Там, где крадут сердца

Глава 16

Я проснулась напуганная, ничего не соображающая. Не так, как со сна, когда плохо осознаешь реальность и в голове муть, а как будто мозги выскребли дочиста особым ножом. Я чувствовала, что из моей жизни вылетел изрядный кусок времени, но должно же быть что-то на месте провала. Я то и дело возвращалась к этому месту, трогая и шевеля его сознанием, как трогают языком пустоту, оставшуюся после выпавшего зуба.

В глазах полыхнуло несколько молний подряд, после чего взгляд сфокусировался, сердце резко дернулось вбок и, кажется, забилось снова после этого страшного ничего. Дыхание тоже было неровным, прерывистым, меня трясло — я даже испугалась, что вообще не смогу больше дышать спокойно.

Раньше я не понимала, каким плотным и насыщенным может быть сон, даже если тебе ничего не снится. До этого страшного утра мне казалось, что вот закроешь глаза — и провалишься в небытие. Теперь, попав в небытие на самом деле, я поняла: когда ты спишь, ты все-таки жива.

У снов есть глубина, плотность, цель. В том жутком месте, куда я провалилась, ничего этого не было. Я даже затосковала по прежним ночным кошмарам, в которых бродила по длинным черным коридорам, отбрасывая от лица извивающиеся лозы.

Теперь же, проснувшись, или что там могло сойти за бодрствование, я силилась вспомнить простейшие вещи — кто я, как меня зовут — и ничего не могла наскрести в памяти. Мое сознание распалось на куски, словно вчерашние чудовища изрезали его на лоскуты. Одно было хорошо в этом небытии: я забыла все события последних месяцев за парой исключений; благословенное облегчение.

Сердце в кои-то веки ощущалось обычно, и я стала думать, какие заказы нам с Па предстоит обработать утром. Я надеялась, что охотничий сезон еще не настал и нам не придется разделывать оленей и перепелок: при взгляде на их темные дикие глаза мне становилось немного грустно.

Разумеется, облегчение длилось всего минуту; потом судорожная боль в груди напомнила, что Сильвестр наслал на меня чары, обрекая полюбить его; что я оставила Па и всю свою жизнь, чтобы потащиться за волшебником и прислуживать ему в заколдованном Доме; что сердце мое, наверное, вот-вот вырежут и законсервируют в банке, оставив от меня подобие бездушного существа, которое растечется зеленой слизью и умрет в вонючей луже.

Я могла бы сейчас быть дома, в безопасности, лежать в своей узкой кровати на колесиках, а не валяться в темном углу, как мешок старых луковиц.

И где это я? Волшебные делатели — Кларисса или ее сестры — явно настигли меня, так что я или в чьем-нибудь подвале, или даже в королевском дворце. Наверное, во дворце. Я поднялась, чтобы осмотреться.

Поначалу темнота казалась непроницаемой, но меня, судя по ощущению, держали в цепях. Руки и ноги скованы. Я чуть не рассмеялась. Меня — в цепях! Как будто я опасная преступница, которую надлежит заковать. Меня было бы достаточно запереть здесь. Да я была в таком состоянии, что и дверь закрывать не надо: я бы все равно никуда не ушла.

Корнелия нигде не было видно, и я надеялась, что он в безопасности. Непременно в безопасности, твердила я себе. Котов трудно поймать, это всем известно; они текучие, как чернила. Однако размышлять о судьбе Корнелия казалось непозволительной роскошью: мне следовало подумать о собственных перспективах.

Кто-то раздел меня до белья (на этот счет я решила устыдиться потом, когда момент будет менее напряженный); мой ножик, сердце, драгоценные записи — с картой! (тут я чуть не заплакала) — исчезли.

«Уточная Ведьма, Уточная Ведьма», — несколько раз повторила я, желая удостовериться, что хоть имя помню. Печатка с вороном все еще была при мне; кажется, мои тюремщики не знали, для чего она нужна.

Я мысленно прошлась по всему телу, пытаясь определить, все ли цело. Во рту противно пересохло, все ныло и болело, но серьезных ран как будто не было. Боль в сердце вернулась, но несильная — значит, заклинание Сильвестра, призванное облегчить ее, еще действовало.

Это меня удивило. Разве он не знает, что я сбежала? Стоит ему обнаружить это, как он выдернет из-под меня свое заклинание, обрекая на мучительную дыбу разлуки.

Я подергала сначала один наручник, потом другой — глупо же попытаться вырваться. Конечно, оковы остались на месте. Мне оставалось только ждать и надеяться, что тюремщики рано или поздно выведут меня в отхожее место, потому что мочевой пузырь уже настоятельно давил на живот, сообщая, что готов освободиться, если позволят.

Я сидела в темноте и жалела себя. И еще очень хотелось домой.

Эх, Па. Как мне его не хватало — в большом испачканном фартуке, в деревянных башмаках, с улыбкой от уха до уха. Как он не уставал говорить мне, какая я красавица и как жизнь благословила его дочерью, которая помогает ему в лавке, да и дома с ней веселее.

Как я могла так беспечно покинуть его, оставив на столе записку с отвратительными каракулями, не подумав, как Па одиноко дома, как он по вечерам сам заваривает себе чай, как в одиночестве пьет его в темнеющей комнате, у гаснущего огня? Успел ли Бэзил передать Па мое письмо?

Я знала ответ. Мне хотелось избавиться от боли, причиняемой заклятием, и я не думала о том, чтобы поступать правильно ради Па. Проклятый волшебник со своими проклятыми чарами, пусть он и наслал их не нарочно.

Через решетку под потолком начали по чайной ложке просачиваться рассветные лучи, и я наконец смогла рассмотреть, что вокруг меня каменные стены. Я решила, что нахожусь в каземате.

Тюрьма представлялась мне местом промозглым и шумным, но здесь даже не пахло сыростью. Воздух был сухим и затхлым, стоячим. Пол аккуратно посыпан опилками, на вид свежими.

В противоположном углу что-то, к моему ужасу, завозилось. Крыса? Меня передернуло. В лавке я, конечно, повидала изрядно крыс, но терпеть не могла этих тварей. При мысли о том, как розовые лапки карабкаются по мне, а я в цепях, еще больше захотелось опорожнить пузырь.

Однако, всмотревшись в темноту, я различила еще одну фигуру — в отличие от меня, не в оковах; фигура сидела, подтянув колени к груди, потому-то я поначалу ее и не разглядела.

Наверное, это она шаркала ногами в опилках. Я рассмотрела, как они поджимаются, пальцы побелели от холода. Сокамерник или сокамерница. Интересно, как этому человеку удалось так долго просидеть неподвижно. Наверное, он или она привыкли быть тихим и незаметными.

— Ты кто? — спросила я вслух, испугавшись собственного голоса.

Шарканье прекратилось. Человек снова поджал ноги. Интересно, почему второго заключенного не заковали.

За время сна, если только пережитое можно назвать сном, мои органы чувств омертвели, но теперь немного пробудились, и я ощутила сладковатую телесную вонь, исходящую от сокамерника. Этот запах смешивался с запахом моего собственного пота, вызванного тревогой, и прелым запахом опилок. Все вместе образовывало смесь, которую, если бы мне надо было налить ее в бутылку и снабдить этикеткой, я называла бы «Страх».

— Не бойся, — беспомощно сказала я, понятия не имея, боится мой сокамерник или нет, — лица я не видела. Сама-то я была напугана и, наверное, пыталась успокоить себя.

Мой сокамерник подъехал на пятой точке поближе — ровно настолько, чтобы его осветил луч из оконца.

Передо мной, насколько я смогла рассмотреть, сидела девочка. Я плохо угадываю возраст детей — кажется, я об этом уже говорила, — но я предположила бы, что ей лет семь-восемь, судя по настороженному взгляду и проблескам ума. Хотя эта истощенная девочка сошла бы и за пятилетнюю. Большие глаза на личике сердечком, с темными лепестками под ними; из-под грязного платья, которое явно было ей велико, торчали тощие лодыжки.

Девочка смотрела на меня без особого интереса; она явно покорилась судьбе настолько, что даже не казалась напуганной. В ее жизни, полной опасностей, я была всего лишь очередной потенциальной угрозой, и, судя по безучастному взгляду, далеко не самой серьезной.

— Как ты здесь оказалась? — спросила я.

У меня в голове не укладывалось, чтобы маленькая бродяжка могла совершить преступление. Самое ужасное, на что она была способна, — стащить съестное на рынке или залезть в чей-нибудь карман. Уж точно ничего такого, что предусматривает заточение в дворцовом каземате.

Девочка, не отвечая, стиснула губы, но грязные пальцы немного поджались. На края обломанных ногтей упал свет, пусть и скудный.

— Меня зовут Фосс, — сказала я. — А тебя?

— Милли. — Девочка говорила так тихо, что я едва расслышала.

— И что ты здесь делаешь, Милли?

— Они велели мне ждать.

Девочка мрачно выделила это «они».

— Кто «они»?

Милли не ответила.

— Твои родители знают, где ты? — не отставала я.

— У меня нет родителей.

Ясно, беспризорница. Затравленное личико, оборванная одежда; а еще — взрослая манера отмахиваться от страха и подчиняться судьбе.

Мне в голову пришла ужасная мысль. Вспомнился портрет, висевший у волшебника, лицо мальчика, в котором тоже чувствовалось какое-то старческое смирение.

— Милли, давно ты здесь?

Девочка снова пожала плечами:

— Не знаю. Иногда мне приносят поесть.

Я пыталась убедить себя, что поторопилась с выводами, что ребенок может оказаться здесь по самым разным причинам, но после того разговора с волшебником меня не оставляло ужасное чувство. С какой легкостью король мог купить еще одного бродяжку, пообещав ему еду и постель! Так он, наверное, купил и того мальчика с портрета Сильвестра.

Не знаю, какая темная сила превращала этих тощих детей с пустыми глазами в роскошных волшебных делателей, но мне казалось, что никто из них не пережил этого превращения. Тихой, уставшей от жизни Милли суждено умереть, умереть до конца, чтобы из ее пепла родилась очередная великолепная волшебница.

Может быть, новая волшебница, подобно Сильвестру, и проявит некоторый интерес к ребенку, благодаря которому она существует на свете, но одних только сентиментальных воспоминаний недостаточно, чтобы заплатить за настоящую, полную жизнь, пусть и прожитую в нищете, короткую и одинокую.

— Тебя не обижают? — не унималась я.

Никто не станет плохо обращаться с ребенком, из которого волшебники затеяли сделать себе подобного.

— Мне приносят поесть, — повторила девочка.

Она, кажется, так сосредоточилась на еде, что ничего больше не замечала, но это вполне естественно для ребенка, который бóльшую часть своих нежных лет кормился на улице.

Оказаться под защитой стен и крыши, регулярно получать еду и воду после всего пережитого — и эта девочка готова были примириться со всеми странностями и незнакомцами.

— Долго я здесь? — спросила я.

— Нет. Не знаю. Я спала. Проснулась, а ты уже тут.

Свет, который просачивался сквозь оконную решетку, стал холодным, дневным. Наверное, я провела здесь всю ночь. Значит, я пролежала без сознания несколько часов.

Я снова подумала про Корнелия, надеясь, что он в безопасности и нашел себе укрытие. Он же, в конце концов, кот, а в этом городе полно еды и мест, где можно спрятаться. И все же мне его не хватало.

Когда дверь распахнулась и повеяло ароматом жимолости, я не удивилась, увидев волшебницу, но обрадовалась, что это оказалась не Кларисса.

Стоило волшебной делательнице войти, как сами стены, казалось, стали светлее; ее красота отраженным светом легла даже на костлявое личико Милли. Я же, очутившись лицом к лицу с волшебными делателями, как всегда, почувствовала тошнотворную смесь из чувств собственной ущербности и бессмысленного обожания.

Черные волосы вошедшей были густыми и отливали радугой, как масло, а глаза горели, как медные монеты. И хотя она совсем не походила на Клариссу, между их лицами угадывалось родство, которого я не могла объяснить. В них, неестественно великолепных, чувствовалась какая-то изысканная жестокость, неопределенная угроза, заставлявшая мое сердце биться чаще.

И все же меня тянуло к ней — хотелось оказаться поближе, как когда подползаешь к теплу и свету, которые дает огонь.

Волшебница с отвращением взглянула на меня. Неприязненное выражение смотрелось на прекрасном лице странно, будто корка на заварном креме, зато я очнулась от чар настолько, что заставила себя сменить тупо-восторженное выражение на подобие гнева.

Видя, что я в немилости, Милли снова отползла к стене и повернулась ко мне спиной, отстраняясь от неодобрения красивой волшебницы. Девочка наверняка была зачарована.

— Ты, — с отвращением произнесла волшебница.

— Я, — с готовностью подтвердила я, с трудом удерживаясь от улыбки. Меня не покидало нутряное желание угодить волшебнице, обожать ее. Я была мышью, которую заворожила кошка, я была лаской, которую парализуют распахнутые у нее над головой совиные крылья. Волшебница мерила меня взглядом, изгибая длинные пальцы с заостренными ногтями. — Сильвестр знает, что я здесь? — спросила я.

— Сильвестр, — процедила волшебница, — не знает ничего. Именно поэтому мы и оказались в столь нелепом положении.

Положение и правда было нелепым: я прикована к стене, из меня вот-вот сделают отбивную — а я все еще чувствую себя слегка особенной, даже радуюсь, что рядом волшебница и все ее внимание направлено на меня. Врезать бы ей за это.

Почему бы им, этим волшебным делателям, просто не оставить меня в покое? Неужели необходимо дергать мое сердце туда-сюда, тревожить его до конца моих дней, которых, надо думать, осталось всего ничего?

— Почему я здесь оказалась? — спросила я. — Почему вы не дали мне уйти? Я бы просто вернулась домой. Перестала бы мозолить вам ваши прекрасные глаза.

Волшебница снова без интереса взглянула на меня:

— Будь наша воля, ты была бы уже мертва.

— Как мило.

— Король желает пока сохранить тебе жизнь.

Судя по взгляду волшебницы, мне следовало почитать за честь, что король вообще думает обо мне. На долю секунды я и сама почти поверила, что это честь — вот как действовало на меня ее присутствие. Я понимала, что волшебница — чудовище, и все-таки мне хотелось броситься ей на грудь, хотелось, чтобы она погладила меня по голове.

— Так почему я здесь? Если он не собирается меня убивать?

— Я не сказала, что он не собирается убивать тебя. Он просто не позволил нам убить тебя.

Вот как.

— И он, возможно, не станет тянуть с этим, — прибавила волшебница, — потому что скоро нам всем предстоит отправиться в путь. Желаю тебе провести последние часы жизни с удовольствием.

Волшебница резко повернулась и вышла. Ее внезапный уход разочаровал меня: я изготовилась к основательному сражению. Пусть бы она хоть из злобы объяснила, что происходит, но мне, кажется, придется подождать.

А вот мой мочевой пузырь, к сожалению, оказался не столь терпеливым. Напуганный и не знающий, когда ждать облегчения, он решил опорожниться и залил пол подо мной так, что я оказалась сидящей в резко пахнущей желтой луже, в которой плавали островки отсыревших опилок. Еще один пункт в моем и без того длинном позорном списке.

Милли подтянула свои оборванные юбки подальше от растекающейся лужи, однако почти незаметно, словно не хотела, чтобы я знала, что она все видит. Малый акт доброты, уделенной мне, да еще ребенком.

Теперь, при свете дня, я разглядела камни и солому в ее углу и по их виду поняла, что девочке тоже приходилось облегчаться, почти не сходя с места. Этому негодяю королю недостаточно было похищать детей и кромсать их, чтобы сотворить из них волшебниц, или что там он с ними делал; он еще и обращался с детьми как со зверьками.

— Какая она красивая! — взахлеб, поразив меня, проговорила Милли.

Ее личико светилось. Девочка прерывисто вздохнула, словно томясь по волшебнице.

— Суди по делам, а не по красивым глазам, — услышала я собственный ответ — одно из любимых присловий Па.

— Они так блестят!

— Им нельзя доверять, — сказала я резче, чем хотела. — Слышишь? Не доверяй им.

Милли отшатнулась и сжалась, ее лицо снова стало неподвижным.

— Прости, — сказала я, чувствуя, что проявила излишнюю суровость.

Если даже взрослый попадал под чары волшебниц в мгновение ока, что уж говорить о девочке, которая могла влюбиться в этих прекрасных дам куда глубже? Ей попадалось так мало блестящего и красивого на ее недолгом веку. К тому же девочка видела в этих женщинах нечто вроде милой ласковой матери, о которой мечтала чуть ли не с младенчества. Я ведь тоже когда-то мечтала о матери, только не говорила о своей тоске Па, боясь огорчить его.

Не знаю, сколько я просидела в луже собственной мочи, — время здесь трудно было измерить, к тому же из головы у меня еще не выветрились остатки волшебного похмелья, — как в нашу темницу вошел человек в щегольской форме и расковал меня. Милли безучастно смотрела, как он поворачивал ключ в кандалах, которые сковывали мои руки и ноги.

— Подожди, — сказала я, когда он рывком поставил меня на ноги, и протянула руку Милли. — Идем со мной. — В голосе у меня было больше отчаяния, чем надежды на то, что я и правда смогу помочь девочке. — Я выведу тебя отсюда.

— Девочка останется здесь, — оборвал меня тюремщик.

Милли отползла от меня и подобрала босые ноги под юбки, опасливо поглядывая на него. Не знаю, что я собиралась предпринять, если бы она пошла со мной, но мне казалось, что я обязана за ней присматривать и не дать свершиться тому страшному, что затеял совершить над ней король.

— Я друг, честное слово, — сказала я, понимая, что, наверное, выгляжу сейчас в глазах маленького ребенка сущим пугалом: грязная, полуодетая, воняющая собственной мочой. Я сама себе не стала бы доверять. — Прошу тебя. — Я постаралась прогнать отчаяние из голоса. — Я позабочусь, чтобы с тобой не случилось ничего плохого. — Как-нибудь. — Здесь ты в опасности. Прости, что была с тобой резковата.

— Девочка останется здесь, — повторил тюремщик и, схватив меня за руку, поволок за собой.

Милли не сводила с меня громадных глаз.

— Я вернусь и заберу тебя, — пообещала я, пока тюремщик тянул меня к выходу, но мои слова повисли в воздухе.

Тюремщик, упорно избегая смотреть мне в глаза, вывел меня из темницы и повел вверх по каменным лестницам, причем я прекрасно сознавала, что до него долетает вонь моих загаженных юбок. Что ж, он это заслужил.

Так же как Дом Сильвестра безусловно был частью своего хозяина, так и характер короля угадывался во всем, мимо чего я проходила. Дворец, насколько я могла разобрать, был сложен из обычных, знакомым людям материалов, но на всем лежал отпечаток чего-то резкого и холодного.

Каменная кладка шла вертикально, узкими рядами, а ступеньки, по которым тащил меня тюремщик, казались урезанными и скупо отмеренными, с хитрыми ямками и бугорками, расположенными именно в тех местах, где о них удобнее всего запнуться. Я споткнулась, кажется, тысячу раз, тюремщик с такой силой вцепился мне в руку выше локтя, что его пальцы, наверное, отпечатались у меня на коже.

По мере нашего восхождения меня начинало тревожить отсутствие других людей — поначалу я отметила его лишь мельком, но беспокойство становилось все более отчетливым: мы миновали десятки комнат и переходов и не видели ни одной живой души.

Мне представлялось, что во дворце полно народу: во-первых, сам король, потом разнообразные придворные, дамы, церемониймейстеры, стража… Но где хотя бы слуги? Единственным человеком был тюремщик, который вывел меня из темницы.

Я знала, что служители, особенно высокопоставленные, не должны показываться на глаза всем подряд, но ожидала, что мне попадется хоть какая-нибудь поломойка или спешащий куда-нибудь паж. Но я никого не видела, не слышала даже шепотков. Мне стало жутко.

Тюремщик хранил молчание, и я слышала только шлепанье ног по голым ступеням, которое превращалось в приглушенное шарканье, когда мы шли по коврам. Мы поднимались к верхним этажам дворца по спиральным переходам, и я начинала подозревать, что тюремщик водит меня кругами, чтобы я не нашла пути назад.

Наконец мы добрались до конца последнего прохода — не с черными голыми стенами, как у Сильвестра, а богато отделанного деревом и увешанного гобеленами, — и оказались перед узорчатой дверью, в которую тюремщик и втолкнул меня.

Еще один длинный неприветливый коридор, еще одна дверь — и я в роскошном на удивление зале: какая-то приемная с громадным длинным столом, вокруг которого двадцать стульев, неудобные на вид диваны вдоль стены; на полу лежал красновато-коричневый ковер, щекотавший мне босые ноги.

Что было необычно для зала вроде этого (во всяком случае, необычно для меня, хотя кто знает, чем занимаются особы королевской крови за закрытыми дверями), так это пара наручников, вделанных в стену. Тюремщик снова заковал меня.

К этой минуте я уже достаточно пришла в себя, чтобы почувствовать жажду, от которой тело сводило судорогой, и когда тюремщик предложил мне бурдюк с дешевым вином, я с благодарностью выпила — хоть и несколько неуклюже, руки были скованы, — чувствуя, как вино текло по подбородку, когда он лил его мне в рот.

Тюремщика, выливавшего в меня вино, перекосило от отвращения, но мне было все равно. Я была благодарна за эту влагу; я снова ожила, как растение, зазеленевшее под дождем. Потом тюремщик ушел — кажется, с облегчением.

В зале было удобнее, чем в темнице, и хотя окон здесь не имелось, тюремщик не потушил лампу, и я смогла, не торопясь, рассмотреть негостеприимную мебель. Через час я выучила наизусть все некрасивые, но затейливые узоры на разнообразной обивке.

Я, наверное, провела здесь не один час. Я знаю, что снова уснула, потому что попала в те же старые сны о лозах и длинном черном коридоре. Лозы вились, переплетаясь с уродливой вышивкой щегольских диванчиков, и я бродила по туннелям, заросшим бесформенными свекольно-красными цветами и разбухшими бархатистыми плодами. И все же такой сон был облегчением по сравнению с тягучим небытием прошлой ночи.

Когда я проснулась, Корнелий так и не объявился, что показалось мне хорошим знаком. Я обнаружила, что снова обмочилась — а вот это скверный знак, однако подобное казалось мне неизбежным. Вернулась жажда, вместе с непроходящей болью в сердце; теперь к ним присоединился голод — ноющий болезненный голод, от которого казалось, что живот прилип к хребту. Во рту снова пересохло, я в подробностях чувствовала каждый изгиб собственного языка, небо и зубы, и уж поверьте, ощущать все это куда неприятнее, чем рассказывать об этом.

Наконец черноволосая волшебница вернулась, на этот раз не одна. Она вплыла в зал в сопровождении десяти других. Волшебницы, разительно различавшиеся цветом кожи, волос и глаз, по сути были одинаковыми — их объединяла способность манить и очаровывать.

Они выстроились в зале, принеся с собой солнечный свет. Я могла только беспомощно глазеть на них. Волшебницы были разноцветными, как клумба, от сияющих головных уборов до башмачков, и казались ослепительными.

Все вместе они ошеломляли. Я обожала их, безнадежно. Я купалась в любви — материнской, сестринской, дружеской, ощущала все сразу. Меня качали ласковые волны океана глаз — серых, зеленых, голубых, карих и ореховых — и прядей волос — золотых, каштановых, ослепительно-рыжих и столь же ослепительных, иссиня-черных. Все — сестры.

Как же мы — тогда, в деревне — не замечали этого? Теперь, когда они выстроились передо мной, их родство казалось очевидным. Я не могла отличить волшебницу, которая заходила ко мне, от другой черноволосой, настолько они походили друг на друга.

Я поискала в их ряду Клариссу, но ее не было. И где Сильвестр? Почему его нет среди сестер?

— Это она? — спросила одна из волшебниц.

— Она, — ответила другая.

Меня обожгли одиннадцать пар прекрасных глаз, искавших, но не обнаруживших во мне ничего особенного. Волшебницы, любая из них, могли бы сорвать меня в мгновение ока.

В глазах плыло, будто меня опоили. Ароматы волшебниц, само осознание того, что они были рядом, лились в меня, как вино в бокал, не оставляя места ни для чего больше. Я чувствовала, как по лицу расплывалась дурацкая улыбка. Фальшивое ощущение благополучия согревало мне руки и ноги, трепетало в животе. Вспомнились старые сказки, в которых смертный забредал на сказочную поляну, вкушал зачарованные плоды, а потом плясал, пока от ног не оставались кровавые культи. Волшебницы взирали на меня с гадливостью, я на них — с подобострастным обожанием.

Сквозь колдовскую пелену я разглядела, что в зал вошли еще два человека: последняя волшебница с волосами, как сладкий лимон, — Кларисса! — и какой-то мужчина.

Конечно, я сразу его узнала. По всему королевству, в каждом общественном месте висели на стенах его портреты, скопированные с одного, написанного мастером, и оригинал, по моим предположениям, висел где-нибудь во дворце.

Одни копии были хорошими, на иных его величество походил на козла в мантии; эти последние, как я теперь обнаружила, наиболее полно соответствовали действительности.

Наряд короля напоминал сложно устроенный торт — столько там было причудливых завитушек и украшений, так он был усыпан драгоценностями и заткан тяжелыми мерцающими нитями. Головной убор с фут высотой колебался, как кремовая розочка на желе. А я-то считала изысканными наряды волшебниц! Не понимаю, как они передвигались во всех этих сооружениях.

Пока я смотрела на короля, в голове у меня слегка прояснилось, потому что он-то точно не являл собой образец неземной красоты. Честно сказать, вид у его величества был совершенно обычный, если не считать великолепного наряда, а тень, которую он отбрасывал в свете лампы на стену позади себя, вела себя странно, казалась больше и сложнее, чем должна была быть, и к тому же двигалась оживленнее, чем я ожидала.

Кларисса метнула на меня взгляд зеленых глаз, в котором светились торжество и враждебность. Несмотря на все свое ослепление, я достаточно пришла в себя и спросила:

— Где ваш брат?

Кларисса улыбнулась и ничего не ответила. Король взмахом руки велел ей идти к столу, а сам приблизился ко мне, стоявшей на коленях и прикованной к стене.

Глаза у него были бесцветными, мутными, как от катаракты, а голова, когда он смотрел по сторонам, двигалась с такой скоростью, словно ее ничто не держало. Король походил на механическую куклу, несмотря на тепло, которое источало его человеческое тело. Бесцветная кожа под подбородком и в провалах щек отливала синевой.

Его величество был невзрачной, почти смешной фигурой, если судить по внешности — тощий, бледный. Лысеющий, с выступающим брюшком и ногами, похожими на птичьи лапы, он никак не соответствовал собственному богатому одеянию и драгоценностям — и все же в нем было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание.

Думаю, именно так и ощущается истинное могущество: не обольстительное и коварное, как у Клариссы, и не дурашливо-эксцентричное, как у Сильвестра, а суровое нечеловеческое напряжение настоящего могущества, породившего их обоих.

Король улыбнулся, обнажив пожелтевшие зубы.

— Бедняжка, — произнес он, взглянув на мое запачканное белье и общий помятый (мягко говоря) вид.

Ему не нужно было ни говорить, ни взмахивать рукой: со скоростью мысли мое исподнее сделалось чистым и свежим, как в день, когда его сотворили. Вряд ли это было актом милосердия: его величеству просто не хотелось, чтобы из-за меня провонял весь его красивый дворец.

— Зачем меня сюда притащили? — спросила я. — Зачем я вам нужна? Я просто хотела уйти домой.

Я все еще не до конца верила, что разговариваю с королем. С настоящим королем, чьи (непохожие на оригинал) портреты висели в каждой таверне, в каждой лавке, надзирая за мной с самого моего рождения. Никто из моих знакомых никогда не видел короля во плоти: он редко появлялся в процессиях и, кажется, предпочитал оставаться в пределах города.

И все же вот он, передо мной, разговаривает почти как самый обычный человек и пахнет духами — даже я понимала, что они дорогие, — базовой нотой которых был самый обычный человеческий пот.

В лице короля было, однако, что-то исключительно странное. Не безобразие, потому что я привыкла к безобразию, — оно даже немного успокаивало после злой красоты волшебных делателей, — а то, что оно ежесекундно меняло выражение.

Словно одно и то же место занимали две сущности, совсем как Дом и Другой Дом. Миг — похожий на козла старик с бесцветной бородкой. Миг — ухмыляющийся череп. Миг — добродушная улыбка. Миг — провал рта, зубы, острые как ножи. Глядя королю в лицо, я чувствовала дурноту.

Его величество, к моему облегчению, отвернулся и заговорил с Клариссой:

— Совету пора начинать собрание.

Волшебницы разом повернулись, грациозные и единые в своем движении, словно травинки, клонящиеся на ветру, и удалились. Король последовал за ними, а за королем — Кларисса, одарив меня напоследок торжествующим взглядом.

Я против воли почувствовала грусть: волшебницы ушли. Разноцветные и яркие, они наполняли зал, они были пьянящими, золотистыми, как вино в бокале, а теперь я осталась одна, совершенно опустошенная.

Мелькнула какая-то тень. Я замерла, но это оказался Корнелий. Кот возник из ничего и подбежал ко мне.

— Корнелий!

Он коротко боднул меня в икру, но тут же перешел к делу:

— Тебе надо выбираться отсюда.

— Это я понимаю.

— Они хотят вскрыть тебя. Я подслушал.

Мое сердце, подумала я; наверное, все дело в нем. Странно, что они до сих пор этого не сделали.

— Есть идеи? — спросила я. Вышло резковато.

— Думай вбок, — предложил Корнелий. Он дернул хвостом, исчез и снова появился. — Видела?

— А здесь получится? — Я поспешила затоптать проклюнувшуюся надежду. Надеждам здесь не место, мне нужны гарантии.

— Конечно. Я только что это проделал. Это жилище волшебника, они все одинаковы. Магии нет, а без нее никто ничего не заметит.

— Даже король?

— Даже король.

Я вдохнула поглубже, чтобы ушли остатки тумана и смятения, задержавшиеся после предыдущей ночи, и попыталась прогнать страх, усталость и голод. Не получилось.

Понадобилось несколько глубоких вдохов, во время которых Корнелий, мурлыкая, сидел у меня на коленях, прежде чем в голове у меня прояснилось настолько, что я стала способна на ухищрения, необходимые, чтобы проникнуть в Другое место.

Здесь вбок думалось совершенно иначе. Когда я входила в Другой Дом, мне казалось, что я в заброшенном, но все еще живом месте. Но то, что находилось под королевским дворцом, умерло. Я оказалась в какой-то постройке — под ногами чувствовался пол, — но воздух был затхлым и одновременно едким.

Мне вспомнилось, как мы с Па обряжали умершего мужа доброй жены Тилли — помогали ей обмыть тело, укрыть его саваном, положить на кухонный стол. При жизни он был пьяница и любил распускать руки, хотя Тилли никогда в этом не признавалась; послушать ее, так она была замужем за святым во плоти (хотя после его смерти добрая жена явно пополнела и повеселела).

Помогая Па обмывать губкой желтеющую кожу, закрывая покойнику глаза, я все еще чувствовала исходящую от него злобу. Казалось, телесная оболочка пропиталась ядовитым смрадом того, кем он был при жизни. В Другом Дворце я ощутила то же самое: оболочка, мертвое существо, но в этой оболочке еще держалось что-то отвратительное, враждебное. Меня замутило просто оттого, что я сидела там.

Цепляясь за стену, я поднялась на ноги. Холод обжигал. Однако я обнаружила, что кандалы больше не держат меня, я свободна. Я испытала некоторое удовольствие, представив себе, как волшебницы возвращаются и видят, что наручники чудесным образом опустели.

— Идем, — поторопил Корнелий, появляясь рядом со мной.

Шерсть на загривке встала дыбом, хвост превратился в бутылочный ершик. Кот явно чувствовал себя здесь не намного лучше, чем я.

— Подожди.

— Ты что, с ума сошла?

— Мне надо найти сердце. Я отнесу его Уточной Ведьме. Бэзил говорил, она сумеет все исправить.

— Они скоро вернутся. И увидят, что ты сбежала, — промяукал Корнелий, распушив хвост еще больше.

— Если я не найду сердце, то мне после побега снова станет паршиво. Надо разрушить заклинание. Иначе я очень скоро приползу назад.

Корнелий раздраженное засопел.

— Ладно, — уже мягче сказал он.

— Поможешь найти одно?

— Я помогу тебе найти сотню. Они воняют на весь дворец.

— Что?!

— Здесь есть зал, набитый сердцами. Они гниют, я их чую.

— И ты можешь их найти? Можешь отвести меня в этот зал?

Корнелий фыркнул, словно это было очевидно, и двинулся вперед, подняв хвост.

— Пошли, — позвал он не оборачиваясь.

Прогулка по Другому Дворцу оказалась не из легких. Мне казалось, что я ослепла. Призрачные стены, пол и потолок были на месте, но я с трудом соображала, а густое зловоние мешало видеть. Все равно что бродить по городской канализации.

Я не спускала глаз с поднятого кошачьего хвоста, как солдат в хаосе сражения — со знаменосца. Наконец я немного привыкла к запаху, и дурнота отступила настолько, что я даже смогла кое-что рассмотреть.

Дворец был вполне узнаваем, и я решила, что когда-то здесь стоял крепкий замок, король просто навел на него заклинание. Это сильно отличало Дворец от беспорядочно разросшегося беспорядка, который являл собой Дом Сильвестра, задушивший прежнюю постройку. Все покои, похоже, остались, где были, только казались темноватыми, а на месте мебели и прочего висело странное сияние.

Я быстро поняла, где скрывались слуги. Король, по всей очевидности, не желал, чтобы простолюдины шлялись по дворцу. Здесь имелись двери, скрытые за гобеленами; они вели в кроличий садок узких зловонных коридоров и опасных черных лестниц, где потолок почти почернел от копоти ламп.

Окон здесь я не увидела. Вероятно, слуги целыми днями дышали пропитанным копотью воздухом, суетясь в потемках и воняя, как перепуганный кротовый приплод.

Они бегали мимо и через нас, потому что здесь, в Другом Дворце, они были бестелесными, как удушающий дым, от которого их легкие, наверное, с каждым днем становились все чернее.

Когда они проходили сквозь меня, я ощущала озноб; они тоже слегка вздрагивали. Может быть, мы казались им привидениями.

Вид у этих людей был таким же растерянным и отсутствующим, как у Колина; в иных жизни осталось больше, в иных меньше, но у всех явно недоставало части или даже целого сердца. У меня, кажется, обострилось чутье: я могла унюхать тех, кого зацепили, или тех, кому пришлось еще хуже.

— Далеко еще? — спросила я.

— Прямо подо всем, — объяснил Корнелий.

На секунду он сделался призрачным — удрал назад, в королевский Дворец, чтобы стащить кусок ветчины, который уронила младшая кухарка, и снова появился в Другом Дворце, причем ветчина свисала у него из пасти как огромный язык. Слуга, который чуть было не споткнулся о Корнелия, выпрямился и какое-то время удивленно озирался, но потом заторопился дальше.

Кошачий облик заключал в себе несомненные выгоды. Никто не обращал внимания на кота, бродящего по дворцу, наверняка их здесь были десятки, и прикормленных, и свободных, поскольку такое большое хозяйство неизбежно подразумевает полчища крыс. И никто не обращал внимания, когда какой-нибудь кот внезапно исчезал. Внезапно исчезать — это так по-кошачьи.

Меня опять замутило от зловония. Я спустилась по лестнице еще на несколько пролетов. Чем ниже мы спускались, тем сильнее ощущалась суета призрачных слуг: даже в Другом Дворце чувствовалось, как они носятся — воздух вокруг нас подрагивал, как жаркое марево. Там, внизу, явно что-то происходило.

— Ты уверен, что мы идем правильно? — прошептала я, хотя нас никто не подслушивал.

Корнелий через плечо бросил на меня взгляд, полный презрения.

У основания последней лестницы оказалась дверь — незаметная, какой-нибудь ход для прислуги. Каждый, кто входил в эту дверь и выходил из нее, тщательно закрывал ее за собой.

— Это здесь, — сказал Корнелий.

Хранилище представлялось мне сырым тайным подвалом, а не оживленным проходным помещением. Я толкнула дверь Другого Дворца, и она легко распахнулась в никуда.

Призрачные слуги пробегали мимо нас с подносами, уставленными блюдами и бокалами, отчего дрожал воздух, но те, кто входил в это никуда, просто исчезали. Должно быть, в зале шел банкет.

— Этого места здесь просто не должно быть, — сказал Корнелий. — Но я все-таки чую его. Запах очень сильный.

Я подумала, что в его словах есть смысл. Если кот прав, место, где хранится так много сердец, наверняка заперто мощным заклинанием, а может, и сложено из волшебных материалов. И чтобы найти его, мне надо вернуться в королевский дворец.

Корнелий, может, и мог сойти за одну из дворцовых кошек; в худшем случае его бы прогнали. Но я вряд ли могла ввалиться во Дворец из ниоткуда, да еще в одной сорочке.

Я думала, стоя в дверях и время от времени вздрагивая, когда сквозь меня пробегали слуги. Дюжины слуг. Человек двадцать или даже больше. Кажется, случай требовал призвать все свободные руки и ноги — слуг было многовато даже для дворца. И тут мне в голову пришла мысль.

— Можешь отвести меня на кухню? — спросила я.

Глупый вопрос. Корнелий мог бы унюхать бекон где угодно.

Мы тащились по лабиринту черных лестниц, пока не оказались на кухне. В просторном шумном помещении пар стоял, как туман; наверное, по ту сторону преодоленного нами барьера это место было жарким, влажным и наполненным великолепными запахами.

Мы с Корнелием выбрали самое суматошное место, где пар был гуще всего, — тут нас вряд ли заметили бы. Я набрала в грудь воздуха и боком пробралась в королевский дворец, столкнувшись с кухаркой, которая могучими локтями прокладывала себе путь к раковине.

— Смотри, куда прешь! — гаркнула она, но тут же потеряла интерес ко мне.

Я вполне вписалась в компанию просто одетой, суетящейся, взмокшей кухонной прислуги — во всяком случае, я на это надеялась; все были слишком заняты предполагаемым гранд-банкетом и не обращали на меня внимания.

Приметив сушившиеся у плиты чепец и передник, я в мгновение ока стащила их. Прикрою сорочку передником — и сойдет за платье служанки, если не присматриваться.

С босыми ногами я ничего поделать не могла, но подол доставал до пола, и их не было видно. Корнелий следовал за мной по пятам.

Я увидела выстроившиеся на длинном столе, уже готовые для банкета блюда — сложно украшенные, с восхитительными, тщательно продуманными гарнирами. Я схватила ближайший поднос и постаралась смешаться с суетящейся толпой, словно я просто одна из служанок и несу блюдо к банкетному столу.

Снова входя в Хранилище, я набрала в грудь воздуха и надвинула чепец пониже. Поначалу он мешал мне смотреть. Я последовала за остальными слугами к большим великолепным столам, которые выстроились вдоль стен; столы ломились от блюд и бокалов, ожидавших, когда их начнут подавать.

Многие просто ставили подносы и тут же бежали в дверь, скрытую гобеленом, за следующим, но кое-кто оставался, с серьезным видом поправляя что-то на блюдах. Я тоже задержалась у стола, стараясь выглядеть занятой и сосредоточенной.

Пот лил из-под чепца немилосердно. Остыв немного, я отважилась поднять глаза. И не увидела ни единого сердца. Только темный, богато украшенный торжественный зал. Самый обычный для дворца.

Я опустила глаза на Корнелия, но его не было. Наверное, кот не пошел за мной сюда. Однако чутье не могло его обмануть — сердца хранились именно здесь. Иначе зачем делать этот зал недоступным из Другого Дворца, если ничего таинственнее смехотворно длинного стола здесь нет? Что ж, подожду, посмотрю; может быть, сумею отыскать их.

Король и его дочери уже расселись, большинство — с видом скучливым или нетерпеливым, иные постукивали по полированному дереву длинными ногтями. Я быстро опустила голову, пока красота волшебниц не зачаровала меня… или пока они меня не узнали.

Не об этом ли Совете говорил Клариссе король — о Совете, на котором волшебные делатели должны предъявить собранный урожай? Значит, собрание проходило пышнее, чем я представляла себе по ее описанию.

И не сюда ли они собирались привести меня, свою жалкую узницу, которая, как они думали, все еще надежно прикована к стене? Может быть, я должна была стать чем-то вроде торжественного финала, когда они станут делить урожай, чем-то вроде первобытной жертвы? Неужели Кларисса собиралась растерзать мне грудь в присутствии сестер? Не слишком ли это — устраивать празднество, если она могла с тем же успехом проделать это за закрытыми дверями? И почему здесь нет Сильвестра?

Когда королю и его дочерям подали кубки с прозрачным, медово-желтым вином и блюда с нарезанными фруктами, слуги потоком начали входить в зал; у всех был тот же отсутствующий взгляд зачарованных людей. Мне это было на руку — я могла затеряться среди них.

Слуги вносили огромные деревянные сундуки с медными ручками; сундуки ставили к стене до тех пор, пока она не оказалась скрытой почти полностью. Я не могла их сосчитать, но тут, кажется, было несколько дюжин, не меньше.

В числе последних носильщиков вошел Колин. Наверное, я обрадовалась, что он жив, но лучше бы он умер вместе с остальными Зацепленными.

За ним последовали еще несколько невольников, и все дюжинами выстроились у стен.

Я огляделась. Кухонные слуги выскользнули — их работа, кажется, была окончена. Остались только рабы, готовые прислуживать за столом, а также исполнять любые зловещие приказы волшебных делателей. Я изо всех сил старалась подражать их пустым взглядам.

Когда все сундуки выставили у стены, Кларисса поднялась, не без торжественности подошла к тому, который внес Колин, и откинула крышку. Я вытянула шею, стараясь разглядеть содержимое получше, но так, чтобы лицо оставалось скрытым. Хотя я уже понимала, что́ там, в сундуках.

Я увидела аккуратно поставленные банки, словно кто-то собрал клубнику и наварил варенья. Только вместо ягод или, скажем, огурчиков каждая банка содержала желтоватую маслянистую жидкость — и сердце.

Одни, целые, походили на сердца, которые я видела дома в мясной лавке. Иные были маленькими и ссохшимися, как то, что я нашла на рыночной площади. Некоторые разрезали по частям — надвое или еще мельче. Некоторые были не больше крупицы плоти. И все они плавали в золотистой вязкой жидкости, похожей на нечистый мед.

Еще сундук, еще и еще, и все они были заполнены позванивающими банками, в которых плескалась жидкость. Сотни. Может, тысячи банок.

— Мы никогда еще не собирали столь богатый урожай, — провозгласила Кларисса, взяв банку и повертев ее в руках. Сердце, похожее на едва вылупившегося птенца, медленно повернулось. — Видишь, Отец? Мы все трудились не покладая рук.

Король поднялся и пошел вдоль сундуков, время от времени откидывал крышку, заглядывал внутрь и шествовал дальше, сцепив руки за спиной. Волшебницы наблюдали за ним. Дойдя до конца ряда, король обернулся.

— Этого недостаточно, — произнес он.

Кларисса, кажется, испугалась.

— Это все, что мы смогли собрать! Если бы мы взяли больше, люди взбунтовались бы. Мы не можем забирать у одного человека в одной деревне слишком много. Они заметят. Начнутся волнения. Мы принесли тебе больше, чем за целый год.

— И все же этого недостаточно. — Король постучал длинным желтым ногтем по банке. Та отозвалась глухим звяканьем, а маслянистая жидкость приглушила звук.

Потом король сделал что-то, чего я не смогла рассмотреть, но отчего его тяжелая мантия поднялась и опала, как от порыва сквозняка. Задняя стена отъехала в сторону, будто невидимая рука отдернула ее, как занавес, и стало видно скрытое за ней необъятное помещение. Я приготовилась увидеть камеру из ночных кошмаров — кровь, иглы, может, даже мясницкую колоду, на которой людей рубят на куски, как простые туши.

Ничего подобного там не оказалось. Перед мной было нечто просторное и прозаическое, больше похожее на сарай, если только сарай можно найти во дворце и если бывают сараи размером с собор.

На длинном простом столе у входа в Хранилище ярко горели лампы, но само Хранилище тянулось так далеко, что свет ламп тонул во тьме и близко не достигая дальних стен.

Десятки шкафов и дюжины длинных столов между ними были заставлены банками самых разных размеров, тысячью тысяч банок. И в каждой плавали сердца. Шкафы уходили под высокий потолок, тянулись вдоль стен; все они ломились под тяжестью банок.

Я даже предположить не могла, сколько их здесь, — тысячи тысяч тысяч, — и каждая была когда-то человеком, частью человека, с желаниями и стремлениями, с горячим телом, с правом состариться и умереть в своей постели, а не быть выпотрошенным, как свинья перед праздником. Глядя на банки, я забыла скрыть лицо, но рабы оставались безучастными.

Волшебницы ахнули и зашептались. Почти со всеми сердцами творилось что-то не то. Некоторые банки, внесенные слугами, казались новенькими, но таких было мало. Густая золотистая жидкость, в которой плавали сердца, доходила не до крышки, а лишь до середины банки или того меньше; стекло выше жидкости покрывала похожая на порошок плесень, напоминавшая чешуйки на крыльях моли.

Меня окружала, заглушая сладкие духи волшебниц, вонь разложения, похожая на смесь запахов уксуса, подгнившей падалицы и протухшего мяса. Неудивительно, что Корнелий унюхал это место через бог знает сколько толстых каменных стен.

— Я знала, что все плохо, но не думала, что настолько, — сказала Кларисса.

— И плесень расползается, что бы я ни делал, — без выражения сказал король. — Сердца, которые вы сегодня принесли, смогут немного восполнить запасы, но, как видите, они гниют быстрее, чем я успеваю их заменять. А вместе с ними гниет королевство.

— А если хранить их в другом месте? — предложила другая волшебница. — Если пораженные плесенью банки отделить от новых?

— Бесполезно, — ответил король. — Разложение распространяется не оттого, что банки прикасаются друг к другу. Сердца гниют сами по себе, и это продолжается уже сотню лет.

— Но как? — воскликнула Кларисса. — Как такое возможно? Банки запечатаны волшебной печатью, защищены заклинанием! Ничто не может их затронуть!

— Это какая-то порча, но я не знаю, кто ее навел. — Король, сцепив руки за спиной, покачался с пятки на носок, созерцая обширное Хранилище испорченных сердец. — Я употребил все свое мастерство, пытаясь узнать, кто сотворил это и как можно остановить разложение. Но даже мои вековые знания не помогли. Я не знаю, как в королевство проникли иные волшебные силы, кроме моих.

Волшебницы тихо переговаривались. Их голоса звучали нежно, как утренний хор, если только не знать, о чем они говорили.

— К счастью, — продолжал король, — Кларисса обнаружила, что маленькая любимица Сильвестра устойчива к волшебному воздействию. Ее сложнее заколдовать, к тому же ее сердце, кажется, осталось на месте, когда Сильвестр случайно зацепил ее заклинанием. Плесень не затронула ее. И если мы окажемся бессильны остановить разложение, хотя бы сможем защитить от него свежие сердца, используя прививку, изготовленную из ее материала.

Устойчива к воздействию? Об этом надо подумать — потом, когда у меня будет время. Сильвестр явно не полностью зачаровал мое сердце своим непредсказуемым заклятием: просто подцепил его, как рыбку на крючок. А если бы я поддавалась заклятиям лучше, его волшебство разорвало бы мое сердце на куски? И я уже превратилась бы в подобие Нэта или Джола?

— Будем пока держать свежие сердца отдельно от прочих. Надеюсь, прививка поможет. Но даже если мы сумеем воспроизвести то, что дает этой девице силы сопротивляться, — мы уже потеряли столько сердец, что урожая этого года будет недостаточно. Мы потеряли запас лет на сто, а то и больше.

Волшебницы молчали.

— Заменить такое количество невозможно, — заговорила Кларисса, единственная из всех. — А без них мы не сумеем защитить королевство.

— Защитить? Моя дорогая, мы не смогли бы даже обеспечить ему выживание. Но нет ничего невозможного, — заметил король. — Просто это дорого.

— Ты всегда учил нас соблюдать равновесие, — сказала другая волшебница. — Мы не должны забирать слишком много.

— Начнем с окраин, — распорядился король. — Нам для поддержания наших волшебных сил требуются свежее мясо, овощи, зелень… Ближние хозяйства смогу доставить все это куда быстрее. Нам надо, чтобы рядом было как можно больше работников. А на окраинах столь… плотное население не требуется.

— Мы можем существовать и без еды, — заметила Кларисса.

— Мы можем, но горожане на волшебной провизии недолго протянут. Очень скоро у них возникнет необходимость в настоящей еде. А чего стоит королевство без подданных?

После минутного молчания Кларисса сказала:

— Тогда мы должны изъять у этой девицы сердце, и поскорее, пока мы не разъехались. Иначе все наши усилия пойдут прахом.

— Согласен, моя радость, — отозвался король.

Он повернулся. Уставился прямо на меня. И улыбнулся.