Там, где крадут сердца

Глава 21

По дороге назад, в домик, на сердце у меня — точнее, остатках сердца — было тяжело, но я постаралась смотреть Сильвестру в глаза, не выдавая своей тревоги. К счастью, он выглядел так нелепо, что мне трудно было удержаться от улыбки. Поэтому я просто сказала:

— Она не исцелит наши сердца. Ты был прав. И никто не исцелит.

Сильвестр распрямился и встал.

— Жаль. Хотя я с самого начала в этом сомневался.

— И мне жаль, — сказала Ведьма.

— Но мы все еще способны остановить отца. Я должен хотя бы попытаться. Теперь я все знаю.

Уточная Ведьма вздернула бровь и коротко заметила:

— Смело.

— Вы говорили, что король бросил вызов собственному отцу, — продолжал Сильвестр. — Может, это наследственное.

— Если хотите — побудьте здесь, пока не примете решение, — предложила Уточная Ведьма.

Она бросила на меня взгляд, и я заметила, что она сжимает печать в кулаке.

— Нет, — сказала я. — Мы пойдем. Король, наверное, уже отправился собирать урожай. И если мы хотим остановить жатву, нам надо торопиться.

— Ну что ж, — ответила Ведьма. — Я закончу приготовления, а потом заверну вам кое-какой еды в дорогу.

***

Уточная Ведьма проводила нас в путь с корзинкой свежих булочек, ветчины, сыра и вареных яиц; еще там был бурдюк эля. Штампик она опустила в мой карман незаметно для Сильвестра. Может, мне показалось, но печать стала тяжелее и горячее на ощупь.

Мы простились с Ведьмой и двинулись назад, к лесной опушке. Я представила себе, как Корнелий ждет нас, свернувшись под деревом, и решила оставить ему немного ветчины.

— Давай передохнем, — предложил Сильвестр где-то на полпути.

После чая с сахаром, выпитого у Ведьмы, он заметно приободрился, но теперь на нем опять лица не было.

— Давай. Может, еда тебя поддержит, — согласилась я.

Мы нашли поляну, набрали веток для костра. Сильвестр, конечно, не мог сотворить огонь, но мы все же справились.

На закате, у костерка, мы устроили странное маленькое пиршество. Сидели и говорили. Я смеялась, смеялся и он. Я с удивлением обнаружила, что мне хорошо рядом с волшебником и безо всяких чар, а ему, кажется, хорошо рядом со мной.

— Полегчало? — спросила я.

— Да. Наверное, от еды. Ты такую готовила дома. Может, человеческая еда и превратила меня в настоящего человека.

— А, так ты теперь настоящий человек? — рассмеялась я.

— Во всяком случае, чувствую себя человеком.

Сильвестр с улыбкой смотрел мне в глаза. Я почувствовала, как от остатков моего сердца по всему телу растекается тепло, впитывается в меня, как масло в тост.

Может, я снова во власти заклятия? Нет, не может быть. Мы все еще в лесу Уточной Ведьмы. Я поймала себя на том, что мне хочется коснуться резко очерченных скул и подбородка, увидеть черные кудри Сильвестра на бледной коже моей груди.

Неужели я люблю его по-настоящему, безо всякого волшебства?

Эта мысль напугала меня. Я мысленно вгляделась в бабочек в животе, в учащенно забившиеся остатки сердца, ища признаки заклятия. Я сверлила их самым холодным взглядом — пусть проскочит хоть одна волшебная искра. Я гасила их мокрой тряпкой, смоченной в самой холодной воде моего цинизма.

Но бабочки никуда не делись.

Больше того, Сильвестр так и улыбался мне. Даже завернутый в мою юбку, он оставался нечеловечески красивым; он смотрел на меня, не отводя взгляда. Долгая, роскошная минута тянулась, как зевающий кот, а льстивые отсветы костра сглаживали смущение и неловкость.

Почти сглаживали. Я затеребила юбку. Вот бы забыться хоть на миг и просто радоваться этой ночи и этому костру, не представляя себе в подробностях, как я выгляжу со стороны.

— Я помню, как в первый раз увидел тебя, — неожиданно сказал волшебник. — Когда ты ни с того ни с сего объявилась в Доме и заявила, что хочешь вести у меня хозяйство.

Мне стало немного стыдно.

— Дура я была. Не хотела признаваться, что меня зацепило.

— Ты так уверено держалась.

— Вот уж нет!

— Во всяком случае, ты казалась уверенной, — не сдавался Сильвестр. — Так решительно говорила. Казалась такой сильной. У меня бы духу не хватило отказать тебе. Ты была сильной и осталась такой.

Я припомнила, как девочка, измученная сердечной болью, стояла перед красивым волшебником, пытаясь уцепиться за любую возможность остаться рядом с ним.

— Хватит, — буркнула я. — Я знаю, какая я в твоих глазах.

— Нет, не знаешь.

— Знаю! — Я наставила на него палец. — Посмотри на себя. Ты же идеальный с головы до ног.

— Ничего подобного.

Но я уже не слушала.

— Тебе не понять, — бешено заговорила я, — что значит постоянно чувствовать себя неправильной. Думать, что тебя вообще не должно существовать.

— Неужели мне этого не понять, — сухо сказал Сильвестр.

— Ты можешь получить все, что хочешь. Получить в буквальном смысле по щелчку, стоит тебе выйти из этого леса. Ты понятия не имеешь, что значит быть человеком вроде меня! Вы с сестрами смотрите на нас как на прислугу, как на урожай, который можно собрать, когда вам заблагорассудится.

Волшебник выслушал меня, чуть опустив глаза и не прерывая моей тирады, но потом снова взглянул мне в лицо.

— Прости меня, — сказал он.

На меня словно вылили ушат холодной воды.

— Что?

— Ты права насчет нас. Насчет того, что мы обращаемся с вами не как с людьми, а как с вещами. Для этого мы и созданы. А еще ты права в том, что нас не должно существовать. Но нашего мнения никто не спрашивал, если тебе от этого станет легче.

— Знаю, — невольно сказала я.

— Но кое в чем ты не права. Я вовсе не считаю тебя уродиной. Я и правда не знаю, почему ты так думаешь. Наверное, я вижу мир не так, как ты. Может, потому, что я не вполне человек, ты сама так сказала. Я не вижу ни в себе, ни в своих сестрах той невероятной красоты, о которой ты говоришь. Я вижу в нас фальшь, о которой ты тоже говорила.

Сильвестр помолчал, глядя в огонь, а потом снова взглянул на меня:

— И это ненастоящее зудит под кожей, как болезнь. А в тебе я вижу истинное. Ты — существо этого мира, Фосс. Ты по праву занимаешь в нем свое место, двигаешься в нем, оставляешь в нем следы. И ничто в тебе этого не изменит.

Меня словно громом поразило. Я еще никогда не слышала, чтобы волшебник произнес такую длинную речь, обращаясь ко мне. Я вообще не слышала от него таких длинных речей.

— Не знаю, что для тебя значит красота, но если я скажу, что для меня красота — это истинность, ты, может быть, поверишь мне.

Я не знала, что ответить. Никто еще не говорил мне таких вещей, не говорил ничего подобного. Я не верила, что Сильвестр смотрел на меня — и видел не то, что видели во мне другие. А еще мне не верилось, что он сейчас смотрит на меня с таким выражением.

Ни над ним, ни надо мной в эту минуту не тяготело заклятие, мы сидели в свете костра, в глазах волшебника мерцал призрачный отблеск. Может, я сплю? Все походило на сны, которые снились мне в Доме, когда я была во власти Сильвестра и страстно желала, чтобы он вошел ночью в мою спальню.

— Я не сплю? — спросила я, просто на всякий случай.

— Нет.

— Ты уверен?

— Уверен, если только можно с уверенностью судить о чужих снах.

Когда он потянулся ко мне, я поборола желание обратить все в шутку или заметить, какое я чучело, какой контраст являет собой его гладкая белая рука на моей красной щеке.

Усилием воли я проглотила все эти слова и позволила Сильвестру коснуться меня, не отпуская никаких замечаний. Волшебник смотрел на меня так, будто лицо мое было водой, а он умирал от жажды.

Я не смогла взглянуть ему в глаза даже тогда, когда он другой рукой взял меня за подбородок и поднял мне голову так, чтобы наши губы встретились.

Рот у него оказался теплым и мягким, с металлически-пряным привкусом волшебства. Сначала мы стукнулись зубами, но постепенно наши движения стали ровнее, и я почувствовала на своих губах его улыбающиеся губы.

Одна моя рука стиснула пучок травы, другая скользнула в черные волосы Сильвестра, гладкие и податливые, как вода, — такими я их себе и представляла, — и тут же ощутила, как подрагивают его пальцы в моих рыжих прядях. Все мое тело пробудилось. Дым костра сделался более резким, с голубоватым запахом, а земля под кожей моей руки — грубой и сладкой, как сахар.

Волшебник, не прерывая поцелуя, отвел с моего лба упрямые пряди и заправил мне за уши, и я тоже позволила своим пухлым, шершавым от работы рукам коснуться его кожи.

Мы расцепились очень нескоро, но когда тело Сильвестра отодвинулось от моего, это было как смерть. Я, наверное, умерла бы на месте, но он тут же снова взял меня за руки и поднес их к пуговицам моего платья, показывая, чего он хочет.

Я разделась, медленно, снимая с себя слой за слоем неохотно, словно чистила жесткий апельсин. Я не привыкла быть обнаженной и без одежды чувствовала себя неловко. Когда мне приходилось раздеваться, я старалась обойтись побыстрее, поспешно забираясь в ванну, так же поспешно вылезая из нее и стараясь при этом поменьше смотреть на себя.

Иногда мне случалось взглянуть на собственные колени, торчавшие из воды, как две картофелины в каком-то вареве, или на руки — красные, в цыпках, когда я отмывала их от крови; но больше всего я избегала смотреть на те части тела, которые каждое утро загоняла под пуговицы и ремешки.

И уж точно я никогда не раздевалась перед другим, как сейчас. Я чувствовала себя ребенком, который только учился управляться с завязками и застежками, — пальцы путались и срывались. Наконец Сильвестр ласково положил свои ладони на мои руки и остановил их.

На миг мне показалось — он хочет, чтобы я не продолжала. Я запылала от стыда: неужели я все поняла неправильно? Может, я все же под действием заклятия и оно затуманило мой разум? Но Сильвестр стал сам осторожно расстегивать платье, и пальцы его действовали с таким молитвенным благоговением, словно он раздевал богиню, а не вульгарную меня.

Я почувствовала, как под его руками размягчалась и открывалась, забывала о смущении; тело оживало от его прикосновений.

Когда волшебник освободился от собственного импровизированного наряда и разделся полностью, я едва могла взглянуть на него, так он был прекрасен: узкие бедра, длинные, гладкие, словно выточенные из холодного масла, ноги.

Я отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Не хотелось видеть выражения его глаз. Меня не удивили бы ни презрение, ни отвращение, хотя, наверное, ради меня Сильвестр попытался бы скрыть их. Доброта убила бы меня. Доброта и жалость.

— Что с тобой? — спросил волшебник.

— Мне стыдно.

— Тебе нечего стыдиться.

Волшебник обхватил мое лицо длинными пальцами, словно заключив его в портретную рамку. Мне страшно было думать, как я выгляжу в этой рамке, поэтому крепко зажмурилась. Однако Сильвестр замер и так долго оставался неподвижным, что мои глаза невольно приоткрылись.

Мои страхи оказались напрасными. Волшебник открыто смотрел на меня, и мне опять понадобилось бы новое слово, чтобы описать этот взгляд, — он был не просто направлен на мое лицо, но, как в первый раз, проникал в самое нутро, переворачивал естество, делая меня какой-то другой, удивительной.

Прежде, столько раз представляя себе все это, я думала, как смехотворно будет выглядеть его красиво сложенное тело рядом с моим, убогим, про которое мне столько раз и словами, и взглядами давали понять, какое оно жалкое, ничтожное, даже отвратительное. Но теперь я понимала, что все это неправда.

Я протянула руку и коснулась гладкого, плоского, белого живота Сильвестра; волшебник вздрогнул. Я не могла поверить, что так подействовала на него я — я, Фосс! Фосс Бутчер! Я чувствовала себя могущественнее самого короля: мои прикосновения заставляли Сильвестра вздрагивать от желания.

— Подожди, — сказала я, когда его руки скользнули вверх по моим ногам.

Волшебник замер.

— Просто… — продолжила я слабым голосом.

— Ты прекрасна.

Он прижался губами к исподу моей лодыжки, потом колена, и на месте его поцелуев расцвели яркие чувственные цветы.

— Я никогда еще этого не делала, — призналась я.

— Я тоже, — сказал он, не останавливаясь.

Я наконец поняла, что мое тело способно не только служить неуклюжим мешком для потрохов. Оно отзывалось с такой сладостной ясностью, что я с трудом вспоминала, какой уродиной всегда себе казалась. Какой уродиной я всегда казалась всему миру.

Конечно, я и раньше испытывала наслаждение, я доставляла его себе сама, но сравнивать его с происходящим теперь было все равно что сравнивать одинокую свирель с согласно звучащим оркестром, в котором пели струны и стучал барабан. И ни тени стыда, ни капли гнева, какие одолевали меня, когда я понимала, что мои грезы никогда не станут реальностью.

Даже рисуя себе это наслаждение в фантазиях, я представляла себя другой — тоньше, миловиднее. Я представляла себя другим человеком. Теперь нужда в этом отпала. Я была только собой, целиком и полностью, а волшебник — собой, и мы вместе поднимались, совершая это восхитительное путешествие, открывая для себя новое сладостное место, где оба упадем, запыхавшись.

Я представляла себе, как все будет, лишь внешне, словно смотрела со стороны, — наверное, поэтому я так разволновалась теперь, когда все происходило по-настоящему.

Я не думала, что это состояние окажется таким поразительным, если проживать его изнутри. Как будто Дом открывал двери в неожиданные комнаты, но уже во мне самой. Внутри меня оказались целые миры, которые люди вроде Арона и его приятелей и вообразить бы не смогли.

Голова кружилась. Я стояла на краю собственного «я», глядя в бескрайнюю ширь, на булавочные огоньки наслаждения, бежавшие по рукам, ногам, по каждому нерву. Сильвестр зажег во мне волшебную силу, соединив все эти огоньки воедино.

Я не понимала, человек он или не совсем человек, но сейчас мы вместе постигали, как кожа отдается коже, как освобождается, и я в первый раз ощутила, что создана правильно, что мое тело верно служит мне, что я задумана и устроена лучшим образом.

Волосы на висках взмокли, ну и пусть. Я не знала больше, безобразна я или прекрасна. Я не смогла бы сказать этого и о волшебнике. Мы были два существа, устроенные по-разному — устроенные, может быть, необычным образом, — но ни один из нас не был неправильным.

И, чувствуя себя свободной, я засмеялась.