней.

Я каждый день навещаю маму. Уже без страха, но с трепетом. С каждым часом она становится крепче. Цвет лица приобретает здоровый оттенок. В голосе появляется жизнь.

Мы много говорим. Так, как не говорили никогда.

Без уколов, без «ты опять…» и «а помнишь, как ты…». Без защиты, без упрёков. Только сердце к сердцу.

Про детство. Про отца. Про её одиночество. Про моё.

— Мне казалось, что если я уеду, то смогу всё забыть, — говорит она однажды. — Но прошлое, оно ведь в нас. Неважно, куда мы едем, мы везем его с собой.

Я киваю. Знаю это слишком хорошо.

Мы не обсуждаем её мужа. Я не спрашиваю, она не говорит. Но я вижу, как она закрывается, когда речь заходит о нём. И понимаю, там боль. Возможно, страх. И не моя задача сейчас докапываться до истины.

Главное, что мы снова вместе.

Через неделю мама идёт на поправку.

Её переводят в обычную палату, и мы готовимся к выписке. Она настаивает, чтобы мы летели обратно.

— Я справлюсь. Честно. Не беспокойтесь. Мне уже легче.

— Мы не уедем, пока не убедимся, что вы в порядке, — твёрдо говорит Герман, и я понимаю, он говорит за нас обоих.

Мама улыбается. На этот раз без усталости.

— Ты его не отпускай, — шепчет она мне, когда остаёмся вдвоём. — Он тебя любит.

Я краснею. Слишком быстро. Как подросток.

— Я знаю.

— И ты его?

Я киваю.

— Очень.

— Тогда не теряй. Жизнь непредсказуема. Всё может измениться за одну секунду. Поверь, я знаю.

В самолёте я сжимаю руку Германа.

За иллюминатором голубое небо. Чистое. Как будто и правда всё начинает с чистого листа.

Я перевожу взгляд на него, а он уже смотрит на меня.

— Знаешь, — говорю я, — я так долго не чувствовала себя живой.

— А теперь?

— А теперь боюсь жить.

Он улыбается.

— Это и значит жить, Ева. Чувствовать. Боясь, но идти вперед. И не сдаваться.

Я кладу голову ему на плечо.

В первый раз за много месяцев мне не нужно быть сильной.

Можно просто — быть любимой.