Там, где крадут сердца

Глава 13

В ту ночь я плакала, пока не уснула. Да и как было не плакать. Мой первый поцелуй оказался без любви, даже без малейшей душевной склонности — просто проверки ради. Для волшебника он ничего не значил, а для меня он значил все.

Я плакала над моим заколдованным сердцем, над несчастливым рождением, над Па; плакала, понимая, что заперта здесь, и нет для меня возможности вырваться, а все по вине волшебного делателя, которому я ни для чего не нужна.

Я, как всегда, оказалась случайностью. Меня не должно было зацепить, я не должна была оказаться здесь; да что там, я всегда считала, что вообще не должна жить. Я с таким пылом предавалась жалости к себе, что насквозь промочила слезами черную подушку. Дом тут же волшебным образом высушил ее, и ткань снова стала сухой и прохладной.

От этого мне стало еще паршивее: даже мои слезы ничего не значат, никак не действуют на пугающе пустую черноту Дома — и на сердце волшебника. Корнелий свернулся у меня над головой, и его хвост лежал на моей шее, как шарф; кот мурлыкал изо всех сил, чтобы отвлечь меня от слез.

Ночь я провела, сами понимаете, кое-как; мысли мельтешили, как муравьи. Может, сбежать? Вернуться домой, к Па. Но с чего мне должно полегчать, как только боль в сердце снова настигнет меня? И часа не пройдет, как я приползу назад, умоляя, чтобы мне снова позволили прислуживать волшебнику.

У меня оставалась одна надежда: что Сильвестр все же потрудится разобраться, как снять заклинание, и как-нибудь облегчит мое положение (в чем я сильно сомневалась).

А может, я надеялась, что он просто довершит начатое, заберет у меня сердце и положит конец моим страданиям раньше, чем до меня доберется его сестра. Но что, если Зацепленные правы? Вдруг они нашли действенное средство? Эти люди быстро становились в моих глазах единственной надеждой.

Еще я думала про слугу волшебницы. Колина. Под конец в нем все же мелькнули какие-то остатки человеческого. Может, он сумеет мне помочь? Или я смогу помочь ему, если найду средство. Ведь попробовать-то можно?

Проснулась я без какого бы то ни было разумного плана, зато с мучительной головной болью, отчего одевалась ворча и брюзжа; Корнелий мяукнул, и я бросила на него сердитый взгляд. Когда я топала на кухню, Дом постарался не путаться у меня под ногами: полы сделались исключительно гладкими, по дороге меня не подкарауливали никакие препятствия, а чайник на плите закипел с невиданной скоростью. Я заварила себе такой крепкий чай, что там могла бы раствориться ложка, и залпом выпила всю чашку, глядя в огонь.

— Ты чего злишься? — спросил Корнелий.

— Эта сиятельная девка в оборочках велела своему братцу сорвать мое сердце, и он послушается. Не сегодня-завтра. Или она сама это сделает.

— Не сорвет. Ты ему нравишься.

— Я его забавляю, — поправила я Корнелия, — да и то лишь иногда. Похоже, если она на него насядет, у него не останется выбора. Или король его заставит.

— Значит, ты уходишь. — Кот смотрел на меня круглыми глазами, в которых, как мне показалось, читалось слово «бекон».

— Не знаю. Но подумываю. Я даже не знаю, смогу ли уйти, но попробовать надо. Наверняка Дом после моего ухода будет снабжать тебя беконом, ты же его распробовал.

— Не в беконе дело. — Корнелий быстро вылизал грудку — как всегда в минуту смущения. — Может, возьмешь меня с собой?

— Ты хочешь уйти со мной? — изумилась я.

— Я не хочу оставаться здесь.

— Но ты же говорил, что здесь неплохо.

— Неплохо. Но и не хорошо.

— Путь неблизкий. И наш деревенский дом совсем не похож на это черное великолепие.

— Ну и что. Я хорошо ловлю мышей. Наверное. — Корнелий помолчал. — Честно сказать, не знаю, справлюсь ли я теперь с настоящей мышью. Давно не тренировался.

— У нас мясная лавка.

— Великолепно. — У кота засветились глаза. — Столько мяса!

— Это верно. — Я все еще не могла оправиться от удивления. — Что ж, если я соберусь уходить, то возьму тебя с собой. Но я и правда не знаю, смогу ли уйти. — Тут мне кое-что пришло в голову. — А вне Дома ты сохранишь дар речи?

— Вряд ли. Ужасно жаль, я ведь только-только разговорился. Думаю, этот дар дал мне Дом, и я не знаю, как его сохранить. — Во взгляде Корнелия появилась неуверенность. — Если я перестану разговаривать, если перестану отличаться от прочих кошек, я все еще буду тебе хорошим другом?

У меня кольнуло сердце.

— Ну конечно, — сказала я. — Ты всегда будешь мне хорошим другом, Корнелий.

— А. Хорошо, — сказал кот и отвернулся, словно задумавшись о чем-то другом, однако усы его удовлетворенно дрогнули.

Дом, наверное, все слышал и решил отвлечь меня: один из кухонных шкафчиков со скрипом открылся. К этому дню я уже привыкла к его попыткам вступить в разговор.

Я со вздохом принялась обшаривать шкафчик. Что на этот раз решил показать мне Дом? Моя рука нащупала что-то маленькое, словно покрытое мохнатым налетом. Плотное, но слегка податливое. Я вытащила находку. Ею оказался предмет, прикатившийся мне под ноги на рыночной площади.

Я почти забыла о нем, странном, похожем на половинку персика, из которой вынули косточку. В последнее время мне в голову лезло столько всего, что я бы о нем и не вспомнила.

— Что это? — спросил Корнелий.

— Да вот, нашла на улице. Два каких-то дурака подрались из-за него. Я из любопытства оставила эту штуку себе, но не знаю, что это… — Я поднесла находку к носу кота. Комок, лежавший на моей ладони, казался странно живым. — Понюхай-ка. Что думаешь?

Корнелий скривился, но понюхал и по-кошачьи деликатно кашлянул.

— Пыльное, — объявил он, после чего высунул самый кончик шершавого кошачьего язычка и бегло лизнул сморщенное нечто. Снова скривился. — Мясо. Было.

— Это сердце, — уверенно сказала я и убрала находку в карман юбки. Мне вспомнился мешочек со свиными сердцами, которыми тот человечек пытался расплатиться с Сильвестром. — Оно что, протухло? Заплесневело?

— Нет, это я бы за милю учуял. Оно просто… высохло.

— Можешь сказать, что это за мясо? Было.

Корнелий подумал, быстро умыл за ушком.

— Я бы рискнул предположить, что человеческое.

Сердце. Человеческое сердце. Неудивительно, что они так яростно дрались за него. Я могла только гадать, по какой цене идут на черном рынке человеческие сердца, хоть высохшие, хоть нет.

Я не решалась думать, каким именно способом его могли добыть, но раз уж оно у меня в руках, то может пригодиться. Я смогу отнести его Бэзилу и Зацепленным. Смогу дать им то, о чем они просили — цену их излечения. Смогу оставить в прошлом и волшебника, и его Дом, и его проклятый поцелуй.

Мне бы радоваться. Выбежать из дверей, не медля ни минуты. Но я никуда не убежала. Я стояла, держась за карман, и думала. Потом как в тумане приготовила завтрак и заварила еще чаю, не очень соображая, что делаю.

Я почти забыла, как разозлилась и смутилась от того поцелуя, но стоило войти в тронный зал, как на меня волной нахлынули злость и смущение.

К моему удивлению, Сильвестр стоял на черных плитах прямо за дверью, поправляя манжеты. Меня поразило уже то, что он стоял, — я ведь почти всегда обнаруживала его раскинувшимся на троне, словно в полусне.

Одет он был тоже иначе. Волосы аккуратно зачесаны назад, так что стал виден тонкий рисунок скул и подбородка; рубашку и штаны закрывал черный дорожный плащ с несколькими пелеринами, сшитый словно из густо расшитого бархата. Рисунок двигался под моим взглядом, и его невозможно было уловить. Плащ украшали дюжины пуговиц, больших и блестящих, как глаз ворона.

— Какой вы красивый, — невольно сказала я.

Волшебник без выражения взглянул на меня, словно понятие «красивый» было ему незнакомо. Кажется, события предыдущего вечера его никак не смутили.

Зато, увидев завтрак, он просиял. Живо вернувшись на трон, Сильвестр взялся за бекон руками, слизывая жир с пальцев. Когда дело доходило до бекона, он был хуже Корнелия.

Между нами завязался странный узел из неловкости и близости. Мне хотелось забросать волшебника вопросами — о заклятии, о том, что делать дальше, — но я колебалась, топчась у двери и наблюдая, как он ест. Сильвестр не испытывал по этому поводу никакой неловкости, зато я чувствовала себя дурой.

— Сегодня я хочу прогуляться, — объявил волшебник, покончив с едой. Он вдруг как-то… занервничал? Длинные белые пальцы сжались, словно ему хотелось повертеть в руках какую-нибудь игрушку.

— Куда вы собрались?

— Просто прогуляться.

— Вы же никогда не выходите. — Во мне разгоралось любопытство.

— А сейчас вот решил. Меня не будет день-два. — Он счистил с рукава воображаемую пылинку.

— Хорошо, — сказала я, хотя сердце у меня застучало быстрее.

Что со мной сделается, пока волшебника не будет? Вдруг меня настигнет самый жестокий припадок сердечной боли? При мысли об этом у меня свело желудок.

И как я доберусь до дома, на который указал Бэзил, если боль разлуки не даст мне ни двигаться, ни говорить?

— Можно с вами? — услышала я собственный голос и покраснела от стыда.

— Нет.

Волшебник старался не смотреть мне в глаза. Он встал и, отвернувшись, принялся суетливо поправлять воротник и манжеты.

Я начала убирать тарелки после завтрака. При мысли о том, какие мне предстоят страдания, когда Сильвестр уедет, меня охватила тревоги.

Если после его отъезда сердечная боль развернется в полную силу, я не смогу отнести сердце Зацепленным. Меня скрутит, как тогда, в деревне, даже рукой шевельнуть не получится.

Потом в моей затуманенной от любви голове немного прояснилось, и тревога сменилась внезапным знанием; в горле, как желчь, поднялся гнев. Я уронила тарелки, и они разлетелись у моих ног на осколки. Волшебник испуганно обернулся.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, глядя на осколки.

— Вы едете в какую-нибудь деревню? — Я с трудом узнала собственный голос. — В деревню, да? Собирать урожай?

На секунду красивое лицо Сильвестра сделалось беззащитным; волшебник стал похож на мальчика, который разбил мячом окно. Потом непроницаемая, жуткая красота вернулась.

— Нет! — выкрикнула я.

То, что случилось со мной, наверняка произойдет с кем-нибудь еще, даже хуже, потому что жертву не просто зацепят. Волшебник заберет человека целиком, заберет все сердце.

Одновременно пришлось бороться еще и с разозлившей меня саму ревностью. Чье бы сердце волшебник ни сорвал, это будет человек, которого он выберет. А не какая-нибудь досадная случайность вроде меня.

— Нет, — повторила я. — Так нельзя.

Сильвестр молчал.

— Почему вы вчера не сказали, что собираетесь за урожаем? — спросила я, понимая всю глупость своего вопроса. Как будто он обязан отчитываться передо мной о своих планах. И все же мне казалось, что меня предали.

Волшебник вздохнул:

— Я думал не только о сборе урожая. Я всю ночь изучал заклятие, которое связало нас. Но как я ни пытался его разрушить, средства нет. Заклятие накрепко завязано на том, что я собой представляю, и на том, что представляешь собой ты.

Я не знала, что сказать.

— Прости. — В голосе волшебника звучала непривычная нежность. — Я могу лишь немного смягчить боль. Надеюсь, во всяком случае.

Если он хочет услышать от меня благодарность, его ждет горькое разочарование.

— Значит, вы собираетесь по деревням?

— А что мне делать? Ты готова к тому, чтобы вместо чужих сердец сорвали твое? Моя сестра вернется, и она ждет, что я предъявлю ей урожай. Если я этого не сделаю, она сорвет тебя. Ты готова пожертвовать собой?

Я злобно глядела на него, не в состоянии придумать ответ. Вот бы выкрикнуть «Да!», и искренне. Однако стыдно признаться, но я все еще дорожила собственной шкурой. Сильвестр прав. Я не готова пожертвовать собой ради того, чтобы спасти другого человека, хотя, конечно, должна. Прочитав ответ на моем лице, он горько улыбнулся.

— Можете же вы не слушаться ее указаний! — сказала я, понимая, что веду себя смешно. С чего волшебнику заступаться за служанку перед сестрой? — Мне все равно, насколько добра она была к вам, — продолжала я. — Или как она вам помогла. Она жуткая, злобная тварь, и вы таким же станете.

Мы смерили друг друга взглядом, стоя над горкой осколков — все, что осталось от тарелок, которые я уронила.

— Не трудись убирать, — еле слышно сказал волшебник.

Осколки фарфора взлетели, жужжа, как пчелиный рой, и стали перестраиваться в воздухе со зловещей аккуратностью и расторопностью.

Я попятилась, словно они вот-вот напустятся на меня, чтобы пронзить тысячью острых жал. Меня затошнило. В первый раз я осознала, что волшебная сила моего хозяина — это и правда нечто неестественное, способное менять ход вещей.

От меня оставалось скрытым, как именно Дом предавался своим шалостям. Я просто замечала появившиеся предметы краем глаза, и его штуки казались мне не столько волшебством, сколько трюкачеством. Игрушки, с которыми волшебник забавлялся каждый день, оставались не более чем игрушками, сколько бы он ни перебрасывал огненные мячики из ладони в ладонь. Я еще не видела чудесных чудес, явных, невозможных и неожиданных.

Я смотрела, как неодушевленные предметы взмывают в воздух, словно внезапно ожившие, и во мне нарастала дурнота; с ними было что-то не так, они казались искаженными, словно во сне, где знакомые лица кажутся слегка незнакомыми.

Я мгновенно, с твердой, странной определенностью поняла, что волшебная сила моего хозяина есть нечто неправильное и разрушительное, ее не должно быть в этом мире; она, может быть, вредоносна уже сама по себе.

Тарелки — они теперь стали как новенькие — сами собой послушно сложились в аккуратную стопку, готовясь к тому, чтобы я взяла их трясущимися руками и отнесла назад, на кухню.

Я сознавала, что Сильвестр сделал это с умыслом. Дом, конечно, сотворил бы новые тарелки, но волшебнику нужно было продемонстрировать мне, на что он способен. Чтобы я испугалась его силы? Чтобы показать мне, сколь я незначительна в сравнении с ним?

— Будешь ждать здесь, пока я не вернусь. — Сильвестр, видимо, хотел произнести эти слова властно, но вышло обиженно.

Мы одарили друг друга злобными взглядами. Оказывается, можно быть влюбленной — и одновременно испытывать отвращение к предмету своей любви. Я подняла целехонькие тарелки, не отводя взгляда.

— Я бы их опять разбила, но вы же наверняка их склеите волшебным образом и израсходуете на это чье-нибудь сердце. Они этого не стоят. Ничего этого не стоит.

Волшебник застегнул плащ до самого подбородка.

— Можешь идти, — величаво распорядился он.

Я закатила глаза и затопала к выходу, надеясь, что его придушит его же собственный высокий ворот.

***

Я исходила злостью на кухне, возясь с корочкой пирога с голубями и намеренно избегая волшебника до тех пор, пока он не отбыл; в голове у меня не было ничего, кроме сердечек. Я лелеяла гнев, как любимое дитя у груди, заботилась, чтобы он рос и набирался сил, помогая мне подготовиться к боли, которую мне суждено вынести.

На корочке я бессознательно изобразила сердце, по-детски просто и симметрично. Оно совсем не походило на настоящее — кривобокий комок с торчащими, как щупальца, клапанами. В мясной лавке я вдоволь на них насмотрелась.

Я не слышала ни топота копыт, ни отъезжающего экипажа, но как только волшебник покинул Дом, я это почувствовала. Карета катилась быстро, и так же быстро нарастала боль. Совсем как когда я добиралась сюда из деревни, только теперь боль становилась сильнее с каждой милей, отделявшей меня от Сильвестра: волшебные лошади бегают быстрее настоящих.

По мере того как невидимая веревка, связывавшая нас, натягивалась и перетиралась, я сгибалась пополам, пугая Корнелия, который отпрыгивал назад, распушив хвост посудным ершиком. Рука с силой упала на край пирога, и сердечко смялось.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил кот.

— Нет.

Я оперлась о черную стену; после отъезда волшебника она стала на ощупь как плоть, хоть и осталась жесткой. От этой теплой черной массы меня замутило.

Дом в отсутствие Сильвестра казался враждебным и странным, он перестал быть знакомым и домашним, словно и не был таким никогда. Боль терзала меня хуже прежнего, она накатывала волнами, и каждая волна все стремительнее несла меня к ужасающему берегу.

Может быть, я просто забыла эту пытку — говорят, женщины забывают родовые муки и уже через несколько лет начинают снова мечтать о ребенке.

Я упала на стул и уронила голову на руки, представляя себе волшебника. Вот карета въезжает в деревню, как в день, когда меня зацепило, — темные завитушки, спицы усыпаны блестками.

Я представляла себе, как дверца кареты открывается, как открылась тогда, и выходит Сильвестр: дивно сияют сапоги, и свет бликует на таких же дивных скулах. Я представляла себе, как он отбрасывает черные кудри набок, оглядывает толпу серо-голубыми глазами, как задерживает взгляд на девице помиловиднее — вроде Холли или какой-нибудь ее подружки.

Она проталкивается к нему сквозь притихшую толпу, оступаясь, словно в замешательстве, а он протягивает белую руку и затаскивает девушку в карету, закрывает дверцу и задергивает бархатные занавески.

Что будет дальше, за этими занавесками? Может, он скажет ей на ухо что-нибудь нежное — так же, как ослепил ее своей красотой. А может, увлажнит ее удивленный рот поцелуями. Может быть, длинные белые пальцы расстегнут на ней лиф или раздвинут ей ноги.

Именно это они в нашем представлении и делали — во всяком случае, мы надеялись, что они это делают, и надежды наши были лихорадочно непристойными. Я представляла себе, что волшебник делает это со мной, хотя и позволяла себе всего минуту-другую таких грез — одна, у себя в комнате, по ночам.

С час или больше я справлялась с болью, корчась на кухонном стуле, с Корнелием под боком, но потом потащилась к себе в спальню.

Дом оставался равнодушным, отказываясь укорачивать или упрощать мой уходящий из-под ног путь. Корнелий трусил рядом, явно тревожась за меня. Во всяком случае, он проявлял тревогу на свой кошачий манер, всего на градус-другой выше полного безразличия.

— Я, наверное, прилягу ненадолго… — начала было я, но договорить не смогла.

Я обрушилась в свою черную постель, как шлепается в пруд лягушка, и провалилась в похожую на оцепенение дремоту. Вернулись сны о лозах и длинных извилистых переходах. Теперь они были знакомыми — я провела много дней, бродя по ненадежным коридорам Дома. Но лозы были все теми же, странными и недобрыми, толщиной со змею; я пробиралась между ними, выбиваясь из сил.

Я проснулась в поту и лихорадке, еще более измученная, чем если бы не спала вовсе. Корнелий нес караул у моей постели, хлеща себя хвостом.

В моих путаных сновидениях он иногда вырастал размером с дом, становился пантерой из черного пламени, а потом усыхал до хлопьев пепла, которые могли поместиться у меня под ногтями. А однажды он поднялся на задние лапы, сделавшись ростом с человека; на коте был переливчатый плащ с несколькими пелеринами — совсем как дорожный плащ волшебника.

— Фосс, — позвал Корнелий раз или два. А может, он просто шипел. У кошек не разберешь.

Следить за ходом времени у меня получалось еще хуже, чем обычно. Боль — изможденная фигура в черном — схватила меня зубастой пастью и стала трепать, как терьер крысу, после чего на мгновение бросила, но, когда мне полегчало, она, улыбаясь, снова подхватила меня.

— Почему мне так плохо? — прохрипела я Корнелию, но он, конечно, не ответил, потому что я не столько произнесла эти слова, сколько они мне пригрезились.

Кот из моего лихорадочного сна расправил громадные кожистые крылья и взлетел под потолок, где и завис, неотрывно глядя на меня громадными перевернутыми глазами.

Когда в голове ненадолго прояснилось, я подумала, что Сильвестр, наверное, не ошибся: творимое им волшебство и правда беспорядочно и сбивчиво. Попытки подправить заклинание, как и следовало ожидать, только ухудшили положение. Надо было ему оставить меня в покое, а не впутывать в очередное заклинание, которое пошло наперекосяк.

Однако, к моему изумлению, боль наконец утихла, как лихорадка. Я лежала в мокрой от пота постели, готовая к тому, что передышка не продлится долго, но все-таки благодарная за нее.

Я старалась не шевелиться, как когда в детстве боялась чудовищ под кроватью: услышат движение — и набросятся. Однако боль не возвращалась, и я осмелилась сесть и оглядеться. Корнелий, свернувшись, спал в ногах, однако проснулся, когда я сменила положение.

— Все нормально? — спросил он.

— Вроде да.

Я для проверки вытянула руки. Они показались мне бледными и слабыми, но движение все же не причинило боли. Спустив ноги с кровати, я заковыляла к умывальному тазу, поплескать водой в лицо.

— Он вернулся? — спросила я. Боль могла утихнуть только потому, что волшебник снова Дома.

— Нет. Его еще нет.

Я ничего не понимала. Может, Сильвестр передумал, повернул лошадей и теперь едет к Дому? Я поглядела на свое мокрое лицо, размыто отражавшееся в блестящей черной стене, и так же, спотыкаясь, вернулась в кровать.

Может, боль каким-то чудом прекратилась совсем? Я не могла взять в толк, с чего бы, хотя мне страшно этого хотелось. Если только Сильвестр не умер или его не убили по дороге и его волшебство не умерло вместе с ним.

При этой мысли я вздрогнула, несмотря на всю свою злость. Я не могла представить себе мир без волшебника, даже если его исчезновение освободит меня.

Однако вскоре сердечная боль вернулась; теперь она терзала меня еще сильнее, так что, надо думать, Сильвестр не умер. Я не помнила, чтобы боль накатывала волнами до того, как я оказалась в этом городе. Все-таки я довольно долго живу рядом с волшебником — может, поэтому ощущения и изменились?

Но чем бы ни была вызвана такая перемена, боль теперь была не постоянной — она пульсировала, как прилив и отлив. Не знаю, сколько это продолжалось, но наконец она снова притупилась, а я снова испытала благодарность: мне стало легче. Я уже чувствовала, как собирается с силами следующая волна, недобро копится у меня в глазницах, готовится нахлынуть. Кот прыгнул мне на грудь и стал топтаться.

— Корнелий, — сказала я в темноту.

— Мм?

— Именно это со мной происходит, когда его нет. Я не смогу вернуться домой, никогда в жизни. Если он меня выкинет, я умру.

— Он вернется завтра, — сказал Корнелий, желая подбодрить меня и прибавил, уже не так уверенно: — Наверное.

— Но вечером мне надо выйти из дома. Мне надо быть у Зацепленных. Отнести им то сердце.

При мысли о том, что сейчас мне придется покинуть дом, я вздрогнула. Возможно, Дом защищает меня, не дает заклятию обрушиться на меня в полную силу. Если я выйду за дверь, мне станет еще хуже. В конце концов, Корнелий ведь говорил, что Дом и волшебник каким-то образом составляют единое целое. Дом — продолжение его волшебных сил.

В Доме я была как будто ближе к Сильвестру, и он немного защищал меня от боли, которая теперь накатывала приливами. Если я окажусь вне Дома, то разлучусь с волшебником окончательно, и странная чернота, окружающая меня, уже не сможет помочь мне.

Но я узнаю это наверняка, только если выйду из Дома. А что еще мне остается делать? Лежать, плавая в собственном поту, мучиться от лихорадочных видений, пока Сильвестр не вернется, а потом с благодарностью повязать фартук и снова взяться за обычные дела? Нет. Я с усилием выпрямилась.

— Мне нужны часы, — сказала я Дому, надеясь, что мои слова звучат как приказ.

— Что это? — спросил Корнелий.

— Это приспособление, которое показывает пору дня. — Я вдруг осознала, что за все время, проведенное в Доме волшебника, не видела ни одного циферблата.

— А какой в этом смысл? — поинтересовался Корнелий со звериной логикой.

— Мне надо знать, сколько мне еще осталось. Боль, похоже, накатывает волнами. Если она ненадолго отступит, я, может быть, успею сбегать по делам.

Дом сотворил часы со своей обычной загадочной щедростью. Повернув голову, я увидела рядом с собой на кровати нарядные часики, мужскую игрушку — черный металл, сложно и густо усыпанный бриллиантами. Хитрая крышка открылась со щелчком; под ней оказались знакомые цифры, старые друзья, расположенные успокоительно обычным кругом, словно они собрались за столом для светской беседы.

Часы, как сама я, казались чужими здесь, в месте, где время творило что хотело и отказывалось плоско лежать за стеклом, связанное по рукам и ногам.

Сжав зубы, я уставилась на стрелки, бежавшие по кругу; когда боль нахлынула снова, я закрыла глаза. И открыла, когда опять полегчало.

Впереди было около часа боли, тупой, неприятной, но переносимой. Теперь следовало выждать и убедиться, что я точно могу рассчитывать на эти передышки, могу рискнуть выйти из Дома. Я снова легла и поддалась боли.

Стены вокруг меня — я это чувствовала — были недовольны. Да, Дом сотворил для меня карманные часы, но очень неохотно, и они ему не нравились. Часы заставляли Дом стать частью реального мира (хоть и немного) и следовать правилам реального мира (хоть и немного), и волшебные силы, которые привыкли сами распоряжаться собой, негодовали.

Однако меня часы успокаивали. Тихое уверенное тиканье звучало, как стук кованых башмаков по плитам, и мне вспоминалось, как Па приходил домой после работы. Этот звук умиротворял, пока сердечная боль набрасывалась на меня и трепала, когда она хватала меня в пасть, вонзая в тело черные зубы.

Без часов я не могла бы сказать, сколько прошло времени. Дождавшись очередной передышки, я отметила, что приступ длился около часа. Почти час я пролежала, слушая тиканье своего нового друга, а потом меня снова одолела боль.

Но теперь я знала, что она кончится, и когда черная боль снова увлекла меня в свой безумный танец, я позволила ей крутить и вертеть себя, не сопротивляясь. Я ждала возможности покинуть Дом.

В тот вечер я не спала. Я смотрела на часики и дожидалась, когда время начнет близиться к полуночи. В кулаке я сжимала смятый листок бумаги.

Властное, ожесточенное тиканье боролось с вязкой гущей времени, царящего в Доме — точнее, с веществом, подобным времени. То, что наполняло дни Дома, как вино — чашу, вовсе не было настоящими часами и минутами, оно просто напоминало время — так же, как мыши, за которыми гонялся Корнелий, не были настоящими мышами; Дом просто создавал нечто мышеподобное, призванное развлечь скучающего кота.

Часики тикали тихо, но отважно, и я верила, что они устоят.

Ближе к полуночи боль снова стихла. Чувствуя себя столетней старухой, я выбралась из кровати и стала искать обувь.

Застегнув ботинки, я натянула через голову новое платье и стянула новый плащ у ключиц. Часы я сунула в карман. Надо следить за временем. За голенище и в карманы сунула пару кухонных ножей. Я, дочь мясника, сама была мясником, хотя меня никто так не называл. Под конец я ощупала лежавшее в кармане юбки иссохшее маленькое сердце.

— Фосс, ты же вернешься? — спросил Корнелий, вертевшийся у меня под ногами.

Я фыркнула:

— Куда я денусь.

— Хорошо. — Корнелий показался мне совсем котенком, и я сказала:

— Не волнуйся. Я же говорила — я тебя здесь не брошу.

Больше я об этом не думала, потому что боялась, что Дом учует мои мысли и начнет чинить препятствия или же боль снова обрушится на меня раньше, чем истечет час передышки.

Приведя себя в приличный вид, я ощупью выбралась из своей комнаты и направилась к входной двери. Дом, видимо захваченный врасплох, всего лишь немного вздрогнул, и я обнаружила, что мои пальцы лежат на дверной ручке, потом — что я пересекаю внутренний двор и наконец открываю большую дверь, ведущую во Внешний Мир.

— Я вернусь, — пообещала я в никуда, словно уверяя Дом, как Корнелия.

Когда я переступила порог тяжелой черной двери, Дом как будто вздохнул. Я ощутила порыв воздуха, будто изнутри что-то попыталось втянуть меня назад, и все стихло.

***

Торопливо шагая, я добралась до таверны без приключений. Время от времени я совала руку в карман, чтобы удостовериться, что сердечко никуда не делось. Я была готова предъявить его Бэзилу сразу, как только он открыл на мой стук, но мужчина схватил меня за руку и потянул через порог, после чего захлопнул и запер за мной дверь.

Зацепленные, которых я видела на прошлом собрании, теперь тесно обступили что-то лежащее на полу и не обернулись при моем появлении. Ну и повезло мне — наверняка совершают какой-нибудь зловещий ритуал, в котором и мне предстоит принять участие.

И тут меня накрыл страх: на полу лежало тело. Я попятилась и уперлась в дверь, которую Бэзил только что за мной закрыл.

— Откройте, — сказала я. — Выпустите меня. Не знаю, что здесь происходит, но я не хочу в этом участвовать.

— Подожди. — Бэзил попытался положить ладонь мне на руку, но я стряхнула его пальцы. — Это Джол. Плесень расползается.

Который из них Джол? Зацепленные перепутались у меня в голове. Бэзил направился к толпе. Я последовала за ним.

Зацепленные теснились вокруг молодого человека — да, теперь я его вспомнила; сейчас он корчился на полу, хватая ртом воздух. Какая-то женщина положила его голову себе на колени и вытирала лицо парня тряпкой, которую каждые несколько секунд опускала в воду — ведро стояло рядом с ней.

Джол был без рубашки. Его торс, почти вогнутый, пожирала та же гниль, что разъедала грудь Нэта. Под левым ребром — там, где должно было помещаться сердце, — гниль тошнотворно зелено-серого цвета переходила в яркую сочную зелень.

И запах здесь стоял, как от свежего компоста, — не то чтобы отвратительный, но странный в этих каменных стенах, где ничего не росло и не должно было разлагаться.

Смотреть на Джола не хотелось, но я как будто не могла оторвать от него взгляд. Пока я смотрела, он снова начал извиваться.

— Ш-ш, милый, — сказала женщина, баюкавшая его голову, словно Джол — малыш, которому приснился страшный сон. Она даже отвела волосы ему со лба. Рука стала мокрой от его пота.

При виде ее материнской заботы я почувствовала ком в горле. Па старался изо всех сил, но было что-то в том, как мама трогает пылающий жаром лоб ребенка, что заставляло меня жалеть, что я не знала матери.

— Надо послать за врачом, — сказала я.

— Врач ничем не поможет, — ответил Бэзил.

Никто не смотрел мне в глаза. Мы стояли или сидели — на табуретках, на корточках — и наблюдали, как трясется и корчится Джол. Зеленая плесень захватила горло и тянулась ему в рот. Джол закашлялся, и что-то брызнуло на каменные плиты. Все отшатнулись — за исключением женщины, державшей Джола. На полу ярко зеленела мокрота.

— Теперь уже недолго, — сказал Бэзил.

— Как вы можете стоять и смотреть? — закричала я. — Сделайте хоть что-нибудь!

Меня чуть не трясло, так мне хотелось вмешаться.

— Мы пытались, — сказал Бэзил. — С другими. На этой стадии уже ничто не поможет.

Он с отсутствующим видом потер собственную грудь под расшитым жилетом и кашлянул. Я машинально приложила руку к груди. Почему мне не хватает воздуха? От волнения или оттого, что у меня под ребрами что-то разлагается?

— Теперь осталось только ждать, — произнес Бэзил.

Никто не шевелился, пока Джол боролся со смертью, — никто, кроме той женщины: она снова и снова смачивала и выжимала тряпку, прикладывала ее к потному лбу Джола. Вода наверняка уже стала теплой и грязной от нечистого пота, но женщина не оставляла своих усилий.

Как жаль, что это дело поручили не мне, — я смогла бы занять руки и голову; но приходилось просто смотреть, как пузырится зеленая гниль при каждом затрудненном вдохе; грудь поднималась и опадала все медленнее, и наконец я уже не могла разобрать, что это за слабые движения — легкие ли едва раздуваются или это шевелится, захватывая жизненное пространство, плесень.

Я переводила взгляд с одного лица на другое; Зацепленные замерли, они отважно не отводили глаз, почти не мигали, словно наблюдая, как умирает Джол, воздавали ему последние почести.

Наконец — не знаю, сколько прошло времени, — его грудь замерла. Я в первый раз видела смерть — человеческую смерть — так близко, но сразу поняла, что жизнь покинула Джола.

Рассмотреть, как отлетает жизнь, было нельзя, но тело, лежавшее на плитах, непостижимым, но самым определенным образом превратилось из «кого-то» во «что-то». Джол умер.

Бэзил опустился на колени и проверил пульс; руку Джола он постарался вытянуть подальше от тела.

— Скончался, — подтвердил он и коротко кивнул.

Женщина, которая смачивала лоб Джола, так и сидела с тряпкой в руках, не бросив ее в ведро, и с тряпки на пол настойчиво капала грязная вода.

— Надо прибраться, — распорядился Бэзил.

Глядевшие на тело Зацепленные ожили, словно это представление разворачивалось уже много раз.

— Что вы с ним сделаете? — спросила я, не сводя глаз с тела Джола. Плесень все еще слегка пузырилась.

— Сожжем, — буднично ответил Бэзил.

На моем лице, наверное, выразилось потрясение, потому что он прибавил:

— Мы не уверены, что гниение не распространится. Я в этом сомневаюсь, потому что до сих пор гниль оставалась только на тех, кого сорвали. Но рисковать не стоит.

— А если его увидит кто-нибудь еще, — прибавил другой мужчина — он помогал заворачивать труп в мешковину, — могут начаться расспросы. Может, и до врача дойдут.

— Но это же хорошо? — Я очень удивилась. — Вам необходимо поговорить с врачом. Черт его знает, вдруг врач поможет? Не спросите — не узнаете!

— Она не знает, — сказал Бэзил тому, другому.

— Чего я не знаю? — огрызнулась я.

— Врачи, может, и помогут, — сказал другой мужчина. — Вероятность маленькая, но есть. Найдется у них какое-нибудь средство.

— Вот именно. Об этом я и говорю, — подхватила я.

— А может, и не помогут. Может, они пойдут к волшебным делателям за магическим снадобьем от странной болезни, от которой человек гниет, словно яблоко. И тогда волшебные делатели начнут искать нас.

— Они и так знают, что вы собираетесь здесь, — заметила я. — Ведь так?

Стараясь не смотреть мне в глаза, второй мужчина заботливо завернул тело Джола, проявив особую тщательность с головой и ногами, словно подтыкал ребенку одеяло перед сном. Вскоре труп уже походил на безобидный сверток, какие приносят с базара.

— Не все ли нам равно? — обратилась я к Бэзилу. — А так у нас все же будет надежда на излечение. Мы хоть попытаемся не умереть, как он.

— Мы стараемся не привлекать к себе внимания волшебных делателей.

— Но они знают, что вы в городе! Вы сами говорили, что последовали сюда за ними. Джол рассказывал, как он неделями спал на крыльце у волшебницы!

— Они не знают, где мы сейчас, не знают, что мы делимся сведениями друг с другом, — пояснил Бэзил. — Как ты думаешь, почему мы держим наши собрания в такой тайне?

— То есть вы прячетесь от них?

— В некотором смысле да, — ответил Бэзил. — Ради нашей собственной безопасности. Полагаю, они позволяют нам оставаться в городе, пока мы их забавляем, прислуживаем им или когда они на время забывают о нас. Но если от них не прятаться, они вернутся за нами. Чтобы использовать то, что осталось. Думаю, им проще употребить сердце, которое они уже зацепили. Хлопот меньше. И когда они вернутся за кем-нибудь из нас… Мы против них бессильны. Потому что в глубине души именно этого мы и хотим. — И он стал смотреть, как тело Джола в мешковине выносят в дверь. — Разложение теперь разъедает тела быстрее, чем раньше. Поначалу процесс был медленным, он занимал недели, месяцы, но теперь счет идет, кажется, на дни. Мы должны выяснить все, что сможем, и чем скорее, тем лучше. Пока судьба Джола не постигла еще кого-нибудь из нас. Бедняга Джол. Если бы ему удалось дожить до того дня, когда мы отыщем сердца и отнесем их к тому знахарю… Он так надеялся.

— Вы продолжаете считать, что сможете исцелиться сами? Те, кто остался?

— Я в этом уверен. Надо только найти сердца на замену. — И Бэзил быстро вытер руки о жилет.

— Как зовут того, кто берется вылечить — или заменить — сердца?

— Пока я держу это в тайне.

Бэзил легонько постучал себя по носу, давая понять, что я излишне любопытна. Мне захотелось врезать ему. Я решила до поры не говорить о найденном сердце. Задерживаться в таверне не хотелось. Здесь пахло разложением.

***

Я точно рассчитала время. Боль еще не завладела мной полностью, но я чувствовала, что она выжидает, едва слышная, но настойчивая, похожая на тупую мигрень, которая не обнаруживает себя в полной мере, а прячется в глубине глазниц и не дает ясно мыслить.

Выйдя из таверны, я окликнула еще одного извозчика и взгромоздилась на сиденье. Я нервничала и вертелась в тряском экипаже, мне хотелось, чтобы возница погонял быстрее. Я то и дело посматривала на часики.

Интересно, как там, в деревне, Дэв? Если верить Бэзилу и прочим, его дни сочтены. Сколько сердца у него осталось? Неужели он тоже покрыт этой ползучей дрянью? Надо было разговорить его. Надо было узнать все, что можно, пока у меня была такая возможность.

Теперь-то я сочувствовала несчастному дураку не в пример больше. Какие долгие беседы я стану вести с Дэвом Пестом, если только вернусь когда-нибудь в родную деревню!

Когда я добралась до улиц, располагавшихся выше по холму, мне хотелось одного: опуститься на свою мягкую черную кровать, дать отдых измученному телу и позволить мыслям замедлить неумолимый бег настолько, чтобы я смогла поспать до завтрака. Такого долгого дня у меня, кажется, еще не выдавалось.

По моим расчетам, сейчас меня уже должна была терзать сердечная боль, но, входя во внутренний двор, я все еще чувствовала себя весьма бодро.

Корнелий ждал меня на пороге, распушив хвост, как бутылочный ершик, и глаза его были больше и желтее обычного.

— Ты где была? — спросил он.

— Я же говорила, что вернусь.

— Он бесится, — доложил Корнелий. — Крушит все подряд. Вещи поджигает.

— Что? Кто? — глупо спросила я, но тут же все поняла. — Он уже вернулся?

Волшебник вернулся раньше, чем я ожидала, и знает, что я покидала Дом. Что теперь? Однако сердце больше болеть не будет, а это уже неплохо.

— Представь себе, он спалил мне усы. Нечаянно, но спалил. Теперь у меня морда кривая.

— Отрастут, — рискнула я.

— Может быть, — мрачно согласился кот. — Но ты лучше входи. — Он обернулся и прибавил: — Он как с цепи сорвался.

Я пошла было к тронному залу, но Корнелий сказал:

— Он на кухне.

— На кухне? Он же туда носа не кажет.

— А теперь вот показал.

Дом почти втащил нас в дверь с видом матери, которая вручает ребенка вернувшемуся откуда-то отцу со словами: «Я с ним сладить не могу, теперь твоя очередь».

На кухне царил хаос. Сильвестр, стоявший возле шкафчиков, возвышался на куче битой посуды. Не на куче даже, а на горе.

Судя по количеству битого фарфора, Дом сотворил ему куда больше тарелок, чем для меня. Наверное, чтобы Сильвестру было что бить, а может, волшебник наколдовал их сам.

Он стоял, подняв руки, спутанные волосы падали на лицо; таким энергичным я его еще не видела. Его фигура казалась языком черного пламени, изгибавшегося по краям, когда Сильвестр двигался; словно от его возбуждения в воздухе висело марево.

Дом дрожал. Заметив, что мы с Корнелием вбежали на кухню, волшебник замер, не успев швырнуть тарелку, и уставился на нас широко раскрытыми глазами. Последняя тарелка виновато зависла в воздухе, словно давая понять, что она тут ни при чем.

— Что вы делаете? — спросила я, потому что это был самый естественный вопрос, и очень медленно и осторожно утвердила ладони на кухонном столе.

— А. Ты вернулась.

— Да, я просто… выходила прогуляться.

Волшебник позволил последней тарелке упасть, и она просто раскололась надвое, а не разлетелась на куски, как остальные. Гора осколков приветливо звякнула, радостно принимая в свои ряды обе половинки.

— И давно вы этим занимаетесь? — спросила я, не сводя глаз с кучи битого фарфора. — Вон какая гора.

— Не знаю.

— Пора прекращать.

Волшебник замолчал, словно не зная, как быть. Волосы, которые до этого потрескивали от избытка безумной волшебной энергии, легли обычным порядком ему на плечи.

Когда Сильвестр остыл, из угла, выжидательно глядя на него, явилась метла… У нее, конечно, не было лица, но она все равно смотрела выжидательно. Я схватила ее. Похоже, волшебник мог бы убрать все сам, но Дому такой вариант явно не казался возможным.

— Я думал, ты ушла, — сказал Сильвестр.

— И первым делом решили спуститься сюда и разнести мою кухню? — Я принялась подметить осколки, не обращая внимания на слабый сердечный трепет. Неужели он встревожился? — Мне захотелось проветриться, только и всего. Сижу тут взаперти, поговорить не с кем, кроме вас и кота… — Я яростно махала метлой, упорно глядя в пол.

— Эй, — вмешался Корнелий, — кот как раз здесь.

—…Мне просто необходимо было на время выбраться из дома. Я думала, вы вернетесь только завтра.

Объяснение вышло неубедительным. Ну кого понесет на прогулку в полночь?

Однако волшебник был настолько далек от общепринятых норм касательно времени и человеческих привычек, что не усомнился в моих словах.

— Вот как, — сказал Сильвестр.

Все в нем понемногу упорядочивалось, и я обнаружила, что его ноги зависли чуть выше кучи осколков. У меня на глазах сверкающие сапоги опустились на верхушку горы фарфора.

— Вы не могли бы слезть? — сказала я. — Я пытаюсь прибраться.

Лицо волшебника выглядело странно, не как всегда. Оно все еще оставалось совершенным, словно выписанным кистью мастера, но что-то в нем изменилось. Глаза блуждали по кухне, оглядывая плиту, огонь, Корнелия, тарелки и, наконец, меня.

— Я думал, ты ушла, — повторил он.

Метла выпала у меня из рук.

— Я не могу просто взять и уйти, — услышала я собственный голос.

Мы уставились друг на друга.

— Где ты была?

— Не знала, что я тут в тюрьме.

— Ты не в тюрьме. — Волшебник вспыхнул. — Ты же знаешь: я тебя здесь не держу. Ты здесь по собственной воле.

— Какое там по собственной воле. — Я уперла руки в бока. — Я привязана к вам колдовством, хочу того или нет. А если я и уйду, вам-то что? Сами говорите — вы не нарочно меня к себе привязали.

Сильвестр прикусил губу:

— Я думал, ты ушла. Потому что я уезжал собирать урожай.

— Да вы даже не заметите, что я куда-то делась. И служанка вам не нужна. Дом сам содержит себя в порядке, а в те редкие минуты, когда он этого не делает… вам достаточно только щелкнуть пальцами.

— Дом не умеет готовить мясной хлеб.

Секунду я смотрела на Сильвестра, а потом снова взялась за метлу.

— Умеет-умеет. Все он умеет.

— Умеет, но не такой.

Мы еще с минуту мерили друг друга взглядами. Я ненавидела это лицо, противное в своем совершенстве. Будь я принаряжена в какую-нибудь шелково-кружевную чепуху, какую видела в той загадочной спальне, наш разговор выглядел бы романтично.

Но я, бесстрастная как пень, стояла и ждала, что Сильвестр еще скажет. Он молчал, но еле заметно подался ко мне. Сердце стукнуло, словно желая броситься ему в руки.

— Я… — начал было волшебник, но замолчал.

— Что? — прошептала я. Голос стал сухим и тонким.

— Ничего.

Сильвестр повернулся и сделал шаг к двери, оставив меня стоять на ватных ногах и в тоске по нему. Однако мне удалось преодолеть боль в сердце и спросить:

— Сорвали хоть одно?

Он замер и, не оборачиваясь, ответил вопросом на вопрос:

— Что?

— Сердце.

Волшебник с минуту постоял, а потом пошел к двери, словно не слышал моего вопроса. Корнелий потрусил следом, оставив меня с кучей битого фарфора, гулом отработанных волшебных сил и знанием о том, что еще чье-то несчастное сердце сорвали и положили в банку, словно чтобы законсервировать на зиму. Сорвали в какой-нибудь деревне вроде моей, далеко от стен этого города.

***

Оставшись у себя в комнате одна — свидетелем не мог стать даже Корнелий, — я сняла платье и сорочку и осмотрела себя. Ощупала кожу на груди и ребрах, вглядываясь как можно внимательнее, но ничего не увидела на своей бледной коже — ни гниения, ни разложения, ни даже зеленоватого оттенка. Кажется, пока мне везло, но сколько времени пройдет, прежде чем я стану жертвой того же разложения, которое уже пожирает остальных Зацепленных? Надо внимательно следить за собой и удвоить усилия, чтобы освободиться от чар, пока меня не постигла судьба Джола.