Там, где крадут сердца

Глава 9

Со временем новые комнаты начали появляться все реже. Двери возникали, словно их кто-то тасовал и сдавал, как карты, но стоило мне повернуть ручку — и они открывались в неустроенное никуда, без малейших признаков реальности. Кажется, Дом выдохся.

Должна признаться, я испытывала некоторое удовольствие от того, как быстро измотала его своим исключительным упорством. Если бы я слишком задумывалась о своем тяжелом положении, то впала бы в грусть, но я нашла выход в постоянном движении, будь то ураганная готовка на кухне или стремительные передвижения по Дому в попытках довести его до изнеможения одной только силой воли.

— Ты же знаешь это место до последнего дюйма, — сказала я как-то Корнелию. — Где еще можно поискать?

Кот быстрым движением умылся, захватив ухо.

— Не знаю, не знаю, — ответил он. — Сама видишь, Дом любит подвигаться. Он меняет форму. Даже я еще не видел всего, на что он способен. Иногда у меня голова кружится, и я ненадолго сбегаю отсюда.

— Как это — сбегаешь? По-моему, ты говорил, что не можешь выбраться на улицу?

— Я не на улицу, — объяснил кот, словно я предположила несусветную глупость. — А в Другой Дом.

Я во все глаза уставилась на него.

— Так, значит, ты целыми днями смотрел, как я переворачиваю это место вверх дном, — и только теперь говоришь, что есть еще и другой Дом? Где?

— Он тебе ни к чему. Я могу наведываться туда когда захочу, но еще не видел, чтобы туда уходил хозяин. Понимаешь, тот Дом не волшебный. Он просто стоял здесь до того, как хозяин пришел жить сюда, возвел вокруг себя это черное место, а старое убрал. Волшебники всегда так делают. Кошки способны перемещаться из одного такого места в другое, а насчет людей не уверен.

— Мне бы хоть попробовать. Может, он припрятал мое сердце где-нибудь там.

— Ничего подобного я там не видел. Говорю же, тот, Другой Дом, — не волшебный.

— Ну пожалуйста, Корнелий. Покажи хоть, как ты это делаешь.

Корнелий смешно, по-кошачьи пожал плечами — я уже научилась распознавать этот жест.

— Мне все равно, — объявил он и исчез.

Я подскочила от изумления. Корнелий же в мгновение ока снова возник передо мной, возбужденно размахивая хвостом.

— Видела? — спросил он, как будто теперь все было совершенно ясно.

— Как у тебя это получилось?! — воскликнула я.

— Надо как бы подумать в другую сторону, — объяснил кот.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, чувствуя себя ужасно глупо. На миг мне показалось, что у меня получилось. Мир скользнул подо мной, словно кто-то выдернул из-под ног ковер; я споткнулась и провалилась в какое-то темное, сырое место; вокруг взвихрилась пыль. Потом все исчезло, в животе екнуло, и я снова оказалась в черном брюхе Дома.

Я попробовала еще раз, не обращая внимания на дурноту, которая все усиливалась; на мгновение мне показалось, что мои усилия увенчались успехом, но, открыв глаза, я обнаружила, что все осталось, как было. Я опустилась на пол — мои волшебные юбки раскинулись вокруг меня, как лепестки темного цветка, — и закрыла лицо руками. В локоть ткнулось что-то холодное и мокрое, кожи коснулся мягкий мех: Корнелий пришел утешить меня.

— Ничего, — промурлыкал он. — Я же говорил: мне кажется, у людей это не выходит.

— Не знаю, где еще искать. — Я ожесточенно потерла глаза кулаками, чтобы не дать слезам пролиться. — Это место можно обшаривать вечно, можно открыть тысячу дверей — и ничего не найти. Хорошо бы поискать внутри его головы, если ты не ошибся насчет Дома. А он никогда не выдаст своих секретов.

Проклята при рождении, а теперь обречена любить волшебника, который видит во мне предмет домашнего обихода, наделенный разумом.

— Не падай духом, — призвал Корнелий. — Здесь не так уж плохо.

Кот просто не знал, что мне пришлось вынести.

Потом я, как обычно, понесла волшебнику обед. Может быть, так я смогу задать ему еще несколько вопросов и выяснить кое-что насчет своего сердца, не выдав себя. Но вот дверь тронного зала, скрипнув, открылась, впуская меня, и я увидела, что в зале пусто. Куда делся волшебник? Я попятилась, следя, чтобы поднос не покосился, и в растерянности остановилась.

Тут пол слегка вздрогнул у меня под ногами. Дом не то чтобы заставлял меня идти в определенном направлении, но явно подталкивал меня к этому. Будь Дом человеком, он, наверное, подмигнул бы и многозначительно покачал головой.

— Ну уж нет, — сказала я. — Оставлю поднос здесь, и если все остынет, волшебник сам будет виноват.

Пол дрогнул сильнее. Я повернулась, собираясь вернуться на кухню, и чуть не врезалась в стену, которая внезапно выросла у меня на пути. Я не мигая уставилась на нее, а стена уставилась на меня. Я сжала под подносом кулаки, намереваясь не позволить Дому затравить меня, но уперлась в другой тупик.

Я вздохнула и решила уступить:

— Ладно. Показывай, куда идти.

Передо мной протянулся коридор, и мне ничего больше не оставалось, как пойти по нему. Дом заставил меня завернуть за несколько углов и покинул перед какой-то дверью. Я потянулась к ручке, которая сама легла мне в ладонь. Что я найду на этот раз? Очередную спальню?

Дверь тихо, без помех открылась. Эту странно простую, непритязательную комнату я уже видела. Шкафы теперь были открыты, являя полные полки, но четырехугольная рама так и была занавешена куском черной ткани. Полки гнулись под тяжестью банок, склянок и пучков жестких трав. Неужто я нашла Зал сердец? У меня перехватило дыхание.

На черном полу лежали открытые книги с загнутыми страницами и смятые обрывки бумаги, беспорядочно исписанные неаккуратной рукой: я заметила множество вопросительных и восклицательных знаков, словно автор приходил во все большее волнение, все сильнее раздражался. Обрывки бумаги усыпали пол, словно опавшие лепестки, а в воздухе золотистым туманом висела густая пыль.

Оторвав взгляд от пола, я оглядела комнату — и обнаружила волшебника за черным письменным столом, который он, наверное, сотворил недавно: в прошлый раз стола здесь не было.

Поначалу я не заметила волшебника, потому что он сидел спиной ко мне. Я пошла к нему через всю комнату, и мне стали видны изгиб щеки и руки, мелькающие у самого лица. Стол тоже был усыпан листками бумаги, а на черной поверхности ярко чернели и переливались лужицы чернил; кое-где чернила пропитали бумагу, превратив хаотичные записи в пурпурные болотца.

Волшебник, похоже, так погрузился в сложное переплетение искрящихся нитей, натянутых у него между ладонями — в детстве, в деревне, мы называли такую штуку «игра в ниточку», — что даже не поднял глаз при моем появлении. Я поставила обеденный поднос на пол, посреди всего этого беспорядка, поскольку на столе места не было, — и поднос издал тихий звон.

Волшебник резко обернулся, волосы взлетели и опали ему на щеки. Кажется, сами тела чародеев были устроены так, что просто не могли двигаться неграциозно.

— Ты что здесь делаешь? — требовательно спросил он. — Как ты сюда попала? — Между бровями залегла резкая морщина.

Я почувствовала себя ребенком, которого застали с банкой варенья, однако взяла себя в руки.

— Я тут ни при чем. Я просто хотела принести вам обед, и Дом привел меня сюда.

— А. — Волшебник посмотрел на блюдо. — И что там?

— Свиные отбивные.

— Опять. — Он вздохнул и капризно поморщился.

Мне захотелось развернуться и выйти, но меня занимала мысль о том, что я, возможно, все-таки отыскала Комнату сердец.

Здесь действительно ощущалась некоторая значительность. В воздухе висел запах металла, отчего язык у меня во рту словно распух и стал неповоротливым. В ушах тихо звенело. Магия.

Я сразу узнала этот запах, хотя никогда еще не ощущала его с такой отчетливостью. Может быть, я узнала его благодаря какому-то врожденному инстинкту — так крошечный мышонок, едва родившись, уже умеет пугаться, увидев тень совы.

Волшебник продолжал забавляться с ниточкой, натянутой между ладонями. Он управлялся с ней с бешеной скоростью, и мне показалось, что он отрастил себе еще несколько пальцев. У меня, смотревшей на ниточку и пытавшейся разобраться, как она натянута, разболелась голова.

Я незаметно сдвинула ногой разбросанные по полу бумаги, ища хоть что-то похожее на сердце. Может, оно было в какой-нибудь банке или бутыли, стоявшей на полке, а может, его растерли в порошок и развели в воде. Я медленно двинулась вдоль шкафчиков, но волшебник внезапно поднял голову, и я остановилась, стараясь сделать вид, что брожу по комнате просто так.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я. — Зачем здесь все это?

Я нагнулась, чтобы разгладить истерически исписанный обрывок бумаги. Волшебник тут же швырнул ниточку на пол:

— Ничего не трогай!

Ниточка взорвалась на месте, заставив меня подскочить, и переливчатым пеплом осыпала отбивные, отчего они стали выглядеть так, будто их полили дорогим соусом.

От взрыва бумажки взлетели и завертелись тучей мотыльков, и тем же взрывом с картины, висевшей на стене, сорвало мешковину. Волшебник хотел удержать ее, но опоздал. Мешковина вырвалась у него из рук.

Под ней скрывался портрет. Я мало что понимала в живописи и не видела ничего, кроме портретов короля, висевших в тавернах и общественных зданиях, но мне показалось, что этот портрет выполнен отнюдь не рукой мастера.

Он был скорее работой весьма среднего художника, может быть, ученика, который то убирал, то дорисовывал что-то в нескольких местах. Видно было, что работа давалась ему с трудом, краски ложились в несколько слоев и казались грязными.

Какую картину мужчина может держать под мешковиной в запертой комнате? Женский портрет? Но, несмотря на неумелость художника, я вполне смогла разобрать, что передо мной изображение мальчика. Очень маленького, лет пяти, не больше, хотя мне не очень удавалось определять возраст детей на глаз.

Портретисту явно плохо давались руки, да и глаза ему пришлось перерисовывать несколько раз, но в мальчике все равно что-то было.

Темные длинноватые волосы, крупный нос и некрасивое лицо, в котором тем не менее чувствовался характер. Художнику удалось передать упрямую линию подбородка, даже при том, что ему не вполне удались губы, которые в итоге вышли просто мясистым пятном.

— Кто это? — спросила я.

— Никто.

Волшебник смотрел на картину, а я — на его профиль. Какие совершенные черты. Похоже, что это его портрет. Точнее, портрет, со всеми его ошибками и смазанными местами, казался рядом с ним куда более похожим на живого человека.

Волшебник, кажется, не был расположен продолжать разговор о картине, и я спросила:

— Что же вы здесь делаете?

Он сдул с глаз прядь волос, и я заставила себя оторвать взгляд от его надутых губ. Какое-то время волшебник молча смотрел перед собой, а потом вскинул руки, словно защищаясь.

— Я пытаюсь составить лекарство… да, лекарство. От… болезни. Болезни заразной и разрушительной, поэтому лекарство необходимо срочно. Король дал нам такое задание.

— Значит, волшебницы тоже составляют лекарство?

— И им это наверняка удается гораздо лучше.

Я снова оглядела беспорядок. Подняла наугад книгу с пола, полистала. Книга показалась мне необычно тяжелой и плотной для своего размера, она стремилась за пределы своих физических границ, словно некий большой, очень большой объект пытался притвориться очень маленьким.

— Ты умеешь читать? — В голосе волшебника послышалось удивление.

Не знаю, почему меня это так рассердило. Я понимала, почему он удивился; большинство деревенских девушек не удосуживались учиться читать или писать. Точнее, никто не удосуживался учить их чтению и письму.

У них не было моего Па, любителя сказок, который, устроив у очага свое ноющее от боли тело, каждый вечер читал мне и помогал выписывать буквы, направляя мои крохотные пальчики своими грубыми руками, которые, как он их ни оттирал, всегда попахивали кровью.

Большинство считало меня неграмотной. Однако Сильвестра удивили мои способности, и меня это задело.

Я ожидала, что чародейные книги окажутся на незнакомом языке, может быть, даже с незнакомым алфавитом, но я читала написанное совершенно спокойно. Сухой научный язык, насколько я могла понять.

— Вот рецепт приворота, — заметила я. — Вы говорили, что продаете привороты. Зачем? Как-то не верится, чтобы вы нуждались в деньгах. Или… — я вспомнила про сердца, — в чем вы там берете плату.

Волшебник коротко рассмеялся:

— Нет, деньги мне почти не нужны. Я не беру платы. Но король хочет, чтобы мы приносили пользу простым людям. Он говорит — для сохранения сердечных отношений.

Я фыркнула.

— Но если человек пришел ко мне за магической помощью, значит, он в отчаянном положении. — Сильвестр снова подпер подбородок руками.

Я удивилась, расслышав в его голосе горькие нотки.

— Наверное, за волшебной помощью только от отчаяния и ходят, — заметила я.

— Не все. Иные хотят волшебства просто от жадности. Нет, когда дело касается зелья и приворотов, я — последнее средство. Я уже говорил тебе, что в смысле ворожбы ничем не лучше какой-нибудь знахарки.

— Но вы же волшебник.

Он изогнул бровь:

— Другие куда могущественнее меня.

— И поэтому есть… — Я не знала, как лучше сказать. — Поэтому вы всего один такой?

— Да, — просто согласился он. — Волшебные силы проявляются у меня… по-разному. Последствия моих заклинаний иногда бывают непредсказуемыми. Поэтому те, кому нужна волшебная помощь, приходят ко мне в самом конце, когда все остальные уже отказали.

— Что значит «непредсказуемые последствия»?

Сильвестр фыркнул:

— Именно это и значит. Иногда чары действуют, а иногда… — взмахом руки он указал на беспорядок и пролитые чернила, — не действуют. Или действуют, но не так, как надо. — Он запрокинул голову; глаза блестели неестественно ярко. — Для этого я и создан. Все должно даваться мне естественно, как дыхание. А если нет, то какая от меня польза?

Я уже готовилась задать следующий вопрос, но меня напугал стук в дверь. Испугалась я отчасти потому, что стук был неожиданным, отчасти потому, что услышала его на таком расстоянии. Меня это удивило. Сначала я решила, что мне померещилось.

— Вы слышали?

— В дверь стучат, — услужливо подсказал волшебник.

Мне почему-то стало страшно. Я свыклась и с Домом, и со своей ролью в нем; быть невидимкой оказалось удобно. И мне совершенно не хотелось снова являть себя миру.

— Кто это?

— Полагаю, тебе следует открыть, — рассеянно сказал волшебник. Он снова занялся бумагами, разложенными на столе. — Проводи гостя в тронный зал.

Ругая вполголоса избалованных волшебников, я потопала к входной двери; Дом покорно (или торопясь привести меня к гибели) укоротил коридор.

Может, это одна из волшебниц? Не знаю, что со мной будет, если я увижу кого-нибудь из волшебных делателей так близко. До сих пор я взирала на них с почтенного расстояния. А вдруг она одним только взглядом вытянет из меня остатки сердца? Хотя хуже мне вряд ли станет.

Может, и правда лучше положить всему конец, чем чахнуть в доме волшебника? Я решила рискнуть и направилась к двери. С самого своего прибытия у меня не было случая открыть этот сгусток черноты.

Когда я открыла дверь, меня оглушил хаос звуков и красок, а дневной свет резанул по глазам, словно лучший отцовский филейный нож. Я сморгнула, чтобы как следует видеть, и укрепилась духом, готовясь встретить волшебницу, однако передо мной стоял мелкий, как хорек, человечек. Он сжимал в руках кожаный кошель и, похоже, был испуган не меньше моего. Когда я взглянула на человечка, он подскочил.

— Вы кто? — спросила я.

— А вы кто? — ответил он вопросом на вопрос.

Я его понимала. В таком великолепном месте меньше всего ожидаешь увидеть особу вроде меня.

Человечек взял себя в руки и заговорил спокойнее:

— Я пришел за волшебной помощью.

— Ну да, — заметил Корнелий, который уже возник у моих ног. — Давненько я никого из них не видел.

Если до этого человечек чуть не подскочил, то теперь, услышав говорящего Корнелия, затрясся всем телом. Я открыла дверь пошире:

— Думаю, вам лучше войти.

Корнелий повел гостя в тронный зал, как некогда меня. Дом вел себя благопристойно: расположения комнат не менял, с полом шуток не шутил. Однако посетитель выглядел так, будто со всех сторон его окружали ловушки, которые только и ждали, когда он в них попадется. Я никогда не видела, чтобы человека так пугал мрачный черный коридор.

— Сюда, — сказала я, указывая на дверь тронного зала.

Человечек, казалось, был готов растечься лужицей там, где стоял.

— А вы не войдете со мной? — напряженно спросил он.

Мы с Корнелием переглянулись.

— Хорошо.

Должна признаться, мне стало любопытно. Открыв дверь, я обнаружила, что волшебник, как всегда, раскинулся на своем большом черном стуле: одной рукой жонглировал шаровыми молниями, другой подпирал подбородок.

— Ну? — нелюбезно спросил он.

— Посетитель, — доложила я.

— Где?

Я поняла, что человечек съежился у меня за спиной. Он так трясся и сжимался от страха, что я не могла разобрать, какого он роста на самом деле.

— Возьмите себя в руки, — сказала я через плечо.

Человечек просунул голову в дверь и облизал губы.

— Приветствую вас, ваша светлость, — произнес он.

Я чуть не фыркнула.

— Ну? — повторил Сильвестр. — Я занят.

— Мне нужно… снадобье, ваша светлость.

Сильвестр вздохнул. Шаровые молнии одна за другой упали в подставленную ладонь, волшебник сжал кулак, и они исчезли, испустив облачко дыма.

— Снадобье какого рода?

— Э-э… — Человечек взглянул на меня.

— Я подожду снаружи, — бросила я, вышла и закрыла за собой дверь.

Корнелий уже сидел в коридоре, аккуратно обвив передние лапы хвостом.

Наверняка человечек явился за чем-нибудь укрепляющим мужскую силу, размышляла я. Или же за снадобьем, которое избавит от нежеланного ребенка. Когда я жила в деревне, мне случалось время от времени болтать с доброй женой Тилли, и она говорила, что если кто приходит в лавку травницы через заднюю дверь, то является или за тем, или за этим. Тилли утверждала, что ничего такого не продает, но я сомневалась в ее словах.

— И часто это случается? — спросила я.

— Нет, — ответил Корнелий. — Но если уж люди приходят, то они всегда такие.

Дверь у меня за спиной распахнулась раньше, чем я ожидала, и мне пришлось убраться с дороги. Человечек, выпучив глаза, прижимал к груди бархатный мешочек с завязками; мешочек он сжимал с такой силой, что у него у него побелели костяшки.

— Закончили? — спросила я.

Он кивнул, явно утратив способность говорить. Просто стоял и смотрел на меня, пока я не сообразила: он ждет, чтобы я проводила его.

— Ах да. Сюда.

Я зашагала назад, к входной двери, но открыла ее не сразу. Костяшки посетителя все еще были белыми, как жемчужины.

Я не могла сдержать любопытства:

— О чем вы его просили?

При звуках моего голоса человечек дернулся.

— И вы здесь живете? — спросил он, пропустив вопрос мимо ушей. — Как вы это выносите?

— Что?

— Ну, вы так близко к одному из Них. — В голосе человечка слышался благоговейный страх.

— Со временем привыкаешь. — Я не собиралась выкладывать ему свою историю.

— Я их, конечно, видел, да и слышал всякое… Но когда ты совсем рядом… — Он покачал головой.

— Ну да, — сказала я не без яда в голосе.

Человечек трясущейся рукой достал кошель:

— Плата.

Я, не думая, протянула руку, ожидая услышать звяканье золотых монет. Однако в мою ладонь высыпалась целая пригоршня неприятно сморщенных сыроватых комочков, похожих на квашеный инжир.

От удивления я выругалась, и плата просыпалась на пол; человечек, метнув на меня разъяренный взгляд, опустился на колени и принялся подбирать свое приношение, прогнав Корнелия, который уже начал обнюхивать один комочек.

— Вы что! — зашипел он. — Вы хоть знаете, на что мне пришлось пойти, чтобы добыть их?

— Я даже не знаю, что это такое, — сказала я, отступая, чтобы рассмотреть получше.

— Это сердца.

— Человеческие?

— Надеюсь. Учитывая, сколько я за них отвалил. — Человечка так удивило мое невежество, что он даже перестал злиться. — Вы что, ничего о них не знаете?

Я открыла и закрыла рот, как рыба. Как ему ответить?

— Я не думала, что они такие, — выдавила я наконец. — Такие маленькие! И сморщенные!

— Ну да, они подсохли, — объяснил человечек. — Их бы, по-хорошему, еще подсушить, но пришлось принести что есть.

Невероятно. Неужели в этом городе все носят при себе мешочки с сердцами? Неужели горожане убивают друг друга? Ну и ну. Я не знала, что и думать. Как странно, что такое мощное магическое средство растрачивается на никчемные заговоры и зелья для публики. А то, что сердца могут продаваться на черном рынке, казалось мне грандиозным надувательством.

— Я-то думал, вы их кучами видите, раз здесь живете. Они же на них свое волшебство замешивают, да?

— Но… они же сами за ними ездят, — сказала я. — А не покупают. Откуда у вас столько?

Человечек озадаченно склонил голову, словно я спросила о чем-то, что всем известно.

— Я не здешняя, — объяснила я. — Приехала из деревни. Из дальней деревни.

— А-а-а. — Кажется, мое объяснение его удовлетворило. — Ну да, конечно, они сами ездят за сердцами. Но для других есть рынок, если вы знаете, где искать. Ходят слухи, что если запастись сердцами, то тоже можно колдовать, даже если ты не один из Них, но я про это ничего не знаю.

Человечек наконец собрал сердца в кошель, а кошель вручил мне. Я взвесила мешочек на ладони. Не знаю, что волшебного могло остаться в этих унылых сморщенных комочках, — но что я в этом понимаю? Может, из них еще можно что-нибудь выдоить.

— И ими можно расплатиться с волшебниками?

— Ну да. Всегда можно было. Но другие сейчас не торгуют волшебной помощью.

— Почему?

— Не знаю. — Человечек нахмурился. — В последнее время все изменилось. Все остальные мне отказали.

Да уж, Сильвестр и правда оставался последним средством.

— Что ж, удачи, — сказала я.

Человечек кивнул на прощание и пулей вылетел в дверь, торопясь убраться отсюда. Я еще раз полной грудью вдохнула соблазнительный уличный воздух, и дверь тихо закрылась. Я взглянула на отвратительный мешочек, который держала в руках.

— Что это? — спросил Корнелий. Я протянула коту мешочек, предлагая ему обнюхать сердца как следует. — По-моему, свиные, — заключил кот тоном знатока.

Я так и знала. Вернувшись в тронный зал, я обнаружила Сильвестра сидящим на троне: локти уперлись в колени, взгляд в никуда.

— Мне велели передать вам вот это. — Я протянула ему кошель со свиными сердцами.

Сильвестр едва взглянул на него.

— Они ни на что не годны. Этого дурака обвели вокруг пальца. — Он вздохнул. — Кстати. Наш гость унес последнюю порцию снадобья. Нам придется отправиться в путь.

— Отправиться в путь?

Я представила себе, как сижу радом с волшебником в великолепной карете по дороге в очередную деревню и смотрю, как он цепляет на крючок очередную, ничего не подозревающую девушку. Неужели он и правда ждет, что я отправлюсь с ним собирать сердца?

— На рынок, — пояснил он к моему облегчению.

— А зачем вам на рынок? Вы же можете все сотворить дома? Ваза с фруктами наполняется сама в мгновение ока, стоит мне подумать о яблоке.

— Есть вещи, которые сотворить волшебством невозможно. А если все же попытаешься, они утратят свою действенность.

— Например?

— Например, некоторые травы, тинктуры… Даже волшебную провизию надо время от времени заменять настоящей. Если есть одно только волшебное, то и заболеть недолго.

— Поэтому вашим приходится закупать все это в деревнях?

А я-то считала, что это просто предлог.

— Иногда.

— Но я думала, для волшебства нужны только сердца.

К моему удивлению, Сильвестру как будто стало неловко. Сотворив очередную шаровую молнию, он принялся вертеть ее в пальцах с ловкостью уличного фокусника.

— Нам нужны не только сердца, — довольно резко ответил он.

Волшебник вдруг выпрямился, одежда на нем замерцала, и не успела я оглянуться, как он уже был одет для дороги: тяжелый плащ с несколькими пелеринами, по виду кожаный, и сапоги с квадратным носом, погрубее тех, в которых он щеголял обычно. (Я заметила, что обувь — предмет его тщеславия; она обычно была самой экстравагантной частью его наряда.)

— Пойдешь со мной на рынок, — все так же отрывисто распорядился Сильвестр.

Чтобы тащить покупки, предположила я и оглядела свое платье. Да, ткань богаче любого моего деревенского наряда, но все же не для выхода в город.

Словно прочитав мои мысли, волшебник сделал движение рукой, и одежда понеслась прочь с моего тела, как кошки за мышью. Легкие наполнились металлическим запахом волшебства.

С испуганным воплем я попыталась удержать остатки ткани, чтобы прикрыться, но зря тревожилась: с той ж скоростью, с какой старая одежда соскользнула с моего тела и улетела как тень, новая вьюнком поползла по ногам; юбки, лиф — все обвилось вокруг меня, не оставив места наготе.

— Могли бы предупредить! — выпалила я.

Новое платье было бархатным, с ворсом потоньше, теплое и точно по мерке. Опустив глаза, я увидела ряд золотых пуговиц и изысканную вышивку на застежке.

Как же нелепо я, наверное, выгляжу. Дочка мясника, разодетая, как благородная дама. Единственное в Доме зеркало осталось в будуаре сестры волшебника, а мне Дом зеркал не предлагал — потому, наверное, что видеть свое отражение мне хотелось меньше всего.

Волшебник, однако, остался доволен моим видом.

— Идем, — коротко распорядился он и стремительно прошагал мимо меня в темный коридор, оставив после себя корично-медный запах.

От волшебства, от его близости у меня закружилась голова. Я последовала за ним, наступая на подол своей новой нарядной юбки.

Свежий прохладный воздух взбодрил меня, ветер доносил запахи и гул города. Я даже не понимала, какими скудными стали мои ощущения в волшебном Доме, насколько они ослабли и затуманились.

Но сейчас я отчетливо поняла: все, что производил Дом, и близко не было настоящим. Настоящее здесь, в ослепительном вонючем хаосе, который можно глотать и выплевывать с каждым вдохом и выдохом.

Волшебник с любопытством оглянулся на меня. Должно быть, я, разевавшая рот и жадно вдыхавшая воздух, походила на выброшенную на берег рыбу.

— Идем, идем! — велел Сильвестр и круто повернулся.

Я последовала за ним на некотором расстоянии, стараясь не отставать. Кажется, он это заметил, потому что замедлил шаг, отчего я стала казаться себе собачонкой, трусящей за хозяином.

Раньше мне доставлял удовольствие тот факт, что никто в этом городе меня не знает, но теперь, тащась за волшебником, я чувствовала себя иначе. Люди смотрели сначала на него, задерживаясь взглядом на прекрасном лице и великолепной одежде, а потом на меня — и глаза зевак округлялись.

От этих взглядов у меня пылали щеки, и я шла, опустив голову. Мне страшно было поднять глаза — и увидеть на чьем-нибудь лице жалость, хоть на одном лице. Я не сомневалась, что выгляжу жалко, но напоминания мне не требовались.

— Не отставай! — бросил волшебник через плечо, и я скорчила рожу ему в спину.

Наконец мы оказались на той же рыночной площади, которую я проходила, когда приехала в город. Рынок здесь, конечно, был пофасонистее, чем у нас в деревне.

Здесь имелись не только обычные мясо, рыба, овощи и цветы. Один прилавок был заставлен богато украшенными клетками, в которых сидели пернатые создания всех расцветок; другой завален собачьими ошейниками — маленькими, усыпанными блестками! Был даже прилавок с домашней утварью, украшенной знакомым лицом его величества: тарелками, кухонными полотенцами и всяким таким.

Нищих здесь и близко не было. Наверное, если они осмеливались явиться сюда, их пинком отправляли катиться вниз по холму.

Меня поразило, насколько обыденные вещи покупал волшебник: травы и порошки, скрученные коренья, был даже пучок дурно пахнущих цветов. Сильвестр неторопливо ходил от прилавка к прилавку, явно не обращая внимания на взгляды и шепотки, а я трусила за ним по пятам.

Покупки свои волшебник рассовывал по карманам плаща, и мне стало понятно, что это карманы волшебной вместительности: невозможно было упрятать в них столь серьезный запас растений, трав и мешочков со специями без того, чтобы не исказить безупречные линии костюма.

Не знаю, для чего волшебник потащил меня за собой, я ничего не несла, и он не гонял меня к прилавкам. По-моему, он просто хотел, чтобы я не доубиралась в Доме до беспамятства. Или чтобы удержать меня от дальнейших поисков, пока он на рынке и не может надзирать за мной.

Тут я услышала шепотки и заметила, как люди раздаются в стороны, чтобы дать кому-то дорогу. Желая понять, что происходит, я вытянула шею — и разглядела одну из Них. Волшебную делательницу.

Волшебник остановился как вкопанный, и я влетела ему в спину. Чтобы удержаться, мне пришлось вцепиться в кожаный плащ с пелеринами, и от теплого пряного запаха — его запаха — у меня закружилась голова.

Я сделала шаг назад, оступилась и влезла по лодыжку прямо в грязную лужу. Чудесно. Я закрыла глаза, пытаясь раздышаться и справиться с пьянящей волной обожания.

Зрелище было что надо. Волшебница с золотыми волосами, мерцавшими, как сладкое вино, в изысканном наряде и драгоценностях, ехала в нарядной двухколесной повозке, тоже разукрашенной чем-то блестящим и в завитушках. Разумеется. Тащил повозку молодой человек, высокий и угловатый, однако с жилистыми мускулистыми плечами и руками. Да и как таскать чудовищную, усыпанную каменьями повозку, не имея мускулов?

Почему волшебница не запрягла в повозку лошадь? Чтобы продемонстрировать свое могущество? Чтобы напугать? Я ожидала, что слуга будет напряженно отдуваться, таща такую тяжесть, но его лицо оставалось странно безучастным и неподвижным.

Однако больше всего меня удивило, что толпа при виде волшебницы разразилась почтительными приветствиями, ни одного наглого или грубого слова. Я не один раз услышала «Благослови вас бог!». Дома, в деревне, мы, конечно, сбегались поглазеть на волшебниц, но молча, и уж точно без радостных приветствий — мы ведь знали, что эти дамы с нами делают.

Здесь же все обстояло иначе. Дети смеялись и без страха указывали на волшебницу, мужчины и женщины смотрели на нее и улыбались не только с понятным обожанием, но и с одобрением. Я привыкла видеть, чтобы перед волшебницами преклонялись — но чтобы их любили? Это что-то новенькое.

Сильвестр даже не поднял головы.

— Там одна из ваших, — доложила я.

Он посмотрел в сторону волшебницы и без выражения сказал:

— И верно.

Волшебница тоже его заметила. Его трудно было не заметить. Она натянула вожжи — вожжи? Она надела на слугу лошадиную сбрую? — приказывая рикше остановиться. Я даже слышала, как звякнули браслеты, когда она подняла руку, как затрепетала, заискрилась, прежде чем опасть, ткань, как складки платья отозвались на движение.

Слуга остановился. Обнаженный торс блестел от пота, но лицо оставалось безучастным. Усыпанные драгоценностями вожжи тянулись к столь же богато изукрашенному хомуту; казалось, и то и другое нужно не столько для практического употребления, сколько для вида — и чтобы унизить. Но слуга если и чувствовал себя унизительно, то не подавал вида. В его глазах не было ничего живого.

Насколько я могла судить, никто в толпе не удивился и не возмутился при виде слуги, как удивились и возмутились бы у меня дома. Он тащил повозку благородной дамы — это еще ничего; но хомут и вожжи? У нас в деревне точно пошли бы разговоры.

Люди, окружавшие нас, почтительно расступились, бормоча молитвы и благословения, и разошлись по делам. Я, однако, неплохо знала людскую натуру и понимала, что они не оставили нас своим вниманием — просто отвернулись и сделали вид, что заняты покупками.

— Здравствуй, Сильвестр, — сказала волшебница.

Ее глаза скользнули по мне и слегка расширились. Я стояла лицом к лицу с волшебницей, ближе, чем когда-нибудь.

Слово «ослеплена» и близко не передавало моих чувств. Мне казалось, что я смотрю в голубое сердце огня или пробую специи, от которых пылал весь рот. Совершенство ее лица поразило меня; симметрия разъяла на части.

И неважно, кто мог скрываться за этим лицом; может быть, там, внутри, таилась самая злонамеренная, самая жадная, самая дрянная душонка; все это было совершенно неважно. Я бы все равно преклонялась перед ней. Как и прочие люди.

— Здравствуй, Кларисса, — сказал Сильвестр. Разумеется, ее должны звать Клариссой.

— Не часто я вижу тебя на рынке. — В хрустальном голосе волшебницы послышалось осуждение. — Хорошо, что ты иногда выбираешься на люди.

Я украдкой взглянула на волшебника: он явно не был в восторге от необходимости «выбираться на люди».

— Мне понадобились кое-какие травы, — сухо объяснил Сильвестр.

— Ты продал заклинание? Прекрасно! — с довольным видом проговорила Кларисса, отчего волшебник раскалился еще сильнее.

— Иди, — велел он мне.

Куда идти? Тут я сообразила, что они, конечно, хотели переговорить наедине, и залилась краской. Волшебник хотел отделаться от меня, служанки.

Стараясь унять сердечную боль, я пошла прочь, притворяясь, что мне все равно, куда идти. Заколдованная часть меня ощутила, как от ревности свело нутро, хотя Сильвестр, кажется, не особенно обрадовался встрече с волшебницей.

С другой стороны, мне дали возможность найти кого-нибудь, кто объяснит мне, где искать мое сердце. Абы к кому я обращаться не стану.

Побродив по рынку и поразмышляв, как и с кем начать этот разговор, я наконец увидела табличку, на которую наткнулась, когда только-только приехала: «Здесь Читают и Пишут Письма». За столом с табличкой сидел мужчина в очках.

Я направилась к нему, смутно соображая, что человек, имеющий дело с чернилами и бумагой, наверняка знает куда больше первого встречного. И тут поняла — ну почему это не пришло мне в голову раньше! — что могу написать письмо Па! Могу объяснить, где я и чем занимаюсь, подробнее, чем в торопливо нацарапанной записке, оставленной на кухонном столе.

— Желаешь что-нибудь прочитать? — с сомнением глядя на меня, спросил писарь, когда я приблизилась. Кажется, в изысканном наряде я меньше походила на неграмотную.

— Вы пишете письма?

— Этим и зарабатываю. — Человек в очках постучал по табличке.

— А вы сможете отправить письмо из города? Если я это письмо напишу?

— Письмо? Нет ничего проще. Написать его за тебя? — Он все еще странно посматривал на меня, словно хотел сказать что-то еще.

— Нет, с этим я сама справлюсь. Но мне понадобятся перо и бумага.

Человек в очках передал мне и то и другое, не говоря ни слова, и я опустила в его ладонь монетку. Я набросала несколько строк, объяснив Па, где обретаюсь и что служу у волшебника («просто служу», — прибавила я, подчеркнув эти слова, потому что знала, что Па встревожится). Я пообещала, что вернусь, как только смогу, черкнула имя и написала адрес.

Я боялась, что мое письмо не слишком успокоит Па. Ему, конечно, хватит ума не являться за мной к волшебнику, — это верно, но ведь мы знали, что волшебные делатели способны сотворить с человеком. То есть думали, что знаем.

— Спасибо, — сказала я.

Человек в очках сунул мое письмо в кожаную сумку, набитую бумагами. Я дождалась, пока он надежно устроит письмо, и тихо прибавила:

— Я ищу человека, который мог бы рассказать мне про волшебниц.

Человек в очках дернулся, но его лицо быстро приняло нейтральное выражение.

— О чем?

— О волшебницах. О тех… красивых дамах. Волшебных делательницах. — И я неопределенно махнула рукой в ту сторону, где Сильвестр беседовал с волшебницей.

— Волшебные Делательницы!

Я прямо-таки услышала, как заглавные буквы падают, как падают в чай два кусочка сахара.

— Что ты хочешь о них знать? — спросил писарь, все еще настороженный.

Я поколебалась, не зная, не подслушивает ли кто-нибудь и какие это может иметь последствия. Человек в очках поглядел, как я тереблю юбку, будто неотесанная деревенщина, и сжалился.

— Как тебя зовут?

— Фосс Бутчер.

— Меня зовут Бэзил. — Он вгляделся в меня и придвинулся ближе, хотя суета рынка и так приглушала наши голоса; вряд ли кто-нибудь мог бы нас услышать. — Ты хочешь знать о сердцах? — прошептал писарь.

— Я знаю, что они их забирают. Но не знаю, как это происходит и что волшебницы потом делают с сердцами.

Бэзил уставился мне за спину, словно ожидая, что из-за прилавка с фруктами вот-вот выскочит целый взвод стражников.

— А почему ты спрашиваешь? — Он придвинулся еще ближе. — Тебя зацепили?

Это что, непристойный вопрос?

— Не поняла, — призналась я.

Бэзил всмотрелся мне в лицо, словно мог прочитать его, как один из своих свитков. Честно говоря, я ужасно смутилась.

— Думаю, да, — заключил он и нацарапал что-то на бумажке. Какой-то адрес. — Приходи сюда в полночь. И лучше, чтобы тебя никто не видел.

Я подняла брови. Какой-то странный человек пишет мне адрес и велит прийти одной в полночь? Бэзил, наверное, по моему лицу понял, что́ я думаю, потому что замахал руками:

— Нет-нет, ничего непристойного или опасного. Просто наши собрания… не приветствуют.

— Кто не приветствует?

— Все они. Король. Волшебницы. Они предпочитают делать свои дела… потихоньку.

Услышав это, я приободрилась:

— Хорошо. Я подумаю.

— Держи. — Бэзил сложил бумажку и протянул ее мне.

Я хотела было развернуть ее, но он замахал на меня руками и зашипел:

— Спрячь! Спрячь!

Может, он слегка того? Вот разверну я записку в Доме, а в ней ничего, кроме бессмысленных каракулей. И все же других возможностей пока не предвиделось.

Спрятав записку в карман, я принялась бесцельно разглядывать товар, разложенный на столе; заметив штампик, я взяла его в руки. Если волшебные делатели вдруг взглянут на меня, сойду за покупательницу.

Я потрогала гладкое дерево. Рисунок напоминал любительское изображение какой-то хищной птицы — вороны или ворона. Он навел меня на мысли о тарелках в Доме волшебника и о самом волшебнике. Интересно. Возьму на память, когда буду покидать город — если смогу его покинуть.

— Продайте мне вот это, — попросила я.

Писарь завернул штампик в вощеную бумагу. Постучав себя по переносице, словно чтобы напомнить о том, что нас с ним объединяет тайна, он ушел.

Написав отцу письмо, я приободрилась. Словно протянула руку Па — и почувствовала, как его большая грубая рука берет мою ладонь. Эта мысль согрела меня и придала сил.

Я вернулась к волшебным делателям, которые, увидев меня, прервали разговор. Волшебница раскрыла было губки, словно собираясь прибавить что-то еще, но, кажется, передумала.

— Я скоро зайду, Сильвестр, — сказала она и тряхнула вожжами.

Бесчувственный слуга взялся за оглобли.

— Идем, — коротко велел Сильвестр, когда волшебница удалилась.

Он повернулся и зашагал назад, к Дому. Мне снова пришлось бежать трусцой, чтобы не отставать.

Я представляла себе, как письмо, которое я написала Па, покоится в кожаной сумке и ждет, когда почтовый дилижанс повезет его домой, в нашу деревню. Оно забрало частичку моего сердца — совсем как это сделал волшебник.