Там, где крадут сердца

Глава 19

Когда я снова открыла глаза, холодный утренний свет уже стал металлически-серым. Шею свело, и казалось, что голова перекосилась. Я посидела неподвижно, слушая, как погромыхивала на ходу карета, и рассеянно глядя в окно.

Точнее, мои глаза, стоило им это позволить, то и дело возвращались к лицу спящего Сильвестра, притягиваемые одновременно и заклятием, и красотой волшебника. Во сне темные лепестки под его глазами стали еще глубже, и даже веки приобрели фиолетовый оттенок, придавая лицу мертвенный вид. Прекрасное, но мертвенное лицо. Под моим взглядом веки Сильвестра слегка дрогнули. Интересно, подумала я, что ему снится.

Я отвела черную занавеску и выглянула в окно. Гниль, поразившая королевство, теперь бросалась в глаза больше, чем когда я проезжала этот приграничный городок в первый раз. Все казалось желтым и нездоровым.

Корнелий, спавший у меня на коленях, вдруг проснулся, вздыбил шерсть и зарычал — звук, какого я никогда от него не слышала. По рукам побежали мурашки. Я окончательно очнулась и села прямо. Корнелий тоже вскочил, выгнув спину.

— В чем дело? — спросила я кота.

— Не знаю, но, по-моему… что-то не так.

— Что?

Я снова выглянула в окно и поняла: надо будить волшебника. Горизонт перед нами заволокло туманом — во всяком случае, только этим словом я могла описать увиденное. Казалось, что край мира стерся, затянутый жирными изжелта-белыми испарениями. Я бы решила, что мне мерещится, если бы не явное беспокойство Корнелия.

— По-моему, мы у границы королевства, — сказала я и толкнула колено Сильвестра своим собственным, стараясь отмахнуться от пронзившей тело судороги желания.

Он проснулся. Ни бормотания, ни мутных со сна глаз, как у простых смертных; волшебник сразу приготовился действовать.

— В чем дело? — спросил он.

Я жестом указала на окно, и Сильвестр вгляделся в пейзаж. На лице отразилась тревога, отчего я забеспокоилась еще больше.

— Что это? — спросила я.

— Хм-м-м. — Вот и весь ответ.

— Очень вразумительно. Это какие-то чары? Их наслал твой отец, чтобы остановить нас?

— Не знаю.

Я представила себе, что мы сейчас заблудимся в этом страшном алчном нигде. Оно немного напоминало плесень, которая расползлась по телу Джола и убила его, в ней ощущались те же нездоровье и разложение, только плесень та была как бы живой, а висевший перед нами туман казался безликим и вялым. И это почему-то пугало еще больше.

Пусть бы лучше дорогу нам перегородило чудовище с когтями и клыками. Я представила себе, как туман подбирается к окнам кареты, давит с ужасной силой, как усиливается тупая боль. Туман не пожрет, не обескровит; он задушит ватным небытием.

— Пойду попробую узнать, что это. — Сильвестр остановил карету. — Оставайтесь здесь.

— Ладно.

Я села поглубже и прижала к себе Корнелия. В другое время он бы запротестовал, но сейчас настолько встревожился, что даже позволил гладить себя, отчего я забеспокоилась еще больше. Обычный Корнелий бросил бы на меня оскорбленный взгляд и удалился в другой угол кареты.

Сильвестр вылез из кареты, впустив порыв холодного воздуха, и снова захлопнул дверь. Я смотрела в черное хрустальное окно, как волшебник поднял высокий воротник, спрятал руки в карманы и направился к туману.

Холод высосал краски из пейзажа, и в свете раннего утра все было серым и белым, за исключением резко очерченной черной фигуры Сильвестра.

— Постой, — сказала я, вдруг выпрямляясь. — Что это там?

На дороге позади нас послышался грохот. Сначала я подумала, что это люди короля, и все мое тело напряглось, готовясь бежать, только вот убежала бы я недалеко.

Я выглянула в окно и присмотрелась внимательнее. Нет, это просто другой экипаж, он направлялся по той же дороге и, видимо, в том же направлении. Выходит, иногда люди все же выезжают за пределы королевства.

Сильвестр шагал не оглядываясь, так что иметь дело с новоприбывшими предстояло нам с Корнелием.

Приблизившись, карета замедлила ход и поравнялась с нашей. На дороге никого больше не было — из-за раннего ли часа или по другой, более зловещей причине, — так что наша карета никому не мешала и никак не перекрывала проезд.

Я открыла окно, и кучер оглядел нас с Корнелием, озадаченный тем, что в явно волшебном экипаже оказались лишь самая обычная деревенская девица и самый обычный кот. Он, наверное, не заметил Сильвестра, который расхаживал взад-вперед в нескольких сотнях ярдов³ от нас.

— Все в порядке? — спросил кучер нахмурившись. — Что-нибудь с каретой?

Одна из волшебных лошадей зафыркала ноздрями размером с обеденную тарелку, и кучер, кажется, чуть не подскочил от испуга.

— Спасибо, все в порядке, — заверила я. — Просто ненадолго остановились.

— И правильно. — Кучер, прищурившись, взглянул на горизонт. — Погода, похоже, начинает портиться.

Он еще очень мягко выразился.

— Это верно, — согласилась я. Меня раздирало любопытство, и я все-таки спросила: — Куда направляетесь?

— Я? Ну, я еду… — уверенно начал кучер, но вдруг замолчал.

— Едете… — поторопила я.

Кучер нахмурился и поскреб подбородок.

— Да, я и говорю — еду… Потому что…

Я подождала несколько секунд. Кучер напомнил мне тех немногих путешественников, что мы видели в деревне: они всегда казались заблудившимися, словно сами не знали, куда направляются. В душу начало закрадываться ужасное чувство.

— Так значит, с вами все в порядке? — снова спросил кучер. — Ну, я домой.

И он потянул вожжи, поворачивая лошадей.

— Постойте, — попросила я. — Домой, говорите? Назад по этой дороге? — И я указала себе за спину.

У кучера был растерянный вид, словно он слишком долго работал на солнцепеке и теперь плохо соображал.

— Да, домой, — повторил он. — Я просто заехал сюда, чтобы… — Кучер издал смешок. — Простите, на языке вертится.

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Спасибо, что остановились.

— Будьте осторожнее.

Кучер моргнул на нарядную карету, словно пытаясь разглядеть ее повнимательнее, потом шумно тряхнул вожжами, и лошади повернули. Весь этот разговор напомнил мне попытку побеседовать с пьяным возле деревенской таверны.

— И правда уезжает, — заметил Корнелий — он смотрел в окно, упершись передними лапами о раму.

— Как будто какая-то сила заставила его забыть, что он собирался сделать, — сказала я.

— Это волшебство. Я его чую.

Сильвестр вернулся, впустив в карету еще один порыв холодного воздуха, и устроился на заднем сиденье. От его плаща пахло льдом и соснами.

— Вряд ли туман наслали из-за нас, — начал он. — Однако отец, когда проснется, может отправить что-нибудь в погоню.

В его словах не было ничего обнадеживающего.

— Так что это за туман?

— Какие-то призраки, — почти беззаботно сказал волшебник, словно имел дело с ними каждый день. А может, так оно и было. — Они очень древние. Почти ископаемые. Всегда можно определить, сколько лет заклинанию, — есть способы. Ты же слышала, что возраст дерева определяют по годовым кольцам на пне? С заклинаниями так же. Можно рассечь его, как…

— Да, да, все верно, — перебила я. — Не обязательно все мне пересказывать.

Сильвестр покраснел.

Он, видимо, сам слегка впечатлился тем, как ловко исследовал заклинание, и обиделся, что его поторапливают.

— Я бы удивился, если бы их мог почувствовать еще кто-нибудь, кроме волшебных делателей, — продолжил он. — Их так много и они стоят так тесно, что образовали преграду. Насколько я мог измерить, туман тянется в обе стороны. Объехать его невозможно.

— Значит, он как ров с водой? — уточнила я. — И тянется вокруг всего королевства?

— Вроде того, только еще и разумный. Там каким-то образом заперты души. И эта преграда — творение моего отца, как мы и подозревали.

— Чует мое сердце: попробуешь пройти через него — и с тобой случится какая-нибудь гадость.

— Верно.

— А ты не знаешь, какие именно гадости могут случиться?

— Не могу определить в точности. Туда зашиты заклятия забвения, голода и еще обрывки чего-то, чего я не смог распознать. Зная отца, могу сказать: попытка пройти сквозь этот туман будет исключительно болезненной, а то и смертельной.

Я рассказала волшебнику про того проезжего: как он вдруг стал путаться, словно перестал понимать, что происходит. Сильвестр выслушал, сжав губы.

— Если отец не хочет, чтобы подданные покидали пределы королевства, он может насылать на них забвение и смятение — пусть держатся подальше от тумана, тогда не будут испытывать ни страха, ни беспокойства, — задумчиво проговорил он. — А если им вдруг удастся сбросить заклятие забвения, туман сам не даст двинуться дальше.

— Значит, покинуть королевство не сможет никто, — сказала я, отчасти самой себе.

Внезапно Сильвестр охнул и согнулся пополам, словно его ударили в живот.

— Что? Что такое? — крикнула я.

— Отец проснулся, — задыхаясь, проговорил он, все еще корчась; темные волосы занавесили лицо, и я не могла рассмотреть его выражения.

— Сколько времени ему понадобится, чтобы найти нас? — настойчиво спросила я.

Сильвестр поднял голову, отбросив волосы с лица. Мой ум бешено работал, пытаясь найти выход, но даже в эту минуту я не могла не восхититься тем, какими безупречными волнами волосы легли волшебнику на щеки — ему даже не пришлось приглаживать пряди.

— Не много, — сказал Сильвестр. — Надо ехать. Немедленно.

Он снова скорчился. Я машинально потянулась помочь ему, но вместо этого сжала кулаки.

— Что он с тобой делает?

— Он пока действует не в полную силу, — задыхаясь и прерывисто дыша, выговорил Сильвестр. — Но пытается дотянуться до меня.

— А он может?

— С легкостью, как только придет в себя. Он может даже убить меня на расстоянии, если только решит потратить на это неповрежденные сердца, которые у него еще остались. Если отец достаточно разозлится, так и сделает.

Я повернулась и взглянула на жуткий изменчивый туман.

— Ладно. Значит, надо ехать, не откладывая. Но как мы проберемся через туман? Пустим в ход сердце?

Мне всегда противно было думать об употреблении сердец, но теперь даже я смирилась с мыслью о том, что придется обратить одно из них в пепел, чтобы пробраться туда, куда нам надо, и исполнить задуманное. Я видела, как быстро Сильвестр и ему подобные перестают думать о сердцах как о частице живого человека и начинают смотреть на них просто как на топливо. Щепки для огня.

Волшебник покачал головой:

— Я не вижу выхода.

Я уставилась на него:

— Что значит — не видишь выхода?

— То и значит. Я не знаю, как нам одолеть препятствие невредимыми, даже с помощью волшебной силы сердец. — Он растопырил пальцы, словно показывая степень своего бессилия. — Ни одно мое заклинание не сможет провести нас сквозь туман без вреда.

— Ни одно?

— Мой отец слишком могущественный волшебник.

— Сколько сердец у нас осталось? Пусти их все в ход!

— Их не хватит.

— И что нам делать? — Я уже чуть не кричала. — Возвращаться нельзя!

— Не знаю.

— Значит, всё? Так и будем сидеть в западне, пока твой отец нас не найдет?

Во мне все бурлило. По ту сторону преграды был совершенно другой мир — мир, в котором нас ждали волшебные силы, способные исцелить мое сердце и спасти Па, — а мы не могли попасть туда.

Туман, может, и выглядел непрочным, но он мог оказаться стеной высотой в сотню миль. Если нам не удастся выбраться из него, мы погибнем. И тогда погибнут все сердца, а не только мое. И я стану еще одной жертвой королевских экспериментов.

Стоп. Королевских экспериментов. Я вспомнила, как его величество вертел в руках банку с моим сердцем. Как Кларисса говорила мне, что я особенно устойчива к магии.

— Пусти в ход мое сердце, — сказала я.

— Что?

Даже Корнелий посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Истрать на свое заклинание мое сердце.

Я достала из кармана банку, стараясь не смотреть на плескавшуюся в ней частицу себя.

— Даже если бы я и… пустил его в ход, одного недостаточно. Я не знаю, сколько понадобится сердец, чтобы разрушить такое мощное, старое и весомое заклинание, но точно больше, чем урожай за целый год.

— Все получится, — настаивала я. Во мне крепла странная уверенность, что именно это и надо сделать.

— Фосс, — мягко заспорил Сильвестр, — если даже все получится, мы же ищем того, кто сможет снова сделать твое сердце целым. А для этого тебе нужны обе половины.

— Мы пытаемся выбраться из королевства не только ради моего сердца, — сказала я. — Не только я сломана, не только меня нужно излечить. Нас много. И если твои отец и сестры не остановятся, таких людей станет еще больше. Не представляю, что́ нас ждет за пределами королевства, но там должны знать что-то, чего не знаем мы, и эти сведения спасут нас. И мы сможем привезти их сюда.

— Ты даже не знаешь наверняка, найдем ли мы что-нибудь полезное. И существует ли вообще эта целительница.

Как странно! Волшебник, кажется, упрашивал меня.

— Надо попытаться, — упрямо сказала я. — У нас получится. Я уверена.

Сильвестр пристально посмотрел на меня и перевел взгляд на банку.

— Я уверена, — повторила я. — К тому же, — я старалась говорить бодро, — я уже долго без него живу — и ничего.

— Твое сердце никогда больше не станет целым.

— Это еще неизвестно. Может, Уточная Ведьма сумеет помочь, когда мы до нее доберемся.

Волшебник вздохнул:

— Хорошо. Но я делаю это против воли.

Сильвестр взял протянутую банку. Я не почувствовала насилия над собой, мне не казалось, что происходило что-то неправильное, как когда банку держал король. Я даже почти успокоилась, видя, как мое сердце билось в руках волшебника. Может быть, это тоже было частью заклятия. Сильвестр снова вылез из кареты и зашагал к туману; на этот раз он нес мое сердце.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — заметил Корнелий.

— Я тоже.

Я снова завернулась в пушистое покрывало, и кот свернулся у меня на коленях, словно пытаясь утешить.

Не знаю, как именно Сильвестр творил заклинание. Вряд ли я бы это поняла, даже если бы он стал мне все объяснять по моей же просьбе. Это как объяснять рыбе, что такое воздух.

Снаружи ничего особенного не происходило. Мне уже случалось видеть, как Сильвестр время от времени проделывал какой-нибудь незначительный волшебный трюк, чтобы сотворить свои игрушки или огоньки. И даже для фокусов посерьезнее, происходивших у меня на глазах — когда он открывал дверь, например, — требовался всего лишь жест.

Но если Сильвестр прав и его отец действительно наложил особенно мощное и глубокое ограждающее заклятие, то разрушить его можно только силой, с какой выкорчевывают старое дерево, корни которого разрослись и превратились в город, полный улиц и закоулков.

Мы с Корнелием, прижав носы к хрустальному окну, смотрели, как высокая черная фигура Сильвестра направилась к самому краю тумана и остановилась, вскинув руки, словно волшебник пытался обнять его.

Из-за переменчивой дымки и тусклого утреннего света он казался вороном, который парил над снегом. Казалось, что туманные формы смешивались и колыхались, послушные движениям волшебника.

В одной руке Сильвестр держал банку, в которой плавало мое сердце. Я видела, как с нее паутинкой свисала тонкая серебряная цепочка. Волшебник стоял к нам спиной, и непонятно было, произносил ли он что-нибудь и какое у него выражение лица, но туман вдруг сделался белым и словно содрогнулся.

— Он что-то делает, — сказал Корнелий. — Чувствуешь?

— Нет. Ничего не чувствую.

Однако я поторопилась. Грудь свело болезненной судорогой; я охнула и завалилась назад. Корнелий отпрыгнул в сторону. Боль походила на ту, старую, от разлуки с волшебником, только еще сильнее. Может, я совершила ужасную ошибку, настояв на том, чтобы Сильвестр пустил в ход мое сердце? Может, я тем самым подписала себе смертный приговор?

— Туман рассеивается, — сообщил Корнелий. Он стоял, упершись в окно передними лапами. — Как ты себя чувствуешь?

Я не смогла даже ответить ему. Лоб покрылся испариной. Я с усилием придвинулась к окну и прижалась к стеклу; от моего теплого дыхания на нем остались круги. Сильвестр опустил руки, и я увидела, что в банке, содержавшей до этого мое сердце, осталось только золотистое масло.

— Его больше нет, — с трудом выговорила я. Дыхание понемногу восстанавливалось.

— Смотри, — сказал Корнелий.

Туман рассеивался — не полностью, но в нем все-таки открылся тоннель, через который могла проехать наша карета. Сильвестр торопливо зашагал к нам; банка раскачивалась, свисая с его руки. Он распахнул дверь.

— Фосс? Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. Боль понемногу утихала. — На секунду… кольнуло. И все.

— Ты была права. Все получилось. Но нам надо спешить. Не знаю, долго ли продержится туннель.

Застоявшиеся волшебные лошади фыркнули и по мановению руки волшебника пустились вскачь. Я почувствовала, что руки и лицо снова согреваются, и только теперь поняла, какой холод охватил меня, пока Сильвестр творил заклинание.

Волшебник пристально смотрел на меня со своего сиденья, так и держа в руках банку. Мое сердце исчезло, и на его месте крутились какие-то темные ошметки, похожие на зависший в жидкости пепел.

Лошади мчались по сотворенному нами проходу; туман нависал над нами, поднимался с обеих сторон, зловеще завиваясь по краям, словно желая пролиться в карету и растворить нас. Корнелий снова устроился, подобрав под себя передние лапы, и встревоженно заурчал.

— Как по-твоему, он очень густой? — спросила я.

— Не знаю, — с готовностью ответил Сильвестр.

Туман пузырился и шипел по краям. Я закрыла глаза, но все равно ощущала, как этот страшный туман давил на нас со всех сторон.

— На что она похожа? — спросил Сильвестр. — Сердечная боль?

— Что?

— Ты же пережила сердечную боль несколько минут назад? Когда я истратил твое сердце на заклинание?

Я открыла глаза. Кожа волшебника на фоне темной меховой оторочки плаща казалась еще бледнее — спасаясь от холода, он поднял воротник, плотно обхвативший длинную шею. Вот бы потянуться, погладить ту малость белой кожи, которая осталась видна. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться, но руки, лежавшие на коленях, все равно подрагивали, словно готовые подчиниться. Меня снова окатила горячая волна стыда.

— На ад, — ответила я, вложив в эти слова больше чувства, чем собиралась. Волшебник чуть вздернул безупречную бровь. — Как будто тебе непрерывно хочется пить, а воды тебе не дают. Как будто у тебя внутри кровоточит, и ты каждую минуту понемногу умираешь. Как будто у тебя жар, который никак не спадает.

Взгляд Сильвестра оставался твердым, но голубые глаза потемнели. Я злобно глянула в глупое, бесчувственное, прекрасное, такое любимое лицо; мне захотелось ударить его.

— А хуже всего — стыд, — закончила я.

— Хуже всего — стыд. Не невыносимая боль?

— Именно. Да, я хорошая кухарка, умелый мясник и более чем знающий счетовод. Да, я сумела уйти из своей деревни, последовала за тобой в город — почти никто из моих знакомых этого не делал…

— А еще ты убила волшебницу, — прибавил Корнелий.

— Благодарю за напоминание. И все-таки мне, с моей внешностью, унизительно, что я влюбилась в тебя — с твоей внешностью, — и это унижение хуже всякой боли. Я бы с удовольствием выбрала страдать, а не любить, если бы только могла. Лучше бы я каждый день мучилась от боли, чем любила тебя.

— С твоей внешностью? — Волшебник с изумлением смотрел на меня.

Я вспыхнула. Я зашла слишком далеко.

— Но я всегда восхищался тобой, — сказал он. — Ты…

— Вижу солнечный свет! — провозгласил Корнелий.

При всей своей наблюдательности он понятия не имел о такте. Кот был прав: мы одолели последний участок тумана, и мир снова распахнулся, яркий и полный возможностей.

1 ярд = 0,91 м.