Там, где крадут сердца

Глава 6

Возница высадил меня прямо у городских ворот. Стражники в шлемах с плюмажами и в заляпанных грязью сапогах велели нам проходить. Пуговицы на их мундирах сверкали, как пятаки.

Поначалу я взирала на богато украшенную каменную кладку с подошвы холма, и она казалась мне невиданным великолепием, однако вот наша телега с грохотом проехала под аркой ворот, и я увидела навозные кучи и узкие улочки; дома клонились друг к другу, словно желавшие посплетничать соседки. Все мои восторги испарились довольно быстро.

Возница обошел телегу, чтобы помочь мне спуститься, и я по-лягушачьи спрыгнула на землю. Я снова залопотала о заболевшей тетушке, хотя к этому времени уже знала, что возница в нее не верит. Он пристально посмотрел мне в лицо из-под нависших бровей, но ни о чем не спросил. Да и какое ему было дело, сбежала ли я или влипла в скверную историю? «Ты там поосторожнее», — сказал он, и на этом все.

Я еще добрый час стряхивала с одежды приставшие сухие былинки.

Город. Город оказался вовсе не таким пугающим, как я себе представляла, но не потому, что не был громадным, шумным и вонючим, — он был и громадным, и шумным, и вонючим; он оказался столь огромен, что я стала почти невидимой. Никто не удостаивал меня и взгляда.

Я пошла вверх по холму — другой дороги я не видела, — на ходу расчесывая сыпь, оставшуюся на руках и ногах после сена и внимательно оглядывая место, в котором оказалась. В городе, по слухам, полно карманников и убийц, но в карманах у меня ничего не было, а собственную смерть я, если честно, приняла бы в то время с облегчением, так что не слишком тревожилась.

Сначала я оказалась на окраине, где явно жили люди победнее. Все дороги тянулись вверх, и если прищуриться, то можно было разглядеть далеко вверху зелень и белые стены. Король жил в замке на вершине холма, а все остальные размещались ниже, серпантином, в правильном порядке: знать и волшебницы, купцы и беднота, вплоть до нищих, которые ютились под городскими стенами.

По мере того как я взбиралась вверх, вонь сменялась ароматом фруктов, которые росли на деревьях вдоль улиц, и цветов, которые вились по каждой стене, — яркие, крупные, со множеством лепестков, они походили на женщин, надевших все лучшее сразу.

Я поднималась в гору, уставшие ноги чуть не отваливались, но веревка, захлестнутая под ребра, волокла меня вперед, словно меня тащил за руку малыш, желавший показать любимую игрушку. И чем ближе мы подходили, тем сильнее меня тянуло. Я запыхалась, отчего идти было еще тяжелее.

На полпути — там, где стояли опрятные, но маленькие дома — мне попалась мощенная камнем рыночная площадь. Я не присматривалась, что там продают, мне слишком хотелось найти волшебника, но здесь точно было больше оборок, рюшек и блесток, чем на нашем рынке. В провизии недостатка тоже как будто не было, так что я усомнилась в том, что услышала в кабаке насчет волшебных делателей и их отказа покупать провизию у крестьян.

Человек, сидевший за столом, заваленным свитками и листами бумаги и снабженным табличкой «Здесь Пишут и Читают Письма», пристально взглянул на меня поверх очков в проволочной оправе. Подойти к нему я не успела: движение, возникшее посреди площади, мгновенно обратило все в хаос. Толпа сгрудилась в центре, привлекая все новых и новых людей, желавших принять участие в разыгравшейся драме.

Как выяснилось, люди везде одинаковы: готовы отложить любые дела, лишь бы посудачить. Мне хотелось отдохнуть. Я привалилась к пересохшему каменному фонтану и стала смотреть представление.

Из толпы доносились шарканье и кряхтение. Людская масса на мгновение раздалась, и я увидела, что посредине дерутся двое мужчин. Вцепившись друг другу в плечи, каждый мерил другого взглядом; они раскраснелись и пыхтели, желая освободиться от хватки противника. Соперники были похожи на двух влюбленных, обнявшихся в танце.

Кто-то из зрителей подначивал их, кто-то умолял прекратить. Такие драмы разыгрываются у любого кабака в любой день недели. Во всяком случае, мне так казалось.

— Уки-очь! — неразборчиво выговорил опухшими губами один из дерущихся. Наверное, успел словить пару ударов.

— Аддай! — упрямился второй.

Я с интересом присмотрелась: сражение происходило из-за какого-то мелкого предмета. Один из мужиков крепко прижимал кулак к боку, не желая выпускать трофей, какой именно — я не могла разглядеть. Вокруг, загораживая мне обзор, теснилась толпа.

— Не твое! — сказал первый голосом ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

Они снова сцепились, толпа вокруг них зашумела, и тут из руки второго что-то выпало и, подпрыгивая, покатилось по булыжникам. Предмет подкатился прямо к моим ногам, словно в поисках единственного спокойного места в этом хаосе. Мне показалось, что он покачивает головой, словно говоря: «Подумайте, какая неразбериха!»

Никто, кажется, не заметил, что объект всей этой суеты сбежал. Толпа подначивала драчунов, как на боксерском поединке. Я нагнулась и подняла предмет.

Он оказался ссохшимся, как персиковая косточка, и примерно того же размера, но мягче и каким-то бесформенным. Явно маринованный или высушенный. Может, какой-то консервированный плод? Я никак не могла понять, что он мне напоминает. Когда я сжала его между пальцами, он легко смялся, а расправившись, исторг из себя облачко сухой пыли.

Я не могла взять в толк, что в нем такого важного. Никто не заметил, что предмет исчез. Но если из-за него затеяли уличную драку, то, может, я смогу сменять его на что-нибудь, что-нибудь за него выпросить или даже пустить на подкуп. Я сунула добычу в карман юбки и оглянулась. Драка посреди площади и не думала утихать.

Мне почти хотелось остаться и посмотреть, что они станут делать, когда обнаружат, что драгоценный трофей исчез, но стремление найти волшебника тянуло дальше, вверх по холму, по серпантину улиц.

Я забралась уже довольно высоко, но мне предстояло забраться еще выше. Дома в этой части города были белоснежными, со стеклами в окнах; сквозь ворота кованого чугуна я видела сады или выложенные плиткой площадки. Эти дома сменились более внушительными строениями, каменными, с воротами в два человеческих роста; увидеть, что находится за стенами, не было никакой возможности. Наверное, там хранилось нечто столь ценное, что дома сомкнулись вокруг них, стали неприступными, неприветливыми.

Я ожидала, что чем ближе к дворцу, тем величественнее и выше будут становиться дома, но они становились не только величественнее и выше — они становились все более причудливыми. Камень, покрытый белоснежной штукатуркой, сменили незнакомые мне диковинные материалы и странные цвета.

Один дом, казалось, был весь из зеркал; другой — из гладкого, матово мерцавшего зеленого камня. Один, из витражного стекла, был весь расписан птичками и листьями; другой излучал перламутровое сияние, а когда я решилась прикоснуться к стене, она подалась под моими пальцами, словно тонкая шкурка спелой сливы. Передо мной явно какие-то волшебные материалы, а значит, я все ближе к цели.

Добравшись до дома волшебника, я сразу поняла: это он. Дом был возведен из того же черного блестящего и гладкого как стекло материала, что и карета. Когда я провела рукой по стене, на черном не осталось ни одного сального отпечатка, хотя руки у меня были грязными и липкими от пота.

Что ж. Я на месте. Я на минутку присела отдышаться, съехав спиной по сверкающей стене. Прохожих здесь было немного, все шли торопливым шагом, не особенно глядя по сторонам, а уж на какую-то грязную девку и подавно, так что я отдохнула, ничего не опасаясь. Я, надо сказать, гордилась собой — добралась до города сама, а ведь подобное путешествие предпринимали очень немногие из моих односельчан.

Наконец я пришла в себя, поднялась и пошла вдоль сияющей черноты к тому, что показалось мне калиткой. Она была устроена встык со стеной — ни ручки, ни молотка; на то, что здесь есть калитка, указывала лишь тонкая линия, которая очерчивала контур.

Я бы, наверное, даже не заметила входа, если бы не насланные на меня чары, буквально вскипевшие во мне от нетерпеливого желания проникнуть внутрь. Я уже приготовилась ссадить костяшки о дверь, но при моем приближении она беззвучно приоткрылась сама — ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться внутрь.

Дверь, как оказалось, была в добрых три фута² толщиной, все из того же безликого черного камня. Я двинулась дальше в какое-то открытое пространство. Передо мной была еще одна дверь, и она вела в дом.

Волшебник страдал то ли чрезмерной любовью к черному, то ли недостатком воображения, то ли и тем и другим, потому что все здесь было черное: и плитки двора, и фонтаны (хотя вода все же обычная), и сам дом с величественной входной дверью.

Там и сям он воткнул темные драгоценные камни — не могли они удержаться от блестящего, эти волшебные делатели, — но в основном здесь царила безликая, гладкая, удушающая чернота.

Несмотря на блеск, чернота эта не обладала отражающими свойствами: нагнувшись, я не смогла увидеть в черных зеркальных плитках ни своего лица, ни даже тени. Плитки каким-то образом светились изнутри. Ну и хорошо, иначе руки сотрешь, надраивая их.

От всего этого несло волшебством — волшебством солидным, отполированным до роскошного глянца, — и мне пришло в голову, что волшебник придумал этот камень, чтобы выглядеть более мрачным и впечатляющим. Что ж, ему это удалось — во всяком случае, со мной.

Я обнаружила, что чуть ли не на цыпочках крадусь через внутренний двор к инкрустированной входной двери, от которой, словно от фасеточного глаза мухи, во все стороны исходило переливчатое сияние. Я уже говорила — они просто не могли устоять перед блестками, эти чародеи.

Входная дверь открылась передо мной так же, как дверь в стене, только она оказалась куда менее массивной. Я ожидала, что мне преградят путь стражники или, по крайней мере, чопорный дворецкий, но никого не увидела. За дверью оказалась очередная чернота, освещенная черными люстрами, но мерцал в них не огонь.

Подергивание потянуло меня в длинный коридор, и я повиновалась. Интересно, почему проникнуть в такой величественный дом так просто? Может, люди вроде меня и должны попадать сюда, как мыши в мышеловку? Наверное, все так боятся волшебных делателей, что никому и в голову не придет ограбить кого-нибудь из них. Тогда, конечно, стража не нужна.

Что-то мягкое ткнулось мне в колено, и я взвизгнула, подозревая западню, но передо мной был самый обычный кот — разумеется, черный. Кот услышал, что я иду по коридору, и решил разобраться, в чем здесь дело.

— Здравствуй, — тихо сказала я, наклоняясь и протягивая коту руку; я чувствовала себя по-дурацки. Наверное, не стоило тянуться к нему или касаться его шерсти без разрешения.

Кот подозрительно прищурился, но уже через минуту подставил мне подбородок, который я и почесала; кот покрутился рядом, после чего потрусил по коридору передо мной.

До сих пор он был единственным виденным мною в этом доме живым существом, и я была благодарна за компанию; кот бежал чуть впереди и указывал мне путь, подергивая задранным хвостом и виляя при каждом шаге маленькой кошачьей задницей.

Он мог вести меня к хозяину, на кухню, в руки судьбы, а может, уводил по ложному следу, но мне было все равно. Я просто радовалась, что мое путешествие почти окончено.

Оказалось, кот вел меня к хозяину. Дверь в конце коридора была небывало величественной и черной. Кот сел и поскребся, словно самый обычный котяра, который просит, чтобы ему открыли самую обычную дверь.

Я оглянулась на длинный коридор и без особого удивления обнаружила, что он не такой уж и длинный — до входной двери было шагов двадцать. Волшебные делатели были на этот счет очень изобретательны, и я не сомневалась, что волшебник находил немалую забаву в том, чтобы заставить своих гостей ловить ртом воздух, прежде чем постучать в дверь.

Я постучала. Кот пронзительно мяукнул и потерся о мою ногу.

— Ну? — спросил голос из-за двери.

Я не собиралась излагать свою историю через дверь, в которой не было даже замочной скважины, куда можно заглянуть. Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить кота. Тот просочился мимо меня, еще раз пронзительно мяукнув, а потом разразился мурлыканьем, словно говоря: «Премного благодарен, а дальше как знаешь».

— Ну? Кто там? Входите.

В мужском голосе слышались капризные нотки: обладатель такого голоса заслуживал затрещины. Я толкнула дверь уже посмелее и тут же пожалела об этом: присутствие волшебника подействовало на меня слишком сильно, сердце сделало перебой, и я чуть не распласталась на полу.

— Ты еще кто такая? — спросил волшебник.

В глаза мне бросился ужасный беспорядок. Везде громоздились тарелки с объедками, наполовину вылизанные кошачьим языком; костей с хрящами и корками на них было столько, что хватило бы на прокорм целому стаду поросят.

Протухшие изысканные яства, как выяснилось, воняли куда хуже протухшей простой еды. Наверное, из-за сливок и соусов. Самый черствый хлеб, самый старый сыр пахли просто черствым хлебом и старым сыром, но в этой комнате несло давно не мытыми подмышками дюжины благородных дам.

Как он может выносить этот смрад? Ведь достаточно мановения руки, волшебства, заключенного в одном украденном сердце, чтобы тарелки сделались чистыми навсегда! Я, конечно, не знала, как устроено волшебство, но что в нем толку, если с его помощью нельзя даже протереть пол.

Оторвавшись от созерцания бардака, я увидела волшебника. Он небрежно раскинулся на троне — большом, темном троне, я именно такой себе и представляла; трон был из той же сияющей, как бриллиант, черноты, что и все остальное в этом доме. Зрелище великолепное, что и говорить, но, может, ему хотелось бы подушку-другую? У него что, и кровать из той же ненормальной черноты?

Голова волшебника покоилась на сиденье; одна рука свисала, другая была закинута на спинку; ноги свешивались с подлокотника, образуя черный треугольник. Казалось, что у волшебника нет костей — как у вороньего пугала. Пока я глазела на него, он шевельнул белыми пальцами, которыми держался за спинку трона, и перстни на них заискрились.

— Я спрашиваю, кто ты такая? — повторил волшебник, не удосуживаясь повернуть ко мне голову и продолжая пялиться в потолок.

Я разглядывала его профиль — аристократический нос-клюв и четко очерченный подбородок, — запомнившийся мне еще в деревне.

Руки и ноги волшебника, походившие на брошенные кое-как камышовины, не утратили грации. Мне хотелось сосать их во рту, как палочки корицы. Хотелось прижаться щекой к его подошве; тогда я сделалась бы счастливой, такой счастливой, что могла бы умереть от счастья.

Я приблизилась, и волшебник наконец взглянул на меня повнимательнее. Воображаю, что́ он увидел: короткая, крепко сбитая фигура со спутанными с дороги рыжими косицами (из них, наверное, до сих пор торчало сено), непримечательное лицо, пухлые щеки и маленькие голубые глазки.

Еще я подумала, что его изящный волшебный нос, возможно, учуял запах несчастья, впитавшийся в меня с самого рождения, а если это несчастье испускало свет, то волшебник его еще и увидел. Хотя, если честно, мне в тот момент было все равно.

Волшебник, задрав бровь, оглядел меня с головы до ног, но боль у меня в груди почти прошла, и я даже обрадовалась, хотя попала в очень странное место и чувствовала себя неуверенно. Но пусть рассматривает меня в упор — причем приговор, без сомнения, не в мою пользу, — лишь бы эта ужасная боль прекратилась.

— Фосс, — сказала я и подумала, не прибавить ли «сударь», но решила, что волшебник этого не заслуживает — слишком много бед он мне причинил.

Мне не нравилось, как меня тянуло к нему. Чем ближе я подходила, тем ближе мне хотелось подойти. Мне казалось, что я смогу избавиться от напряжения, которым он меня одарил, только если он расстегнет собственную кожу, как накидку, и позволит мне забраться внутрь.

Волшебник опустил ноги и сел как положено, волосы колыхнулись безупречной черной волной и упали на щеки и шею. Теперь, подойдя ближе, я разглядела золотой ободок вокруг зрачков серо-голубых глаз. Я могла бы смотреть в эти глаза, забыв о еде и питье.

Странно было чувствовать все это, осознавать, что ты все это чувствуешь, и понимать, насколько смешны твои чувства.

— Фосс? Это еще что за имя?

Стервец невоспитанный, сказал бы Па. У волшебника и правда было лицо, просившее хорошей оплеухи, — равнодушное и в то же время высокомерное, как будто его абсолютно не заботило, что происходит вокруг. Он утвердил локти на коленях, оперся подбородком на руки, отчего стал похож на взирающую на мир с карниза горгулью, и уставился на меня в ожидании ответа.

Наконец я неохотно сказала:

— Цветок такой. Растет в моих краях.

Волшебник наверняка решил, что в жизни не видел ничего, что меньше походило бы на цветок. Не поспоришь. Я всегда стеснялась своего имени. Волшебник ожесточенно потер нос.

— Ты пришла за заклятием? У меня сегодня сил нет, — объявил он. — Обратись к кому-нибудь еще.

Да он смеется. На мне уже лежит одно заклятие, и оно мне совершенно ни к чему.

— Нет, — сказала я.

— Тогда зачем ты пришла?

Мне захотелось сказать: дверь у тебя не заперта и без охраны — люди наверняка то и дело входят и выходят. Я всмотрелась в серо-голубые глаза с золотистым ободком, ища признаки узнавания, но ничего не обнаружила. Я почувствовала себя оскорбленной. Ясно было, что он меня забыл.

— Чего ты хочешь? Приворот? Чтобы зачаровать любезного? — Он издевался не столько надо мной, сколько над собой, но я пока не собиралась втягивать иголки.

— Вы что, торгуете заклинаниями?

— Иногда. Я в этом смысле ничем не лучше какой-нибудь знахарки. Просто мои привороты подороже.

— Мне не нужен приворот.

Волшебник начинал терять интерес — совсем как маленький мальчик. Пощипал рукав, повертел головой, покусал ноготь и начал:

— Ну тогда…

— Я хочу наняться к вам в прислуги, — неожиданно сказала я. Слова сами выстроились у меня на языке и вылетели изо рта.

— А… Ладно.

Волшебник щелкнул пальцами. Черный кот явился, как дым.

— Кот покажет тебе, где что.

Я заморгала. Не ожидала, что он согласится так быстро, да еще не задавая вопросов.

— Ну же, давай убирайся. Я размышляю.

Я наклонилась, чтобы подобрать грязную тарелку.

— Оставь! Оставь. Потом заберешь. Иди.

Кот, воздев хвост, как знамя, двинулся к большим дверям, поглядывая через плечо — убедиться, что я не отстаю. Я распрямилась и последовала за ним, с каждым шагом, отделявшим меня от волшебника, чувствуя, что боль снова усиливается.

И все же теперь мне было в тысячу тысяч раз легче, чем в деревне. А если болеть будет не сильнее, чем когда ноет в животе, такую боль я вполне перетерплю.

Дверь открылась, как… да, как по волшебству, и кот просочился в щель. Оглянувшись один-единственный раз, я увидела, что волшебник снова раскинулся на троне и уставился в потолок, только теперь пальцы одной руки щелкали, словно в такт неслышной музыке. Имени его я не спросила.

1 фут = 30,48 см.